Текст книги "Кто ответит?"

Автор книги: Андрей Молчанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Он перебрался через железнодорожную насыпь, поблуждал переулками какого-то незнакомого района, поймав наконец левака.

– В центр, – сказал коротко.

– Центр большой, – последовал ответ.

– Москва, Кремль, – сказал Матерый. – Двигай.

У Манежа действительно стояла дежурная расходная машинка, – одна из самых первых криминальных халтур Толи; старенькая, но надежная. Вот на ней он и уедет на дачу. А дачу он не провалил: очень правильно себя вел, не терял головы.

И снова мелькнуло: заехать к Ивану? Нанести последний визит? Вещички кое-какие добрать, но вещички ладно, чепуха, основное – то, что так безвинно, так на виду стоит на подоконнике...

Из рапорта

...Оставив машину у подъезда дома, где проживает Прогонов В.В., объект – Монин А.М. – поднялся в квартиру последнего, откуда скрылся в неизвестном направлении по пожарной лестнице.

В целях восстановления наблюдения за объектом необходимо усилить контроль за квартирой гр. Лямзина И. З., где находятся вещи, принадлежащие гр. Монину.

ЯРОСЛАВЦЕВ

В комнате за номером шесть, куда, руководствуясь повесткой из отделения, Ярославцев зашел, сидел молодой человек в легкой спортивной куртке и джинсах и оживленно разговаривал по телефону. Узрев посетителя, человек столь же оживленно и спешно завершил разговор и представился оперативным уполномоченным Курылевым.

– Тэк-с, – начал он, скорбно изучив протянутую повестку. – Ярославцев... Неприятности у вас, товарищ... – И устремил скучающий взгляд куда-то в окно. Продолжил: – Навещали ли вы три дня назад известного вам гражданина Докукина?

– То есть? – не понял Ярославцев.

– Заходили ли вы три дня назад к гражданину Докукину домой? – внятно и медленно, будто диктант диктовал, произнес Курылев.

Ярославцев вспомнил... Действительно, существовал среди его окружения работник мясокомбината Докукин, с кем связывали его деловые отношения по мелочам быта. И три дня назад действительно заехал он к этому Докукину за своим компьютером-ноутбук, одолженным тем на время. Дверь в квартире оказалась незапертой, Ярославцев вошел, кликнул хозяина, но тот неотозвался. Компьютер между тем стоял на виду, в нише стенки. Проскучав минут пять, Ярославцев, куда-то торопившийся, решил написать записку хозяину: мол, все в порядке, технику я забрал, а дверь зря открытой держишь. И отправился восвояси, далее дожидаться Докукина не собираясь. Ну, вышел, вероятно, человек к соседям, задержался там... Уже через час Ярославцев и думать забыл об этом эпизоде. И вот...

– Ваша записочка? – Курылев вытащил из папки, лежавшей на столе, клочок бумаги.

– Моя.

– Когда, при каких обстоятельствах...

Ярославцев рассказал.

– Значит, об ограблении вам ничего не известно? – выслушав, спросил Курылев. – Квартирку-то потрясли, – сообщил он грустно. – Вот так вот. Потому и дверь открыта была. А украли ценную картину. Целенаправленно, значит.

– Но при чем здесь... – начал Ярославцев.

– А при том, – с нажимом перебил Курылев. – Странно вы как-то все объясняете, товарищ. Чудно... Я, конечно, не следователь – тот болен, я по его поручению тут с вами беседую, но чудно... Входите в чужую квартиру, не удивляясь отсутствию хозяина, тому, что дверь настежь... Берете аппаратуру...

– Так свою же аппаратуру! Старый компьютер...

– Правильно. Насчет нее состава нет...

– Спешил я, поймите!

– И доспешились. – Курылев насупился. Помолчал, крутя в пальцах авторучку. – А гражданин Докукин, между прочим, утверждает, будто на картину вы неоднократно и напряженно заглядывались и купить картину предлагали также неоднократно... Есть свидетели.

– Ну... крепостной художник, помню... Портрет девушки... милое лицо, живые глаза... Да, предлагал... и что же?

– А то, что гражданин Докукин на вас очень серьезную бочку катит, – сообщил Курылев, – полную резко негативных о вас высказываний.

И тут Ярославцев припомнил: Докукин был должен ему три тысячи. С долгом тянул год. Может, посчитал экспроприацию картины как акт погашения долга и оскорбился, накляузничал?

– Но я же не брал, клянусь! – воскликнул Ярославцев с горячностью и замолк, потрясенный нелепостью всего происходящего здесь, унизительностью обстоятельств и неимоверной их глупостью. И еще – невольным смятением своим. – Ерунда какая-то, – произнес, озлобляясь.

– Хорошенькая ерунда... – усмехнулся Курылев беззлобно. – Сейчас задержим вас из-за нее, а после посмотрим, о какой такой ерунде вы речь поведете. На работу сообщим: сидит в клетке по подозрению в...

– Доводы! – признал Ярославцев. – Потому давайте думать, согласен. Итак, картину похитили. Полагаю, и в самом деле – с прицелом и с умыслом. Значит, возвратить ее силами вашего отделения будет нелегко, так?

– Интересно излагаете, – с апатичной хитринкой в голосе произнес Курылев. – С удовольствием послушаю дальше.

– Докукина я знаю довольно поверхностно, – продолжил Ярославцев и замолчал: в памяти всплыла забавная сценка, он и Докукин едут по какому-то пустяковому дельцу на машине Докукина; заворачивают на заправку гостранспорта, и Докукин, прихватив три батона ворованной с мясокомбината колбасы, идет на переговоры с заправщицей, повергая Ярославцева в беспросветную удрученность от своей сопричастности к какому-то жалкому ливерному расхитителю.

– Знаете поверхностно, – напомнил Курылев.

– Да. Но кое-что в характере его для меня очевидно: жаден, расчетлив и, видимо, используя ситуацию, желает из меня что-нибудь да выжать. Так?

– Ну, на такие вопросы мы ответов не даем, – важно отозвался Курылев, выпятив нижнюю губу. – Но бочка катится, учтите.

– А если так: я ему компенсирую и... с концом дело! – взвинчиваясь, предложил Ярославцев. – Не до того мне, чтобы еще в склоку со всякой сволочью лезть... Пусть назначает цену.

– Героически вы! – одобрил Курылев не без удивления. – Только... дело-то не с концом! В начале дело, в периоде расследования. И закрыть его могут лишь в следственном отделе района – при отсутствии, дополняю, состава преступления или его события, что решает исключительно прокурор. Дошло? – Он пристально вгляделся в Ярославцева, как бы постигая сущность собеседника и характер его. – А может, – произнес полушепотом, опуская глаза, – у вас с Докукиным договоренность имелась о продаже картины, а? Он вам доверял, а потому и ключи у вас были... там замок чистенько вскрыт, н-да. Ну а про договоренность Докукин подзабыл или на всякий случай милицию вызвал, поскольку к вам дозвониться не сумел... А после – все утряслось. Поговорите с Докукиным, авось вспомнит чего... Следователь – женщина благожелательная... В общем, зайдите ко мне сегодня вечерком после разговора с потерпевшим.

С гудевшей от злости и досады головой Ярославцев прямо от отделения позвонил потерпевшему домой. Тот, хорошо, оказался на месте.

– Ты что же творишь, пакостник? – начал Ярославцев.

– А ты чего творишь? – донесся грубый ответ. – Чего по квартирам шастаешь?

– Короче, ищешь крайнего, на милицию не надеешься?

– Почему? – раздалось в трубке лениво. – Я заявление подал, пусть разбираются, у них служба такая.

– Но меня-то зачем приплел? Хорошо. – Ярославцев закусил губу. – Возможность договориться есть. Сколько ты хочешь за мазню?

– За старинное полотно я хочу десять тысяч долларов США. В рублевом, естественно, эквиваленте, – молвил потерпевший рассудительно и чеканно.

– Подумаю.

Он повесил трубку. А потом словно очнулся. Да о чем он заботится, в конце концов! О сохранении престижа – как бы на работе не прознали, в какое дело ненароком вляпался? Или следствия испугался? Да эти же волнения – из прошлого, из другой, навсегда другой жизни. Да, можно и на своем стоять, можно и договариваться как-то... Опер Курылев и женщина-следователь, которым выгоднее списать дело в архив, конечно же, поймут его, не поверят, что способен на такую дешевку, да оно и видно сразу, вполглаза, и играть не надо в честного и благородного: образ убедителен сам по себе. Остановись в суете, Володя. Прояви хотя бы немного уважения к собственной личности. И договариваться с хищненькой крыской Докукиным, равно как и с милицией, вынужденной охранять интересы потерпевшего, не стоит: когда-то стоило, теперь – нет. Только бы потянуть время. Вообще, конечно, некстати, ох как некстати все!

И еще раз о суете... Куда теперь-то ты собрался, мил человек? В министерство? А зачем? Инерция, да? Общественное ты все же животное, Володя, и, даже когда все законы общества для себя сломал, все-таки пытаешься им следовать, смешной человек. Другой вопрос – неудобно, ждут тебя там.

Он опустил в паз телефонного приемника еще один жетон.

– Привет старина, – произнес механически. – Как вы там без меня, не скучаете?

– Ты где? – донеслось с оттенком испуга.

– Пока – на свободе, – сказал Ярославцев грустно.

– Слушай, брось дурака валять! У нас неприятности. Тебя что, вызывали уже?

– О чем ты? – насторожился Ярославцев.

– Ну, приезжай, не по проводам же...

Разговор в министерстве подтвердил старую истину: беда не приходит одна. Сигналы были тревожны: люди в погонах начали изучать определенное передвижение определенных бюджетных средств, кое-кто из чиновников приземлился на нары следственного изолятора, но самое главное – им, Ярославцевым, интересовались.

Он вышел из министерства и вдруг заметил ту же машину, что стояла в отдалении около милиции – “москвич” с окрашенным черной нитроэмалью бампером. Совпадение?

Сел в “жигули”, тронулся с места. “Москвич” следом не поехал. Наверняка совпадение...

Соберись, подстегнул он себя. Сегодня куча дел: Джимми, Прогонов, Анна; вечером к Курылеву наведаться надо – вот же где споткнуться привелось, расскажи, не поверит никто! Или все закономерно? Если пошел поперек закона, он тебя всюду своим мечом достанет, и коли уж не поразит, то уколет. Может, и так.

И вдруг снизошло дремотное безразличие. Предстоящая кутерьма дел представилась настолько тягостной и безпощадно опустошающей душу, что ввязываться в нее он не мог просто физически. И вместо того чтобы ехать в центр, круто развернулся на сплошной линии, а после, бросая машину из ряда в ряд выверенными, с запасом, маневрами, двинулся в сторону кольцевой автодороги, за город.

В конце концов кончался быстротечный, волшебный май. И он хотел видеть, как наливается зеленью трава, ощутить запахи веселого солнечного леса, которого, вероятно, не доведется навестить уже никогда. Тюрьма пахнет цементом, затхлостью и смертью, а сытая и тихая западная жизнь... наверное, тем же самым, что и тюрьма. Для него, по крайней мере. Но этого леса там не будет, точно. Да и не до леса там.

С шоссе свернул на бетонку, проложенную через сосновый бор; въехал на пригорок, и оттуда вольготно и радостно открылась знакомая картина: излучина реки, скопление домиков за одинаково крашенным в зеленый цвет штакетником – он завез сюда и штакетник, и краску... Для всех. Вернее, Матерый по его поручению.

Дачи у него не было. Считал, не стоит вклада нервов и сил в пустое. Матерый – тот да, обстоятельно сооружал себе загородные хоромы – с бильярдной, винным погребком, облицованными мрамором каминами и бархатной мебелью – зачем только, спрашивается? И для кого? Он же, Ярославцев, купил дом в деревне – просторный, крепкий, с русской печью; перевез туда старую мебель, холодильник, утварь и тем ограничился. Правда, отдыхать здесь так и не пришлось. Дорогу помог совхозу заасфальтировать, водопровод соорудить, теплицы. Это – по личной инициативе. А после начали донимать присители: кому лесоматериалы достань, кому цемент, кому инвентарь. И доставал – соседи, как не уважить. Все – в прошлом!

Ворота он открывать не стал; остановил машину напротив ограды, прошел через калитку в сад, поднялся на крыльцо.

Дом встретил его стылой затхлостью: вымерз за зиму в шубе снега и льда, отстоял нетопленым.

Он нежно провел ладонью по гладким, словно отполированным бревнам горницы, плотно проложенным мхом.

Открыв закопченные заслонки печи, сложил шалашиком дрова, плеснул керосин из бутылки. Пламя с шипением пыхнуло; пелена дыма, качнувшись, нехотя устремилась в трубу – не ослабла тяга за зиму, не сдала печь.

Грустно стало до боли. Чего топить... да и зачем он приехал сюда? Говорят, перед смертью люди обходят дорогие им места... Правильно говорят, наверное, есть в том необходимость... А какая? Чтобы вспомнить и осознать? Пройти от истока к устью? Вновь? Отдать дань прожитому перед судом себя самого? Но к чему судиться даже и с самим собой перед обращением в ничто? Или... есть перспективы?

Он как бы осекся на этой мысли. Перспектива. Какая же перспектива у него? Сбежать, предать все, себя предать! – подставив под удар женщину, любящую его слепо, истово... И дальше? Ну, сбежит. А там, в чужедальней жизни? Приспосабливаться, химичить, прозябать паразитом с уворованным капитальцем – так ведь, так! А что остается? С повинной? А он не чувствует себя виноватым! Да, он пошел против каких-то установок, да, не хватило ума вовремя проанализировать ошибки, составить безукоризненную программу. А составил бы? Да и составил, кто бы ее утверждал и кто бы подписывал? Более благополучное и респектабельное жулье? Теперь же держи ответ! Ну, можно, конечно, подготовить блистательную речь перед высоким судом – убедительную, проникновенную... Но что сейчас у печки речь произнести, что где-то еще, разница невелика.

Прогнувшись, скрипнули половицы в сенях.

– Наше почтение! – На пороге, ухватившись натруженными пальцами за притолоку, стоял Константин – местный житель, молодой, плечистый парень.

– Привет, – выдавил Ярославцев, с трудом отрываясь от мыслей.

– А я гляжу – пропал. – Константин шагнул в избу. – Ну, думаю, завертелся, значит, в делах.

– Дела, дела, – подтвердил Ярославцев механически.

– Ну, думаю, огород вскопаю, посажу там... Ну, как в прошлом году – огурчики, помидорчики, понимаешь...

Константин согласно заключенному с Ярославцевым соглашению ухаживал за его огородом.

– Спасибо, Костя. Если какие расходы...

– Во! – Костя со скрипом почесал крепкий затылок. – Рассада, то-сё, в общем, вышел из бюджета. Поможешь?

– Сколько? – столь же механически, как и говорил, Ярославцев достал бумажник.

– Ну, замена полиэтилена на теплице, семена... Огурцы, между прочим, отборный сорт! Потом кинза эта, как заказывал... Чего ради только? Она ж вонючая, дух такой, аж...

– Спасибо, Костя. Сколько?

– На стольник баксов за все про все потянет, верняк! – выпалил Костя с торопливой убежденностью.

– Сто долларов, – Ярославцев положил на стол деньги. Подумал: “Баксов... Нахватался же!”

– Премного благодарствуем. – Деньги исчезли в Костиной телогрейке. – Да, бензинчик тут есть по дешевке... – Он смущенно закряхтел. Смотри, я б договорился... А то туда-сюда, ездишь как заведенный, а тут вроде за полцены...

– Ворованный?

– А? Ну... естественно, не свой же, ты даешь! Не, ну цены заделали, да? Будто у нас расстояния, как в Монте-Карло каком!

– Не надо, Костя, На бензине не сэкономишь. Мазаться... в канистры переливать... противно. Да и канистр нет.

– Ну... – Костя помялся, подыскивая предмет для дальнейшего разговора. – Это... Вообще-то дело тут есть... Насчет ботаники всякой... Вот... марихуана эта, да? Она ж, коли с умом взяться, и у нас вырастет, как считаешь? – Костя присел на скамью.

– Не понял...

– Ну... Ты мужик свой, я с тобой потому по-искреннему... В городе этот самосад со свистом идет! У каждого сопляка в кармане... Ну, я и прикинул...

– Ага. Почему бы не использовать свои агрономические таланты, так? – откликнулся Ярославцев.

– Ну а чего? Это ж – курево... Ну, балдеют с него, велика беда... Но вот бы где парочку саженцев надыбать... А?

Ярославцев почувствовал запойную какую-то усталость. О чем говорит этот человечек? О чем?! Ведь был же парень как парень. Щедрый, работящий, любящий землю и крестьянское дело. А кто сейчас? Хам, рвач, сволочь! А кто сделал его таким? Ты, Ярославцев, ты! Платил, не считая денег, Косте за мелкие услуги и за восхищение его перед интеллектом твоим, широтой и возможностями... Да еще и учил его, но не как хозяйство вести, а как дензнаки заколачивать. Бросил после такой науки Костя трактор и, отстроив теплицы, растит не помидоры-огурцы для города, – невыгодно, а тюльпанчики для рынка! А теперь и к марихуане подбирается... Корову продал – на кой корова, когда у соседней бабки молока взять можно, а тюльпанчики куда меньше времени отнимут, чем рогатые да хвостатые. А уж наркотик... Знай считай барыши... А на молочко хватит...

– Из бюджета, значит, вышел, – вздохнул Ярославцев.

– Ну да! То-сё, баба шубу купила... из норки. Ну, как насчет...

– Я даже не знаю, как эта гадость выглядит, – ответил Ярославцев. – Но знаю другое: лучше выбрось из головы свои забористые идеи. В том смысле, что с ними очутишься за забором... – Он демонстративно отвернулся от подонка, отдернул занавеску, поглядел в окно. Мыча, вдоль деревни шли на дневную дойку коровы, разбредаясь по дворам. В деревне было тихо, солнечно и как-то по-особенному уютно. И еще: мудро. Раздражал только деловито бормочущий голосок Кости.

– Так что тут с тебя тоже причитается, – донеслось до Ярославцева.

– Ну, запиши в долг. – Он не отрывался от окна. – Поливай грядки. Счет оплатим.

Дальнейшие слова Константина Ярославцев уже не воспринимал. Он был захвачен иным: видом этой деревенской улицы, ее вековой тишью и убогой красотой, таившей в себе некую непознанную тайну... Но почему убога она? Почему покосились дома? Почему кривыми жердями отгорожены усадьбы? Отчего смертной тоской вырождения веет? Не так все надо! Не так! Не так...

И вспомнились предместья Праги и Берлина, Брюсселя и Лондона: просторные коттеджи, где каждый цементный шов к кладке выверен до миллиметра, где за фасадом ощущался простор интерьера; где, наконец, вспоминалось о больших городах как о чем-то весьма непривлекательном... Малые страны? Уклад другой? Культура? И в этом дело. Но главное – в инерции страны-гиганта и в торопливости ее скроить что-то и якобы, и, конечно, в безудержной алчности власть предержащих.

Так размышлял он, подъезжая к городу, немыслимо разросшемуся в одинаковости белых коробок зданий на пустырях. И снова подумал: уеду. Вольюсь в жующее стадо среднего достатка... И приветик? Все?

Решение полыхнуло зарницей, высветив в кромешной тьме безнадежности единственно для него приемлемое.

Сначала он усомнился, но сомнение растаяло, не успев окрепнуть. И тут же выстроился план: несомненный, однозначный.

Из первого же телефона-автомата он позвонил Анне. Сказал:

– Слушай внимательно. То, что я говорил, – бред. Полный бред! Не делай глупостей, поняла? И... прости меня. Тогда я был... сумасшедшим.

Она обрадовалась, пыталась что-то выяснить, уточнить, но он оборвал поток ее слов и эмоций:

– Я спешу. Извини. Звонков в ближайшее время не ожидай. – И повесил трубку.

Задумался. “Москвич”... Неужели... началось? Или – продолжается? А если – попросту мерещится? Нет, будем считать – началось. И продолжается!

Он нанес три визита. Три бесполезных, пустых визита к серьезным людям. Выпил пять чашек кофе и поболтал о пустяках. Так было надо.

Вечером, как условливался с Курылевым, заехал в отделение.

– А-а, вы... – поднял тот на него равнодушные, но в глубине чем-то обеспокоенные глаза. – Ну как? Говорили с Докукиным?

– Пробовал, – сказал Ярославцев. – В принципе он не против... – Замолчал, выжидая, что ответит оперуполномоченный.

Покрутив вокруг да около, оперуполномоченный заявил, что в невиновность Ярославцева верит, с Докукиным более никаких переговоров вести не стоит, вора они найдут и, когда возникнет необходимость, его, Ярославцева, вызовут.

Выйдя из отделения, Ярославцев сказал сам себе:

– Кажется, продолжается и давно... А вот когда все-таки началось? И когда кончится?

Из материалов инспекции по личному составу

...Таким образом, показания гр. Докукина на гр. Ярославцева носят характер явного шантажа с целью получения денег за похищенную неизвестными лицами картину, что, однако, не принимается во внимание оперативным уполномоченным Курылевым С.Д., работающим по данному факту квартирной кражи. Курылев С. Д. предупрежден о служебной ответственности в случае недобросовестного ведения оперативно-розыскных мероприятий.

МАТЕРЫЙ

Дачу новым ее владельцам передавали вдвоем с колченогим Акимычем. Законный уже хозяин – издатель – стеснительно предлагал отобедать, затем, спохватываясь, выспрашивал упущенные подробности относительно эксплуатации отопительной системы и водопровода, после снова возвращался к предложению перекусить в честь, так сказать...

Жена издателя, без колебаний осознавшая вступление в права собственности, вела себя иначе: подчеркнуто отчужденно, обеда не предлагала и к общению не стремилась.

– Достал ты ее ценой, – гляда на нее, шепнул Акимыч Матерому.

Тот снисходительно усмехнулся.

Наскоро попрощавшись с покупателями, сели в машину, и вот в последний раз мелькнула за ветвями яблонь знакомая крыша.

– На квартиру-то меня подбросишь? – спросил Акимыч, жавшийся на заднем сиденье к своему скарбу – двум потертым чемоданам и холщовому мешку с одеждой.

Матерый мимолетно обернулся в сторону старика.

– Акимыч... друг! – сказал с чувством. – Есть просьба. Не хочу тебя подставлять... сам еле вроде ушел от ментозавров, чтоб они повымерли... Но кой-чего в городе осталось. На одной квартиренции. Просто жаль терять, Акимыч.

– А квартиренция простреливается? – ожесточенно проскрипел старик.

– Вот не знаю... Телефон у соседа молчит, а почему?.. Вдруг уехал, вдруг запой... Ваней его кличут, соседа. А задача, Акимыч, такая. Дам я тебе ключики, войдешь в квартирку, если Ваню застанешь, скажи: просил тебе Матерый передать, что все барахло в коробках твое, Ваня, в подарок. А если нет там Вани, а другие люди околачиваются, скажешь: человек на улице за бутылку намылил меня вернуть ключи хозяину.

– Как лысого причесывать – не учи, – огрызнулся Акимыч.

– Прости, родной, – Матерый засмеялся. Ему в самом деле было весело и отдохновенно, будто все предыдущую жизнь выделывал он какую-то затейливую, изматывающую работу, а теперь – конец работе, ну разве часок еще последний остался, а там, дальше – долгий век беспечности, свободы и солнца. – Войдешь в комнатку, – продолжил. – На подоконнике – кактус. А возле кактуса – леечка. Маленькая, пластмассовая... Худая – по шву разошлась... Моя фирма делала, – цокнул языком, припомнив. – Возьмешь ты леечку, бросишь ее в пакетик, а после поблуждаешь по городу, отрываясь от возможного...

– Камушки в леечке? – спросил старик. – В пластмассу заварил? Ясно... Боюсь: стар я стал...

– Акимыч... Сделай, родной. Я бы тебе леечку на сохранение оставил, но чего уж – давай откровенно: не двадцать тебе годиков... А я в этот город теперь ни ногой, сукой буду. На риск, думаешь, толкаю? Есть такой момент, да. Но так он всегда есть – вон на машинке сейчас катим, а колесико вдруг да отскочи...

– Тьфу, дьявол, типун тебе... – заерзал старик.

Матерый вновь рассмеялся. Громко и чистосердечно, аж в легких захолонуло – отдохнуть надо, к морю надо, ветрами солеными отдышаться...

Море. Вспомнил, как еще мальчишкой после колоний, барачных ночей, заборов в колючей проволоке с бастионами вышек вернулся к морю. В каком-то давнем июле, вошел в искрящуюся золотом лазурь воды – в одежде, в ботинках. И погладил море... Как старого, верного пса у дома, к которому вернулся из скитаний, боли, тьмы. Море! Сколько же веков он не видел его!.. Вот на Каспии был недавно, а не видел. Сутолока, царящая вокруг, мешала, людишки, дела, разговоры-беседы. А где-то вдалеке, декорацией, синь... Из которой денежки качались в виде балыков и икорки.

– Ну а коли засыплюсь? – спросил старик осторожно.

– Да тебе-то что? – отмахнулся Матерый. – Криминала на тебе никакого. И по-моему, – посерьезнел он, – чисто там. Вчера проезжал – чисто. Знак на подъезде в случае провала должен быть: меловая черта. Ан – нет черты.

– Э-э, где наша не пропадала! – согласился Акимыч. – Только домой сначала давай, барахло сброшу.

Матерый кивнул, сосредоточенно насвистывая разухабистый мотивчик.

Через три часа на условленном месте Акимыч вручил ему заветную леечку.

– Квартира пустая, никого, – доложился старик. – Ну, взял вот... А после по городу до седьмого пота петлял, аки лис от гончей стаи. Но вроде от страху петлял, не от нужды.

– Спасибо, Акимыч. – Матерый стиснул его плечо. – Не поминай лихом. Будет судьба – свидимся.

– Да уж... простились, Лешка! – Старик толкнул дверь машины. – Чего там... Осторожно езжай только, спеши в меру. Далеко ведь собрался, знаю...

Матерый проводил его взглядом – старого, хромого, такого одинокого в оживленно спешащей, обтекающей его толпе.

Прощай, непутевое детство... Прощай, Акимыч!

А теперь – уходи прочь, пролетай за стеклом город-капкан, город страха и тягостных будней, город-кошмар – да, ты вернешься еще в снах и не раз заставишь вскочить среди ночи с постели с испуганно бьющимся, как птица в силках, сердцем.

На выезде из города у поста ГАИ стояло пять машин – видимо, шла какая-то проверка. Двое инспекторов на обочине пристально высматривали в потоке транспорта одним им только ведомые цели.

Пронесет? Нет. Лейтенант указал жезлом – принять вправо! Матерый стиснул зубы. Город, город, ты не хочешь выпустить меня, ты издеваешься надо мной, выкручивая, выдирая последние нервы. Отстегнул ремень безопасности, сунул палец под куртку, привычным движением спустив предохранитель с “парабеллума”. Некстати вспомнился перевод названия пистолета: “готовься к войне”.

– Ваши документы... – козырнул лейтенант. Принял водительское удостоверение и техпаспорт, бегло просмотрел их. Вернул. – Идите на пост, отметьтесь, – буркнул, отворачиваясь.

– Зачем? Не ночь же...

– Идите на пост, отметьтесь, – раздраженно повторил инспектор. – Ночь, день... какая разница? – И вновь отвел в сторону жезл, останавливая другую машину.

Ну, гады! Матерый прошел в стеклянный куб помещения, осмотрелся – коротко и чутко: двое, очевидно, водители, стояли за спиной капитана, сидевшего возле пульта и переписывающего их данные из документов в журнал.

Трое сержантов толклись посередине, обсуждая со смешками и прибаутками какой-то эпизод из служебной практики. Еще один – пожилой, в штатском, но, по всему чувствовалось, не гаишник, опер – битый, опытный, сидел на стуле в углу, бегло листая какую-то брошюрку.

Больно, невыносимо больно кольнуло в груди... Что-то горячее медленно обволокло сердце, прошибло потом. Но не это занимало Матерого, другое: в том, как стояли и сидели здесь люди, в том, как беседовали, возились с бумажками, открыл он голую, беспощадную схему.

– Вы тоже с документами? Давайте... – едва обернувшись в его сторону, произнес капитан, оторвавшись от журнала.

Вот пальцы капитана, вот коснулись они серой книжечки техпаспорта, а вот его, Матерого, кисть, а к ней стремительно приближается ловко выпорхнувшая из рукава одного из “водителей” клешня наручника...

Он видел все происходящее в каком-то замедленном, ватном темпе, и точно так же неторопливо и густо окутывала сердце жгучая, скручивающая волна.

А после время сделало резкий скачок и словно пустилось в галоп.

Щелк – наручник плотно охватил запястье. Малиционеры разом бросились на Матерого сзади, “водители” повисли на руках.

– Черта с два... – прохрипел он, наливая все мышцы не силой, уходящей уже, сломленной, – ненавистью.

Обвиснув на “водителях”, ударил ногами сержантов, целя каблуками в переносицы. Двое рухнули. Капитан за столом выхватил пистолет из кобуры, потянул затвор, но капитан Матерого не пугал: пока еще успеет пальнуть... Локтями отбился от сержантов, настырно устремленных к нему, не то угрожавших, не то увещевавших. Или увещевал то, пожилой, главный? Мир потерял все звуки. Матерый бил резко, беспощадно и точно; бил своих коварных врагов, но они неотвязно цеплялись и цеплялись, а ненависть уходила и уходила, лишая его всех шансов, и в груди уже была какая-то холодная, погасшая пустота, будто вырвали оттуда все начисто и теперь, ничего, кроме зиявшей пустоты, там не существовало.

И вдруг в сумятице лиц, рук, милицейских погон он отчетливо, как в фокусе, различил лицо пожилого – жесткое, неумолимое. Он, пожилой, наверняка и рассчитал, как его, Матерого, брать, чтобы все чисто произошло, без зазоринки; – он – главный волкодав.

Последним усилием сбросив с себя тяжкую, пригибающую к полу массу, он перекатился к стене и, изловчившись, выхватил “парабеллум”.

Мир окончательно сузился. Ныне в нем было лишь напряженное лицо главного врага, мушка и неуловимо дрогнувший от выстрела ствол оружия. И мысли: вот вам – хитрые, организованные овчарки, идущие по следу, истребляющие меня – санитара этого стада, выгоняющие неизменно на флажки закона, не дающего ни двигаться, ни дышать, ни жить... Мне! Да, пусть только мне, но я тоже целый мир, тоже! И стреляю сейчас в ваш мир – всегда меня изгонявший и не приемлющий мой...

А после ничего не стало.

Из рапортов

Успешное наблюдение за лицом, навестившим квартиру Лямзина И.З., позволило вновь выйти на Монина А.М., пытавшегося скрыться из города. При задержании Монин А.М. оказал вооруженное сопротивление. Начальник оперативно-розыскной бригады убит, двое оперативных уполномоченных госпитализированы с тяжкими телесными повреждениями. Монин А.М. скончался на месте задержания. Смерть, по заключению судебно-медицинской экспертизы, произошла от обширного инфаркта миокарда.

...Установлено: гр. Ярославцев В.И. приобрел авиабилет по маршруту Москва – Лондон. Объект вел переговоры о беспрепятственном перемещении через Государственную границу своего багажа с ответственным работником таможни аэропорта Шереметьево-2.

Задержание гр. Ярославцева в настоящее время считаю нецелесообразным, так как, во-первых, объекту перспективно предоставить возможности сбора материальных ценностей, а во-вторых, следует провести операцию по разоблачению коррумпированных лиц из таможенного персонала аэропорта, оказывающих содействие объекту в перемещении им контрабандных ценностей.

Из магнитной записи допроса Прогонова В.В.

– Виктор Вольдемарович, вам предъявляются бланки обнаруженных у гражданина Монина паспортов, водительских документов, фальшивых печатей.

– Любопытно, но никакого отношения к данным предметам...

– Каковы ваши отношения с Мониным?

– Ну... просил несколько раз за бутылку-другую расчистить не представляющие художественного интереса иконки... На чай заходил, побеседовать об искусстве...

– Гражданин Прогонов, знакомо ли вам понятие: измена Родине?

– Никогда...

– Значит, вы добросовестно заблуждаетесь. Возьму на себя труд повысить ваш уровень правовых знаний. Так вот. Недавно вас посетил некто Ярославцев...