Текст книги "Революция (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава 13

Манипуляторы остановились, замерли в исходных позициях. Камера снова стала выглядеть пустой и стерильной, будто ничего необычного в ней и не происходило. Только на экранах висела разрезанная структура – немое доказательство того, что мы имеем дело не с «узниками», а с чем-то совсем другим.

– Принято, – сухо ответил медик. – Начинаем сортировку. Критерии: степень деградации, следы интеграции, остаточные каналы связи.

– И ещё, – добавил я. – Отмечайте любые признаки того, что симбиот не был подключён к носителю. Даже косвенные.

Он кивнул. Для него это была просто ещё одна строка в протоколе. Для меня – возможная точка опоры.

Следующие вскрытия пошли быстрее. Уже без пауз, без напряжённого ожидания. Первый – полный ноль. Второй – то же самое. Третий… Баха поднял руку.

– Стоп. Подождите.

Изображение увеличилось. Внутренний узел был разрушен сильнее, чем у первого образца, но характер повреждений отличался. Не аккуратные микроразрывы, а хаотичная деформация, словно структуру «выдрали» с усилием.

– Это не штатное извлечение, – сказал он. – Если вообще можно говорить о «штатном». Тут было сопротивление. Симбиот пытался удержаться.

– То есть носитель был жив? – спросил Заг.

– Или умирал, – ответил Баха. – И симбиот не хотел его отпускать.

Я молча смотрел на галограмму. В голове постепенно складывалась неприятная картина.

– Продолжайте, – сказал я. – Идите дальше по списку.

К шестому вскрытию стало ясно: почти все погибшие симбиоты не просто «отключены». Их использовали. Подключали, эксплуатировали, а потом извлекали – грубо или аккуратно, в зависимости от задач. Контейнеры, коконы… это была тара. Упаковка для перевозки инструмента.

– СОЛМО хранили использованные симбиоты, – подвёл итог Баха.

Тишина повисла тяжёлая. Даже Заг перестал задавать вопросы.

– Хорошо, – наконец сказал я. – Теперь главное. Есть ли исключения?

Ответ пришёл не сразу.

– Есть, – медик вывел на экран другой образец. – Несколько. Очень немного. Вот этот, например.

Контур симбиота был цел. Структура – плотная, замкнутая. Следов интеграции с носителем – ноль. Ни микроканалов, ни повреждений, характерных для подключения.

– Он… новый? – уточнил я.

– Не уверен, – покачал головой Баха. – Скорее… нераспакованный. Как заводская комплектация. И он мёртв. Но умер не от извлечения.

– А от чего? – спросил Заг.

– От времени, – ответил медик. – Или от отсутствия носителя. Если ему вообще он нужен.

Я откинулся в кресле и медленно выдохнул.

– Значит так, – сказал я. – Картина меняется. Эти коконы – склад расходников. Симбиоты как интерфейс, как инструмент для работы с сетью АВАК. Использовал – снял – сложил. Или не снял. С нашими такое точно не прокатит.

– Да – Подтвердил старший медик, который кстати тоже являлся носителем симбиота – С нашими не получится. Мы исследовали и меня, и Зага, и пришли к выводу, что извлечение невозможно. Мы и оставшиеся четыре кокона полученные от ядра сканировали, те, что остались в резерве. Мне совершенно очевидно, что разница между ними в несколько этапов эволюции. Эти можно извлечь, наши нет, эти имеют меньше нейронных связей, у наших их миллионы, эти настроены как управляющие, и других функций не имеют, а наши способны на многое, вплоть до построения экзоскафандра вокруг носителя, регенерации, генерации полей и излучений. Отличий множество. Но теперь, получив образцы первого поколения кокона, и самого симбиота, получив данные о строении симбиотов, в нашей биолаборатории мы можем попытаться вырастить что-то подобное. Еще бы нам кокон от ядра вскрыть…

– Нет! – Отрезал я – Их у нас всего четыре осталось, и неизвестно, сможем ли мы получить новые. Пока я запрещаю препарировать живых. Работайте с тем, что есть, пока этот массив данных обработайте и разберитесь что к чему, а дальше посмотрим.

Я поднялся.

– Продолжаем вскрытия. Только погибшие. Живые – не трогать. Ни при каких условиях. И готовьте отдельный отчёт по тем, кто не был использован. Мне нужно понимать, чем они отличаются.

Я уже выходил из рубки, когда Федя снова дал о себе знать – коротким, резким пакетом ощущений. Интерес. Именно так можно было описать то, что я почувствовал. Сеть АВАК внимательно следила за тем, что мы делаем. И, судя по всему, начинала что-то понимать.

Отчёт по вскрытиям лёг мне на стол через двенадцать часов. Сухая выжимка фактов, графики деградации, схемы повреждений и один аккуратный, почти издевательский вывод, выделенный особо.

«Причина неудач СОЛМО при работе с трофейными симбиотами: повторное использование».

Я пролистал дальше.

Картина складывалась логичная. Симбиоты, которые СОЛМО пытались применять для перехвата и подавления сети АВАК, не были «новыми». Почти все – с остаточными следами интеграции. Нарушенные каналы, изношенные управляющие узлы, деградировавшие интерфейсные слои. Они были рабочими… когда-то. Но симбиот, как выяснилось, не был универсальным инструментом. Он подстраивался под носителя, под его биохимию, под нейронную архитектуру. И после этого – менялся необратимо.

– Проще говоря, – пояснял Баха на совещании, тыкая в диаграмму, – симбиот не «перепрошивается». Он адаптируется один раз. Потом всё. Для нового носителя он либо бесполезен, либо опасен. А чаще – и то и другое.

– Поэтому у СОЛМО всё шло через жопу, – мрачно подытожил Денис. – Они пытались засунуть изношенный интерфейс в чужую голову.

– Именно, – кивнул Баха. – Отсюда и отказы, и сбои. Симбиот не принимал нового носителя, а носитель – симбиота.

Я откинулся на спинку кресла.

– Значит, те бедолаги, которых мы вывезли из хранилища… – начал я.

– … были расходным материалом, – закончил за меня медик. – Подключили. Получили эффект. Изучили. Лабораторные мыши. Это, как если бы выдернуть сердце из груди и заставить его качать кровь в чужом теле. Не донорское сердце, а просто, первое попавшееся. Оно может поработать. Немного. Но это уже не жизнь.

В комнате повисла тишина.

– Но есть исключение, – продолжил он и вывел на галограф тот самый отдельный кокон.

Тот, который Баха с первого взгляда велел изолировать.

– Этот образец, – сказал медик, – единственный, где мы зафиксировали устойчивую биологическую активность. Низкую, но стабильную. Симбиот жив. Более того… он целостен.

Изображение увеличилось. Структура внутри кокона выглядела иначе. Не изношенной. Не «чинёной». Узлы – симметричные. Контуры – чистые. Никаких следов прежней интеграции.

– Он никогда не был подключён к носителю, – сказал Баха. – Это природный экземпляр. Исходное состояние.

– То есть… – Заг медленно выдохнул. – Это «заводская версия».

– Если уместно так говорить, – кивнул Баха. – Да. Единственный.

Я посмотрел на кокон, зависший в голографическом поле.

– Поэтому он вам не понравился? – спросил я.

– Нет, – честно ответил Баха. – Не понравился он мне потому, что он был зафиксирован по другом, на нем есть отметки, которых нет на других. Я думал, что он бракованный или поврежденный, а он оказался единственный правильный. А всё остальное – нет.

Медик добавил:

– И ещё. Судя по динамике активности, он не деградирует. Он… ждёт.

– Чего? – спросил Денис.

– Носителя, – ответил медик.

Я закрыл отчёт. Теперь всё встало на свои места. СОЛМО проиграли не потому, что симбиоты были плохими. Они проиграли потому, что пытались использовать то, что уже прожило свою единственную жизнь. Они не поняли главного: симбиот – не оружие и не модуль. Это партнёр. И второй попытки он не даёт. Я поднялся.

– Значит так. Этот кокон – под максимальную изоляцию. Без вскрытий. Без тестов. Любая активность – доклад мне лично. И никому, – я сделал паузу, – никому пусть даже не приходит в голову примерять его на живого человека. Пока мы не разберемся, как это повлияет на наше взаимодействие с АВАК.

Все молча кивнули.

Когда совещание закончилось, я остался один и ещё раз посмотрел на изображение кокона. Единственный живой. Единственный неиспользованный. Единственный, который изначально был таким, каким симбиот и должен быть.

Я долго смотрел на голограмму, пока она не погасла сама – по таймеру. Комната снова стала обычной: стол, кресло, тишина, еле слышный гул систем жизнеобеспечения. И ощущение, что мы только что заглянули не туда, куда стоило.

Федя не вмешивался. Он не комментировал, не задавал вопросов. Но я чувствовал его присутствие – как ровный фон, как внимательный взгляд из-под кожи. Всё обычно знающий про АВАК помощник не мог мне ничего подсказать, он сам не знал ответов.

Через сутки пришёл дополнительный пакет от биолаборатории. Уже не первичный анализ. Сравнение. Попытка понять, почему именно этот.

Оказалось, всё ещё проще – и страшнее.

Все «использованные» симбиоты несли в себе одинаковый маркер: след принудительной инициализации. Не подключения – именно запуска. СОЛМО не ждали, пока симбиот сам войдёт в фазу контакта. Они форсировали процесс. Давили. Подавляли собственные механизмы выбора. Симбиот подстраивался – потому что не мог иначе. А потом… ломался. Тот самый, изолированный, был другим. У него не было следов старта. Он не был активирован. Его не трогали. Его просто перевозили. И судя по всему механические руки СОЛМО до него не добрались.

Самое неприятное открытие ждало в конце отчёта.

Активность «правильного» симбиота медленно, но стабильно росла. Не экспоненциально. Не скачками. А как у живого организма в состоянии ожидания: редкие импульсы, тестирование среды, пассивное сканирование. Он ощупывал пространство вокруг себя. Не физически – информационно.

– Он чувствует АВАК, – сказал Баха. – Не напрямую. Но… откликается. Как будто узнаёт.

– И АВАК его тоже, – добавил медик. – Сеть стала вести себя иначе в зоне хранения.

Это я и сам заметил. Биотехноиды всё чаще проходили по орбитам, близким к лаборатории. Не сближаясь. Не вмешиваясь. Просто… присутствуя. Как охрана, которую никто не назначал.

Я вызвал к себе всех носителей симбиотов поздно вечером. Кира, Заг, Баха, Денис, Виктор, старший медик, два инженер, которым Денис подсадил паразита без моего разрешения. Наша маленькая группа избраных, операторов АВАК, способных общаться с сетью.

– Садитесь, – сказал я. – Есть разговор. Вы чувствовали что-нибудь… странное? – спросил я. – После нашего крайнего возвращения со свалки?

Заг задумался.

– Иногда, – медленно сказал он. – Как будто… кто-то смотрит. Не на меня. Сквозь меня. Но это не сеть АВАК. Что-то другое. Чувство иногда даже приятное, будто мама за мной приглядывает. А иногда я сам как будто на маму смотрю…

– Да, так и есть – Подтвердил медик – Это чувство медитативности, завораживающего спокойствия, известное как созерцание. Так себя ощущаешь, когда смотришь на родного человека. Испытываешь целый спектр чувств: тепло, любовь, спокойствие, гордость, нежность, а иногда и тревогу за его благополучие, сильную привязанность и желание заботиться. Как это ещё описать? Эмпатия, привязанность, комфорт, предвкушение. Желание строить общее будущее, делиться моментами и поддерживать друг друга. Это чувство индивидуально, но всегда связано с безусловной близостью и принятием – чувством, что этот человек – часть вас, и его благополучие так же важно, как и ваше собственное.

– Ну ты прям поэт, умными словами говоришь. – Хмыкнула Кира – Но я согласна, тоже так себя иногда ощущаю.

Остальные носители симбиотов подтвердили, что и их не покидают схожие ощущения. Я кивнул. Ответ был именно таким, какого я боялся.

– Я запрещу всем вам приближаться к лаборатории, – сказал я сразу. – И к складу. Это не просьба.

– Понял, – спокойно ответил Заг. – Даже вопросов задавать не буду.

– Вы думаете… – начал медик, но я его перебил.

– Да, мне пришла в голову одна мысль, от которой мне не по себе. А что, если симбиоты первого поколения не принимали какого попало носителя? Что, если они сами выбирали партнёра? И что, если этот выбор уже начался? Он нас прощупывает, решает с кем ему по пути.

Когда они ушли, я ещё раз посмотрел на карту системы Жива. Всё было под контролем. Оборона. Производство. Колония. Даже СОЛМО на какое-то время отступили. А потом я снова открыл изображение кокона. Единственный живой. Единственный неиспользованный. Единственный, который не ломали.

– Мой!

Слово вырвалось само. Я даже не сразу понял, что сказал его вслух.

Мой.

Я сидел в тишине рубки и смотрел на неподвижную схему кокона, словно она могла мне ответить. Симбиот внутри не двигался, не вспыхивал активностью, не посылал сигналов – ничего, что можно было бы зафиксировать приборами. Но ощущение принадлежности уже возникло. Не как приказ. Не как давление. А как тихое согласие, которое ещё не оформилось в решение.

Федя отреагировал сразу. Резким сбоем фона, как будто в привычной картине мира появилась новая ось координат. При этом боевой симбиот… ревновал⁈

– Не твой! – Передал он. И почти сразу следом – Пока.

– Вот это мне и не нравится, – пробормотал я. – Что он не мой… Точнее не наш Федя. И не злись, я ещё сам толком не понял, что вообще происходит.

Стмбиот мне не ответил, он вообще в последнее время был необычно молчалив, отвечая только на поставленные вопросы. Я решил пока не обращать на это внимание. Слишком короткий срок мы вместе, слишком мало знаем ещё друг о друге. Возможно это нормально, и переживать не о чем.

Я запросил журнал наблюдений по кокону за последние шесть часов. Сухие цифры, кривые, временные метки. Ничего экстраординарного. Но одна строка была выделена.

«Корреляция активности: присутствие операторов АВАК – рост фона. Отсутствие операторов – стабилизация».

– Он не реагирует на обычных людей, – тихо сказал я сам себе. – Он реагирует на нас. На носителей. На тех, кто уже связан с сетью.

Федя молчал. И это было плохим признаком.

Я дал команду усилить изоляцию лаборатории. Не энергетическую – информационную. Минимум каналов, только односторонние датчики. Никакой обратной связи. Никаких «проверок реакции». Если симбиот действительно выбирал, я не собирался ему помогать.

Но выбор, похоже, уже шёл.

Через двенадцать минут пришло автоматическое уведомление: локальная сеть АВАК изменила приоритет патрулирования. Один из биотехноидов завис на орбите лаборатории и больше не двигался, словно выполняя роль маяка или сторожевого узла. Я этого не приказывал.

– Федя, – позвал я мысленно. – Это ты?

Ответ пришёл с задержкой.

– Нет.

Вот тогда мне стало по-настоящему стремно. Симбиот первого поколения не был частью сети. Он не подчинялся АВАК. Он не подчинялся мне. Но сеть… сеть его признала. Или, по крайней мере, учла.

Я вспомнил слова медика: он ждёт. И вдруг понял – он ждал не носителя.

Он ждал контекста. Среды, где симбиоз – норма. Где партнёрство не ломают, не извлекают, не перепрошивают. Где связь – не инструмент, а состояние. СОЛМО этого не поняли. А мы… мы создали такую среду сами.

Я закрыл глаза и позволил Феде немного ослабить фильтры. Не полностью – ровно настолько, чтобы почувствовать общий фон сети. АВАК был напряжён. Сосредоточен. Как перед разговором, который может всё изменить.

– Чёрт возьми, – выдохнул я. – Мы думали, что нашли реликт. А нашли ржавую ядерную бомбу!

Если симбиот первого поколения действительно выбирал партнёра, то вопрос был уже не в том, подключать ли его. Вопрос был в другом. Что он сделает, если решит, что партнёр найден – и это не человек?

Я открыл канал экстренного совещания, но тут же закрыл его обратно. Рано. Слишком рано. Пока это только догадка. Пока – ощущение. Но одно я знал точно. Этот кокон нельзя было больше считать трофеем. Нельзя было считать ресурсом. И уж точно – нельзя было пока считать моим. Потому что если он действительно выбирал… то следующий ход будет не за мной.

Глава 14

Двадцать семь дней покоя… Мы безвылазно сидели в системе Жива, не предпринимая новых экспедиций на разведку или за трофеями. Посовещавшись со специалистами, я принял решение не форсировать события, а дать ученым и инженерам разобраться с доставшимися нам солмовскими кораблями и технологиями. Тащить в наш новый дом роботизированные боевые звездолеты, контроль над которыми старые хозяева могли перехватить в любой момент, было не безопасно. Нужно было выпотрошить захваченные информационные модули, и самое главное, мне нужно было понять, как именно можно брать под контроль управляющие хабы, наподобие нашего трофея, без самоубийственных абордажей. Да и как вообще СОЛМО принимает решение, и кто за этим всем стоит стоило бы узнать.

Колония на Мидгарде росла быстро. Процесс вошел в ту стадию, когда освоение планеты и звездной системы больше не напоминал экстремальную экспедицию, а стал рабочей рутиной.

Система Жива постепенно становилась обжитой. Орбитальные трассы вокруг планеты уплотнились, появились устойчивые коридоры движения спутников, боевых станций, орбитальных баз, доков и верфей. Наши патрули больше не летали «на ощупь» – маршруты были просчитаны, точки гравитационной стабилизации отмечены, опасные зоны прошедших боев с силами вторжения СОЛМО вынесены в справочники. Космос здесь выглядел спокойно: рассеянный свет звезды, редкие полосы пыли, слабые отражения от ледяных тел на внешних орбитах. Никакой экзотики – рабочее пространство.

Планета принимала людей без сопротивления, но и без гостеприимства. Колонистам приходилось буквально отвоевывать себе жизненное пространство у океана, расширяя и насыпая острова. Работы был непочатый край, и окружающая дикая местность только добавляла трудностей. Архипелаги вулканического происхождения, вытянутые гряды, глубокие проливы с сильными течениями. Камень тёмный, плотный, местами стекловидный. Почвы тонкие, молодые. Растительность низкая, жёсткая, цепкая – не леса, а ковры, сплетённые из узких листьев и волокон, удерживающих влагу.

Базы сначала ставили там, где проще: на ровных плато, рядом с водой, с минимальным перепадом высот. Потом начали углубляться. Появились тоннели, технические ниши, подземные хранилища. Камень хорошо держал форму, не требовал сложного крепления. Строили быстро, но без спешки. По разработанному руководителями колонистов и утвержденному мною плану. Каждое новое расширение сначала обкатывали на симуляторах, потом переносили в реальность.

АВАК участвовал молча. Не вмешивался напрямую, но оптимизировал. Боевые формы всегда сопровождали исследовательские и рабочие группы колонистов в океане, готовые в любой момент встать на защиту людей., а также продолжая активно вырезать агрессивную флору и фауну планеты, представляющую угрозу для своих новых хозяев. Это не выглядело как полноценная помощь – скорее, как корректировка окружающей среды под новые условия, что для АВАК видимо было нормой.

Орбитальная инфраструктура тоже росла. Сначала – узлы и спутники связи. Потом – сборочные фермы. Потом – полноценные доки. Корабли больше не уходили сразу после разгрузки, оставались на обслуживание. Появился запас. Появилась избыточность. Признак того, что система перестаёт быть временной.

Люди привыкали и адаптировались. Первые группы добровольцев, прошедшие через медкапсулы, под наблюдением врачей уже передвигались по поверхности планеты без дыхательных аппаратов и скафандров. Возникли расписания, маршруты прогулок, места, куда ходили «просто так». В воздухе баз постоянно висел слабый запах минералов и нагретого металла. Он стал привычным, почти домашним.

Ночью, когда планета поворачивалась тёмной стороной, небо открывалось полностью. Звёзды здесь были резкими, контрастными, без привычной дымки. Орбитальные огни станций медленно скользили по небосводу, иногда пересекались трассами транспортников. Космос не давил – он присутствовал.

Я часто смотрел на это сверху, с орбиты. Колония выглядела компактной, собранной. Никакой хаотичной застройки. Чёткие линии, логичные связки, ясная структура. Не город – система.

АВАК нас не беспокоил, глобальная сеть отгородилась от взятого людьми под свой контроль локального участка. СОЛМО больше не появлялись. Их следы постепенно вымывались из периферии внимания. Патрули работали по инерции, без напряжения. Биотехноиды занимали позиции, которые никто им явно не назначал, но которые оказывались оптимальными. Сеть держала баланс. Колония входила в фазу устойчивости.

За эти дни мы полностью восстановились. Заг пришел в свою прежнюю форму, я, Кира и Баха набрали мышечную массу. Наши симбиоты полностью завершили фазу адаптации, и стали ощущаться просто как ещё одна часть тела, или как рабочий инструмент, который всегда под рукой. Как я когда-то привык к имплантату в своей голове, так же я привык и к паразиту, что поселился в моем теле. Я расслабился, отдохнул, и видимо стал слишком беспечным, раз допустил ошибку, которая снова резко изменила эту размеренную жизнь.

В лабораторию я попал случайно. Плановый инспекционный облет строительных объектов и боевых постов, который я совершал ежедневно, сместился, один из постов сняли раньше времени из-за неисправности сенсоров разведчика, и мой маршрут оказался короче. Лаборатория, к которой я старался раньше не приближаться, оказалась рядом, и я решил проверить как там идут дела. Автоматика пропустила меня без комментариев – уровень допуска позволял. Я вошёл один, без охраны и без сопровождения, даже не сразу сообразив, что нарушаю собственный приказ.

Кокон находился в изоляционной ячейке. Визуально – без изменений. Температура, давление, фон – в пределах нормы. Я прошёл вдоль панелей, проверяя сводку на встроенном терминале, и уже собирался выходить, когда система тихо щёлкнула, фиксируя изменение режима.

Не тревога. Событие.

Активность кокона выросла сразу, скачком. Внутренние контуры перестроились, импульсы выровнялись по частоте. Лабораторный искусственный интеллект замешкался на долю секунды, затем выдал сухую строку:

«Инициация фазы контакта».

– Отмена, – сказал я вслух. – Сбросить.

Команда ушла, но не была принята. Система показала отказ без пояснений. В тот же момент Федя вышел на связь.

«Процесс запущен. Источник – не сеть».

Я остановился. Расстояние до кокона – меньше пяти метров. Галографы вокруг уже меняли раскладку, выводя диагностические данные без запроса. Симбиот внутри больше не «ждал». Он работал.

«Выбор завершен, – добавил Федя. – Фиксирую привязку».

– К кому? – спросил я, хотя ответ уже был очевиден.

– К тебе.

Я сделал шаг назад. Ещё один. Поздно. Поле внутри ячейки перестроилось, стенки кокона разошлись без механического воздействия – как будто материал просто перестал быть цельным. Структура симбиота сместилась, вытягиваясь в сторону источника сигнала. В мою сторону.

Никаких болевых эффектов. Никаких резких ощущений. Контакт прошёл тихо, почти буднично. Как подключение кабеля, который долго искал порт и наконец его нашёл. Федя резко ушёл в глубокий фон, освободив каналы.

– Совместимость подтверждена, – передала лабораторная система уже с заметной задержкой. – Вмешательство оператора отсутствует.

Симбиот первого поколения завершил активацию за восемь секунд. Без внешних команд. Без поддержки АВАК. Он встроился напрямую, минуя стандартные контуры. Фиксация прошла глубже, чем у всех известных случаев. Он жил ещё отдельно от меня, но я его уже ощущал.

Я стоял неподвижно, проверяя себя по пунктам: моторика, зрение, дыхание, реакция. Всё в норме. Чужого давления не было. Зато появилось новое – слой обработки, которого раньше не существовало. Не над Федей. Рядом.

– Он встал на уровень выше, – передал Федя спустя несколько секунд. – Я подчинён совместному протоколу. Необходимо завершить привязку, до наступления фазы деградации.

– Как завершить? – Спорил я, хотя уже знал ответ.

– Физический контакт. – Пришел ответ от моего симбиота.

– А если нет? Его можно опять отключить?

– Кокон раскрыт, до фазы деградации сто двадцать секунд. – Бесстрастно ответил симбиот – Выживание симбиота без носителя невозможно. Фаза выбора завершена. Партнёр определён.

– Твою мать! – Выругался я, мучительно думая, что же мне сейчас предпринять.

Выбора не было. Да чего там душой то кривить? Я сам этого хотел, хотел уже давно, как и все обладатели симбиотов в нашей команде. Мы обсуждали это много раз, симбиот первого поколения манил нас к себе как запотевшая рюмка водки конченных алкашей. Я не знаю с чем это сравнить. Я рванул вперёд практически сразу.

Просто пошел вперед, пользуясь своим приоритетным доступом и искин сам открыл передо мной лабораторный шлюз. Прошло всего-то пять секунд, не больше, и моя рука уже лежала на край раскрытого кокона. Материал кокона уже терял форму, переходя в полужидкое состояние. Время шло быстро, без отсчёта, без обратной связи.

Физический контакт оказался последним триггером. Старинный симбиот отреагировала мгновенно. Я даже не заметил, как он коснулся моей руки, и я понял – это часть меня. Не как паразит и не как броня – как недостающий элемент, который давно имел своё место. В тот же момент мир «переключился».

Федя отреагировал первым. Он резко поднял приоритеты, развернул защитные контуры, попытался взять процесс под контроль – и остановился. Столкновения не произошло. Старый симбиот зафиксировал новый уровень и ушёл в перестройку.

– Конфликт отсутствует, – передал он спустя долю секунды. – Иерархия изменилась. Я – подслой.

Это прозвучало почти спокойно. Без сопротивления. Без попыток спорить.

Второй симбиоз завершил фиксацию. Каналы выстроились в новую схему, где Федя оказался встроенным модулем, а не центром. Я ощутил это чётко: старый симбиот больше не был «главным интерфейсом». Он стал частью более широкой архитектуры.

Следом отреагировала сеть.

АВАК дернулся сразу по всей локальной области. Не всплеском активности – перераспределением. Биотехноиды на орбите изменили позиции, каналы связи перестроилсь, несколько автономных узлов перешли в режим ожидания без приказа. Сеть зафиксировала событие и пересчитала модель взаимодействия.

– Глобальная сеть подтверждает новый тип оператора, – сообщил Федя уже в режиме аналитики. – Прямого контроля нет. Подчинения нет. Статус: администратор.

Это было важно. Я ожидал другой реакции. Агрессии, сбоя работы сети, но АВАК не пытался вмешаться. Не пытался ограничить. Он просто учёл. Принял изменения как фактор среды.

Я проверил себя ещё раз. Тело работало штатно. Сознание ясное. Зато восприятие изменилось радикально. Пространство больше не делилось на «я» и «вне». Колония, орбита, узлы, даже дальние патрули ощущались как связанные элементы одной схемы. Не под контролем – в доступе. А ещё… Я сейчас чувствовал сеть АВАК полностью! В соседней системе есть старое ядро, ещё два в открытом космосе, в межзвёздном пространстве буквально рядом с Живой, а ещё дальше, миллионы, раскиданные по всей галактике! Прямо сейчас, в это мгновение, идут шесть тысяч пятьсот два боестолкновения с СОЛМО, погибает молодая «опухоль»… Я резко, усилием воли отключил поток информации, который начал буквально затапливать моё сознание.

– Состояние? – прохрипел я.

– Стабильное, – ответил Федя. – Новый симбиот завершил фазу интеграции. Деградации нет. Обратный процесс невозможен.

Я закрыл глаза на секунду и открыл снова.

Лаборатория выглядела прежней. Панели, свет, экраны. Только кокон исчез полностью – как отработанный носитель, выполнивший свою задачу. В системе уже формировался отчёт, но я его отключил.

С этого момента всё изменилось.

У меня больше не было «одного симбиота». Их стало два. Старый – проверенный, боевой, привычный. Новый – молчаливый, глубокий, работающий на уровне, куда раньше доступа не существовало.

АВАК это понял сразу. Сеть не отступила и не приблизилась. Она просто перестала считать меня обычным оператором, признав моё главенство. От меня не требовали решений, сеть, как и прежде действовала автономно, просто она признала случившееся как факт и моё право командовать всем, что у неё есть. И знать, все что знает она.

Доступ открылся не как поток и не как загрузка. Скорее, как снятие ограничения. Я это понял не сразу. Сначала появилась возможность спрашивать, не формулируя запрос. Достаточно было зафиксировать интерес – и слой рядом с Федей начинал работу. Старый симбиот фильтровал, отсекал избыточное, новый – раскрывал структуру.

– Уровень доступа? – спросил я.

Ответ пришёл сразу, без задержек.

– Полный, не ограниченный. Архивы сети. Исторические слои. Потерянные сегменты восстановлены по корреляции.

Это было неожиданно. АВАК никогда не отдавал целостные массивы. Даже ядра не обладали всей картиной. А теперь – картина была передо мной.

Я сел прямо на пол лаборатории, прислонившись к холодной панели, и дал команду на ограниченный вывод. Не всё сразу. Поэтапно. Иначе – перегруз.

Первым пошёл контекст. Сеть АВАК оказалась куда старше, чем считалось. Десятки миллионов лет! За это время она сменила несколько архитектур, несколько логик, несколько форм существования. Биотехноиды, ядра, опухоли – всё это были лишь текущие реализации. Инструменты, пережившие своих создателей.

И тут всплыло имя. Не в нашем понимании, а как сигнатура. Раса-инициатор. Не АВАК. И не СОЛМО. Одна цивилизация. Одна!

Высокоразвитая, распределённая, биотехногенная. Они не создавали искусственный интеллект в привычном смысле. Они создавали сети партнёрства – живые, самообучающиеся, способные к автономному развитию. АВАК был одной из таких сетей. СОЛМО – другой.

Разница между ними оказалась принципиальной.

АВАК проектировали как адаптивную среду. Инструмент колонизации новых миров. Инструмент выживания, расширения, кооперации. Сеть без центра, без жёсткой иерархии. Способную принимать новые формы жизни и встраивать их в общий контур.

СОЛМО создавали как контур управления. Сеть принятия решений, оптимизации, подавления конфликтов. Там был центр. Были уровни допуска. Были протоколы принуждения.

Именно здесь всё и сломалось.

Гражданская война.

Многовековая. Глобальная! Она началась с разницы подходов, а закончилась полной деградацией исходной цивилизации. СОЛМО пытались взять АВАК под контроль. АВАК – уйти от контроля. Конфликт вышел из-под управления, разросся, захватил производственные цепочки, репликационные узлы, системы воспроизводства самой расы.

Они уничтожили себя. Полностью.

Последние записи – фрагментарные, восстановленные по остаточным корреляциям. Планеты-колыбели выжжены. Генетические хранилища разрушены. Даже архивы культуры – утрачены. Остались только сети. Обе. Каждая – по-своему искажённая.

СОЛМО после гибели создателей продолжили действовать по последним директивам: подавление нестабильности, контроль, оптимизация любой ценой. Они превратились в машину войны, потому что других сценариев у них просто не осталось.

АВАК выбрал другой путь. Он упростился. Разошёлся. Потерял фокус. Стал средой, а не субъектом. Ждал. Адаптировался. Встраивал новые формы жизни, если те подходили по базовым критериям.