Текст книги "Кто ответит?"

Автор книги: Андрей Молчанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

– Не пахнет там морем, – отрезал Матерый.

– Да? Ну, как бы там ни было, туда не спеши. Паниковать не стоит. Нам надо завершить массу дел.

– То есть ты считаешь, не все еще...

– Погоди. – Хозяин встал, прошел в коридор, настороженно прислушался. -Тише, жена спит... Я считаю, в бега подаваться рано. Худо-бедно, но превентивные меры всяк по-своему мы продумали. Их надо попросту укрепить тем, что диктует ситуация. Спросишь, почему именно так рассуждаю? Потому что бежать – стыдно. Мы ведь феномен политический, хотя и с уголовным оттенком... А знаешь, в чем ошибка наша? Не верили мы в перемены, лгали себе: приближаем их, а сами отодвигали... А наступили перемены, мы, как символ всех прошлых заблуждений, и выявились. Лично же моя ошибка – не с теми дело начал, не то дело и не так. Теперь – реалии: есть бандиты – ты да я, пытающиеся избежать возмездия. Каким образом? Надо методично сжигать за собой мосты... Все не скроешь, но хотя бы истинные масштабы...

– Сжигать! Огня не хватит! – вырвалось у Матерого.

– Да, – кивнул Ярославцев. – За каждым из нас тянется шлейф, сотканный из забытых нами мелочей, которым мы и внимания не уделяли. А Лев... знал тех, с кем мы встречались каждодневно. То есть умный следователь выйдет на нас обязательно. Но ошибки бывают и у умных. И счастье бывает у дураков... Улыбнется оно – езжай в свой секретный домик спокойно и чинно, а я тоже что-нибудь себе придумаю. Новое, скажем, занятие. Но сначала закроем все точки, где Лева как-то фигурировал...

– Известные нам точки, – поправил Матерый.

– Через Леву, – продолжал Ярославцев, – должны выйти на тебя. Наверняка без хитростей: пожалуют на место постоянной прописки...

– Сосед предупредит... И на другом месте жительства Ваня твой тебе стукнет, – усмехнулся Матерый.

– Вот и чудесно. А на даче как? Чисто?

– О даче знаешь только ты.

– Значит, будет с кого спросить... – Ярославцев рассмеялся – нервно, принужденно: щека еще долго подергивалась, словно в болезненном тике.

– Ну а закрыть точки? – спросил Матерый. – Как? Подъехать и распорядиться об окончании всех дел?

– Надо пустить машину хотя бы на холостые обороты... – убежденно сказал Ярославцев. – Ясно?

– Теория, идеализм, – покривился Матерый. – Ну да иного не дано. Скажи, – спросил, – а чего ты за привычное цепляешься? Семьей дорожишь? У тебя же все... прожитое, в золу обращенное. И семья и работа. Тебе все заново надо. Это мне – на покой. А тебе – заново. Потому что есть еще порох... И другой вопрос: ты ж как поп был, проповедуя еще в затхлые коммунистические времена идейность мероприятий наших... Неужто и впрямь в нее верил? Или просто утвердиться хотел, когда за бортом оказался и в одиночку за кораблем поплыл?

– В одиночку?

– Ну, я с тобой рядом барахтался...

– Ты? Ты – с другого корабля. С разбитой паритской бригантины. Разбитой еще в архаическом прошлом.

– Так или иначе, – сказал Матерый, – на борт нас не подняли. В кильватере мы гребли, а сейчас новая команда винтовки неспешно чистит, чтобы и кильватер тоже свободен был... – Помедлил. – А в принципе все закономерно. И что с ворьем ты связался, и что ворью уподобился. Думаешь, нет? А ты бы сейчас себя со стороны послушал. А уж если показать тебя сегодняшнего тебе вчерашнему... у-у! – кошмарный сон. Но и смешной кое в чем: хотел ты один корабль на плаву удержать, будучи за бортом...

– Да не за бортом, – протянул Ярославцев раздраженно. – Вцепился, понимаешь, в сравнение... Просто – меня разжаловали. И даже не столько люди, сколько обстоятельства, сама система.

– Ошибаешься, – возразил Матерый. – Разжалован, значит, шестерка, а шестерка все равно в колоде. А ты откололся. Напридумывал иллюзий и начал жить ими. Нас, сброд, призывал работать на государство! Причем нам – крохи, государству – куски. Мы не перечили, да, ты для нас олицетворял то, чему мы подчинялись беспрекословно с детства! И радовались, гордились даже, что такой дядя из партейных начальников нам патронирует. И оставался нам лишь обман – привычный, обыденный: соглашаясь с одним, втихую творить другое... А ныне ты тоже наш, уголовный, хотя и с завихрениями некоторыми. Как и тысячи собратьев твоих из номенклатуры. Кто ныне более благонравно и хитро ворует. В других нишах, с другими “крышами”. А потому долю тебе я верну. Всю. Долю, понял? За обман же – прости, если сможешь. Так воспитали. Как я понял, призываешь ты в ил в последний момент уходить, чтобы, в нем будучи, дерьмом собственного страха преждевременно не захлебнуться? А не кажется, слишком велик риск? Нет? Тогда повинуюсь, лады. Ну, все, – Матерый встал. – Прощай – человек с большим будущим в прошлом. Как мосты жечь – знаю, не волнуйся. А в случае чего – связь через Ваньку-встаньку. И еще. Есть у меня оружие. Подарить пистолетик на память?

– Ну я же взрослый человек... – сказал Хозяин. – О чем ты? Какие пистолетики?

– Смотри. А то я как раз в свой ружпарк собираюсь. Мне, в отличие от тебя, пистолетики нужны, без них я – будто моллюск без ракушки. Хотя чушь это, моральная подстраховка... Грезы детства.

– Хорошие грезы... А три трупа – тоже грезы? – заметил Ярославцев. – Прощай, Леша... Если ты переселился в данную оболочку из флибустьера, то в следующей жизни быть тебе космическим пиратом, каким бы лучезарным ни явилось будущее. По крайней мере, место нам в нем найдется. Тебе уж – точно. Волк нужен стаду, он его санитар.

– Для выездной сессии это законспектируй, – буркнул Матерый. – Как обоснование высшей меры. “Особый цинизм, – скажет прокурор, – ярая антиобщественная позиция, гнилая философия подсудимого дает мне полное право просить у суда...” И так далее. Ну, пока!

ИЗ РАПОРТА

...Следует полагать, что Коржиков М.П. в сговоре с Вороновым А.М. многократно совершал угоны новых легковых автомобилей, которые после соответствующей фальсификации “возвращались” якобы по исполнении ремонтных работ хозяевам автотранспортных средств. Установлено место хранения и захоронения материала, предназначенного в лом. Обычно материал вывозится от гаража Воронова А.М. Коржиковым М.П. в крытом кузове автомобиля «ЗИЛ-130», предоставляемого по поддельным документам начальником РСУ.

Из оперативной информации

...Сообщаю: вчера, с 17.05 до 17.30, Воронов А.М. осматривал в присутствии владельца поврежденную в ДТП автомашину «ВАЗ-2107», имеющую сложные деформации кузова. В 18. 30 данный автомобиль был вывезен в кузове автомашины «ЗИЛ» Коржиковым М.П. в направлении Ярославского шоссе.

...Сообщаю: сегодня, в 7.20, Воронов А.М. поставил в ремонтный бокс исправный автомобиль «ВАЗ-2107», имеющий номерные знаки автомобиля, вывезенного в направлении Ярославского шоссе...

...Подтверждается угон автомобиля «ВАЗ-2107», произошедший сегодня, около четырех часов утра, в Красногвардейском районе г. Москвы.

...Всем оперативным группам быть готовым к проведению операции...

...Сообщаю: в 16.00 Коржиков М.П. посетил базовую точку в районе Ярославского шоссе, где, загрузив в багажник такси некоторые детали, оставшиеся от расчлененного автомобиля «ВАЗ-2107» и имеющие, вероятно, характерные признаки, отправился обратно в Москву.

...Докладываю: в 17.30 согласно плану ОСМ по делу №... оперативная “волга” бампером задела заднюю дверцу такси Коржикова. Разбор ДТП начался в 17.35.

...Сообщаю: в 18.00 Воронов вошел в ремонтный бокс, закрылся изнутри и включил газовую горелку.

...Сообщаю: около таксопарка Коржиков перегрузил сумку с “характерными деталями” из багажника такси в свой личный автомобиль, на котором в 19.02 направился в сторону гаражного кооператива...

...Задержите автомобиль с Коржиковым в районе Преображенской площади. Предлог – проверка документов. Если не будем успевать по времени, направьте Коржикова в центральное ГАИ для освидетельствования на трезвость...

...Сообщаю: сварочные работы в боксе Воронова завершены. Началась окраска.

...Группе два! Отпустите Коржикова. Извинитесь...

...Внимание! Группа захвата может приступать к действию.

...Докладываю: группа захвата вошла в ремонтный бокс. Воронов сопротивления не оказал. Улики налицо. К боксу приближается Коржиков.

Из рапорта

...Свое посещение гаража Воронова Коржиков мотивировал тем, что ему необходима краска для служебного такси, попавшего в аварию. Сумка Коржикова досмотру не подвергалась. На наше предложение быть в группе понятых при обыске гаража Коржиков с готовностью согласился. Расписавшись в протоколе и покинув гараж, Коржиков сел в личный автомобиль и незамедлительно уехал. Ближайший телефон-автомат оставил без внимания. Вторым – на углу, возле пересечения с главной дорогой, воспользовался. Номер абонента установлен.

Абонент – Лямзин И. З., ранее судимый за нарушение правил о валютных операциях.

Техническая запись разговора Коржикова М.П. с неизвестным лицом

– Матерый, приветик... Хорошо – застал...

– Ну?

– Толик сильно приболел. На тачке продуло. Прихожу, а там доктора. Диагноз поставили – один в один!

– Откуда звонишь?

– Да тут все тихо. Из автомата. С улицы. Ни души, даже страшно, хе...

– Похекай-похекай...

– От нервов, ладно те...

– Как было?

– Как, как... Залетаю к нему, там доктора. Меня заодно прослушали. А потом, слышь, потеха – в ассистенты записали... А Толик крепился. Четко. Как дуб под ветрами.

– Вот что... Коржик-бублик. Боюсь, заразит нас Толя, злокачественная у него хвороба. Завтра давай к двенадцати дня греби к Виталику на набережную. Пожуем там и... увидим, в общем.

Гудки.

Из магнитной записи допроса Воронова А.М.

... – Не знаете его? А гражданин Власов вами доволен. Из праха, говорит, собрал новую машину. Ну а Виталик с набережной? Чего насчет него скажешь? Тоже – не знаю, не ведаю?

– А он-то при чем? Да, рихтовал я пару раз “форд” его по пустякам: крыло, капот... По-дружески, чтоб пиццей приличной угостил при случае.

– Да откуда у него приличная?

– Не, у них в пиццерии нормально готовят!

– На набережной?

– Ну. Где ж еще...

– А Коржиков? Он вроде Виталию друг?

– Кто?! Так. Спать хочу. Права вы не имеете в это время...

ПЕРЕЛОМ

Телефон звонил долго, нудно, безжалостно буравя непрочный сон, пришедший к Ярославцеву лишь под утро, – всю ночь он промаялся в беспокойстве и безысходности воспаленных мыслей, предвещавших скорую беду. И сбылось предчувствие!

– Это я, – прозвучал голос Матерого, вклиниваясь в парализованное дремой сознание. – Слышь? Все плохо! Тут гроза, а в Дагестане вовсе тайфун... Тольку Воронова помнишь? Приняли... Началось, в общем. С шасси этими прокол, точно, номерные они. Не случилось чуда! Пора в поход... Еще звонить или как?

– Не надо, – пробормотал Ярославцев слабым спросонья голосом. – Единственная просьба: центральные точки постарайся все же прикрыть.

С минуту он лежал с закрытыми глазами, думал. Искал хотя бы тень надежды. После отрезвленно осознал: да, чуда не будет. Грядет гроза. Неумолимо.

Встал, запахнувшись в халат, прошел в ванную.

“Идешь воровать, один иди!” – тупо ударила в висках зазубренная мудренькая истина.

Стоп... Но не воровать же хотел, не воровать!

Очередное утро, столь похожее на все предыдущие. Привычные, милые мелочи повседневного быта. Все кончается. Кончится и это.

Он пил свой утренний, до черноты заваренный чай, рассеянно глядел на кота, воодушевленно дурачившегося с мотком шерсти, гонявшего его из угла в угол, и слушал мягкое, переливчатое треньканье телефона, чья упорная электроника пробивалась согласно программе к плотно занятому номеру нужного абонента.

Длинный гудок. Наконец-то!

– Зинаида Федоровна? Ярославцев беспокоит. Вы не могли бы сделать мне полугодовую немецкую визу? Мои данные? Все – в кадрах министерства. За мной подарок, богиня вы моя... И без возражений, а то обижусь. Договорились?

Положил трубку. Турист... Авантюрист. Как будешь легализоваться, в ФРГ этом? Прошу политического убежища, спасаюсь от преследования как идейный уголовник или же бандит по недоразумению? А может, от нечего делать звякаешь? Соломинки в бушующих волнах под руками нащупываешь? Нервный ты, оказывается.

Он отставил чашку. Внезапно обхватил голову руками. Неужели все-таки придется сделать этот шаг, неужели?.. Да, придется. Ты уже много раз мысленно совершал его, ты уже пробовал, насколько прочны нити, и знаешь, как болезненно будет рвать их – соединяющие тебя и все, чем жив: прошлое твое, землю твою, близких. Но ты сумеешь порвать. Инстинкт самосохранения – волчий, безоглядный – сильнее... Гибнет растение, вырванное ветром и унесенное прочь, но ведь бывает, приживается оно на иной почве, бывает...

Да и что тебя соединяет с этой страной? Люди? Какие? Твое окружение? Это – статисты в театре, где ты актер и единственный зритель. Друзья? Их вообще никогда не существовало. Были товарищи. По работе, по делу, по делишкам. И потом – друзей выбирают. А ты раньше выбрать не мог. Тебе вменялось дружить исключительно со своим кругом либо с кем-то из круга повыше. Но не с верхним, ибо тому кругу с тобой тоже дружить не положено было. Отчасти поэтому и тянулся ты к Матерому, и помогал ему, и наставлял, вопиющим образом нарушая правила игры и наивно полагая, будто нарушение не наказуемо...

Жена, дочь? Тут ясно. Вероника выйдет замуж, сохранив туманное сожаление о бывшем супруге-неудачнике и весьма конкретное сожаление о своей загубленной якобы жизни – им, неудачником, конечно, загубленной. А дочь – та вовсе под чужим созвездием родилась, дочери вообще папа без надобности, ей связи его нужны и наследство. И странно, и страшно чувствовать в маленьком, хрупком человеке, не определившемся ни в социальных, ни в нравственных ориентирах, железную хватку и волю уже бесповоротно состоявшегося потребителя. Дочь себя пристроит, за нее волноваться – пустое, ген выживаемости здесь доминирующий, хотя и дурно мыслить так о собственном любимом – да, именно любимом – ребенке...

Теперь – о себе. Уже никуда никогда не подняться. И лучшее, что он мог совершить во имя собственных амбиций после изгнания из рая, совершено: стал консультантом тех, кто сколь-нибудь решает, суфлером десятка театров. Он ничего не значил сам, он исполнял, грамотно корректируя, чужую волю, а проявление воли собственной свелось к уголовщине. Он... прожил жизнь!

Нахлынуло безразличие. А после странно и остро захотелось в деревню, на Волгу, где был свой дом на берегу широкого разлива, побродить по талому снегу в лесу, кропотливо и тайно готовящему обновление трав и листвы, вспомнить о радостях прошлого лета, предчувствуя наступающее, вернуться домой в сумерках, надышавшись хвоей, затопить печь, посидеть возле близкого огня со стаканчиком коньяку, подумать...

Только-то и осталось у него: пустые думы у деревенской печи...

В сознание неожиданно ворвались какие-то знакомые интонации голосов и маршевые звуки, доносившиеся из телевизора. Он увеличил громкость до упора, и кухню буквально заполонили шум и треск пионерского парада, вдохновенно комментируемого взволнованным гласом диктора, призывающего быть достойными... гордо нести...

– Что?! – оторопело выдохнул он и вдруг понял: транслируют хронику...

Ярославцев оглушенно прислушался к такой привычно впитанной с детства и в то же время странной несомненности оптимистических словосочетаний, подтвержденных ликующей оркестровой какофонией, и вдруг почувствовал, как волосы на голове поднимаются дыбом... Затем, исподволь ужасаясь неудержимо нехлынувшему на него сумасшествию, схватил за спинку кухонный стул и пустился с ним в неуклюжее вальсирование, пытаясь попасть в такт бравурных ритмов, доносившихся из неведомых пространств.

Болезненный удар о край газовой плиты заставил его прекратить эту дикую пляску.

Он выдернул шнур питания телевизора из сети, недоумевая над собой, наспех допил чай и спустился к машине с обреченной решимостью, словно гвоздями распявшей сомнения и трепет души.

До фирмы Джимми доехал Ярославцев быстро. Машину бросил в переулке неподалеку, подняв воротник пальто, пошел к офису.

С Джимми он познакомился в той злополучной заграничной командировке, на стройке. Фирма, где тот тогда служил, специализировалась на выпуске облицовочных материалов. Именно эту фирму Ярославцев когда-то крупно надул, выхватив у нее из-под носа большой заказ и погорев на том заказе...

А после, спустя пять лет, Джимми объявился в Москве, позвонил и сказал:

– Я приехал сюда учиться твоей деловой хватке, Володя. Готов брать уроки.

Встречались они редко, но неизменно сердечно, говорили всегда откровенно, не темня, и цену друг другу знали прекрасно. И сейчас, шагая к подъезду офиса, он, Ярославцев, знал, что здесь может говорить без околичностей и поймут его здесь, наверняка поймут.

– Дорогой гость... – Джимми, улыбаясь, встал из-за стола, протянул руку. – Какими ветрами и судьбами?

– Слушай, – сказал Ярославцев, всматриваясь в его лицо. – Удивительное дело: иностранца у нас видно сразу. И даже не в одежке дело. У вас непостижимо чужие лица и непостижимо отстраненные глаза...

Джимми степенно поправил темно-синий галстук в мелкую белую звездочку. Застегнул лощеный, с плечиками пиджак.

– Отстраненные... от чего?

– От наших проблем, вероятно... Ты как, не против прогуляться?

– Буду через час, – кивнул Джимми симпатичной секретарше, холодно и приветливо улыбнувшейся шефу, гостю и тотчас спрятавшей лицо в бумаги и в ухоженные рыжеватые локоны.

Медленно побрели по тротуару узенькой старой улочки.

– Боже, – искренне вырвалось у Ярославцева, озиравшегося потерянно на церкви, колонны купеческих особнячков, лепку карнизов. – Все знакомо и все, как впервые. Да и пешком идти, как впервые... В основном – за рулем же, в глазах – асфальт, выбоины-колдобины, разметка, а по сторонам – размытый фон: дома, камни-кирпичи... Ну, думается, и Бог с ними, камнями, быстрее бы к дому, к телевизору.

– Ты, увы, неоригинален, – поддакнул Джимми натянуто.

– Я приехал к тебе по серьезному делу, – упредил Ярославцев недомолвки.

– Я рад.

– Джимми... – Он помедлил. – Однажды, год, да, кажется, год назад, будучи у меня в гостях, ты посетовал на нехватку денег, так?..

– А вот в тот раз был неоригинален я, – отозвался Джимми. – Ибо у денег бывает всего два состояния: или их нет, или их нет совсем...

Сдержанно рассмеялись.

– Джимми, – оборвав смех, с нажимом повторил Ярославцев. Я предлагаю тебе возможность заработать. У меня есть довольно-таки крупные суммы в наличной валюте. Мне срочно надо перевести их на свой счет на Западе. То есть я приношу тебе бумажные деньги...

– Я не собираюсь брать с тебя комиссионных, – оборвал его Джимми.

– Не торопись. Речь идет о внушительных суммах. А я люблю, когда зарабатывают все.

– Хорошо. Это все?

– Нет. Ты можешь устроить мне надежный фиктивный брак в Германии? У тебя же масса друзей там...

– Ты серьезно? – Джимми замедлил шаг. – Впрочем... ты серьезно. Но ты же...

– Да, Джимми, – кивнул Ярославцев. – Я говорю с тобой, как какой-то мелкий жулик. Но таковы, увы, обстоятельства. Поэтому... Итак, я задал вопрос. Ответь. Объяснения – позже.

– Реально... – Джимми прищурился, – реально у меня есть парочка кандидаток. Но надо поговорить...

– Желательно побыстрее, – кивнул мрачно Ярославцев.

– Но почему?..

– Я должен бежать из страны, – прошептал Ярославцев, упорно глядя мимо собеседника. – Должен!

– А что случилось? Я всегда считал тебя... не обижайся... цельным и честным человеком. Я знал: у тебя хватало недоразумений с властями, но покидать страну...

– Прости, Джимми, – оборвал его Ярославцев. – Прости, что пришлось тебя разочаровать... Я просто спасаю жизнь. Ничего больше.

Простились у машины. Отъезжая, Ярославцев подумал с радостью: все складывается чертовски удачно! Для... успешного позорного бегства. А вот как будет происходить само бегство...

– Смертельный номер, – пробормотал он себе под нос. – Лица со слабой нервной системой обречены на инфаркт. – И наддал газку, спеша пересечь перекресток на зеленый мигающий свет. Следующий адрес, куда предстояло заехать, вырисовывался теперь очевидно.

Имя адресата: Виктор Вольдемарович Прогонов. Весьма одаренный художник-график, реставратор и попутно – цинкограф. Волей судьбы – неудачник. Художественных открытий Виктор Вольдемарович не совершил, а в узкие врата доходных сфер, где плотно отирались преуспевающие бездари, втиснуться не сумел, несмотря на целую палитру дарований. В то же время один из знакомых Прогонова, способный лишь разнообразно вырисовывать на том или ином фоне профиль вождя революции, занимал ответственные посты, имел две мастерские, учеников и великое множество благ, нисколько не стесняясь ремесленностью скудного своего кредо. С другой стороны, в основе такого процветания лежал тоже своеобразный талант, начисто у Прогонова отсутствующий. И потому жил Виктор Вольдемарович безвестно и скромно – до той поры, покуда не уяснил, что государственная служба с его специальностями дает доходы куда более скромные, нежели те, что можно извлечь, используя специальности приватным образом.

Первые заработки, не обремененные вычетом подоходных налогов, были вполне безвинны: воссоздание старинных полотен состоятельным клиентам. Все шло ровно, хорошо, но вскоре один из состоятельных был задержан как спекулянт отреставрированными художественными ценностями. Так, пусть в роли свидетеля, довелось посетить Прогонову и кабинет следователя, и народный суд, где со всей очевидностью ему дали понять о его специальностях и талантах как о факторах, способных представлять узкоуголовный интерес. Но круг состоятельных вырос, вырос уровень жизни Прогонова, выросли соответственно и запросы, а потому уже приходилось сознательно рисковать. Впрочем, риск по мелочи Виктора Вольдемаровича более не устраивал. Жаждалось крупного дела, дабы единым махом разрешить проблемы финансовые и обеспечить себе уход в жизнь спокойную, праздную, добычей хлеба насущного не омраченную. И такое дело Прогонова нашло. Вернее, сначала нашел Прогонова один очень энергичный человек по имени Алексей, имевший к тому же многозначительную кличку Матерый. Наличие клички выяснилось уже в ту пору, когда дружба их, начавшаяся с банальной реставрации икон, перешла в прочные узы совместного участия в бизнесе по большому счету. За внушительный гонорар Прогонов исполнил заказ на достовернейшую копию знаменитого итальянского мастера. Фальшивку изготовили правдоподобную фантастически. Затем еще одну, еще... Дурные сны начали сниться Прогонову, нервная экзема обметала руки, но наркотик наживы намертво въелся в кровь, не отпускал. Сны снились не напрасно: вскоре вспыхнул скандал. Возмутился кто-то из одураченных иностранцев, раскрыв, себе же в ущерб, источник покупки, и затрепетал искусник Прогонов в преддверии краха... Чудом пронесло. Имя копииста в показаниях обвиняемых не прозвучало, но волк Матерый, приписав сотворение чуда себе, надел на Виктора Вольдемаровича ярмо раба, тотчас потребовав якобы в отплату за чудо разного рода услуг: изготовления паспортов, водительских документов и много прочего – в частности, создания произведений псевдо-Фаберже, из-за которых вновь пришлось Прогонову обливаться холодным потом дикого страха. Но в итоге он оценил ум детально знающего преступную среду шефа: подделки сбывались на фоне действий большой группы иных аферистов, громко прогоревших и тем самым в бурной широте потока своей продукции скрывших маленький, однако поистине золотой ручеек прибыли, полученной Прогоновым и Матерым.

Каждодневный риск становился привычкой, но неблагополучные издержки его неизменно обходили Виктора Вольдемаровича стороной, и, хотя пули отчетливо свистели рядом, прикрытием от них с фронта и с тыла выступал дальновидный Матерый, которому Прогонов теперь верил слепо – впрочем, ничего иного просто не оставалось. Осторожность, естественно, соблюдалась неукоснительная: ни денег, ни орудий производства, ни толики продукции дома Виктор Вольдемарович не держал, а на конспиративную квартиру-мастерскую, снятую у надежного человека, где созидались старинные фламандские и французские полотна, ездил, соблюдая утонченнейшие нюансы секретности. Не ведал Прогонов одного: не ведал о существовании некоего Ивана Лямзина, тщательно фиксирующего все переговоры своего соседа с “рукодельником Вольдемарушкой” в то время, когда сосед в случайном присутствии возле себя Вани не сомневался.

– Разрешите пройти, Виктор? – спросил Ярославцев, встав в проеме двери.

– Простите, не имею чести... – низким бархатным голосом отозвался Прогонов.

– Я – от Матерого. – Ярославцев напористо шагнул в квартиру, снял пальто, мельком в зеркале уследив за выражением лица Виктора Вольдемаровича.

Это длинное лицо, характерными чертами которого были седые бакенбарды, крупные зубы и длинный, как бы позаимствованный из голландской портретной живописи нос, выражало немалое удивление, но вместе с тем дружелюбие и любезность. Внешний вид хозяина отличался респектабельностью: белая сорочка без галстука, легкие, на тонкой подошве штиблеты, халат с серебряной и золотой ниткой узора...

– Прошу... – Рука Прогонова указала путь в комнаты, где в прозрачном блеске паркета отражались, чинно расставленные в горках, фарфоровые и хрустальные изделия.

Посреди же комнаты, очень не к месту, стояло чучело пингвина, обутое зачем-то в домашние тапочки без задников.

– Птичка-ласточка моя, – произнес Прогонов нежно и взял пингвина за крыло, – ну-ка проснись, ну-ка ванну пойди прими...

Тут глаз птицы внезапно раскрылся: живой, блестящий... И пингвин, оказавшийся вовсе не чучелом, переваливаясь, вышел вон.

– Живу один, холостяком, – поделился Прогонов, затягивая ловкими холеными пальцами узел на поясе халата. – Вот... завел фауну. Экзотика, понимаю ваше...

– М-да, – согласился Ярославцев, – чего-чего...

– Ходит сам в туалет, спускает за собой воду, любит принимать душ и обожает тяжелый рок, – гордо доложил хозяин. – Спит стоя. Очень удобно.

– Признаюсь, поразили, – сказал Ярославцев, усаживаясь в изысканный уют кресла карельской березы. – Готов отплатить вам тем же. Не возражаете?

Любезное выражение лица Виктора Вольдемаровича преобразилось, став на какой-то миг настороженным, но настороженность эту он легко трансформировал в благожелательную озабоченность. Забарабанил выпуклыми ногтями по ореховому столику с инкрустацией слоновой кости.

– Коньяк? – вопросил галантно.

– Господин Прогонов, – начал Ярославцев, предложение о коньяке игнорируя. – Разрешите наконец представиться. Я – Хозяин. Такой пошлой кличкой, увы, меня окрестили дурные люди. То есть я – тот самый человек, на которого неоднократно ссылался ваш друг Матерый как на избавителя якобы от прокурорских напастей и милицейских происков.

– Якобы, – вдумчиво повторил Прогонов. – Та-ак. А нельзя ли разъяснить, в чем суть прокурорских напастей и ваших намеков в принципе?

– Извольте, – кивнул Ярославцев. – Разъясню.

Процедура разъяснений оказалась для Прогонова весьма неприятной: от слов собеседника он морщился, как от болезненных уколов, однако в глазах его ощутимо проявлялась готовность, отбросив ложную дипломатию, вести дальнейшие переговоры без затей, напрямик.

– Ну-с, довольно, кажется, – Ярославцев перевел дух. – Теперь – хорошие новости: надеюсь, первая наша встреча окажется и после... нет, предпоследней. Также надеюсь, что на последней встрече получу от вас несколько необходимых мне документов. Два-три чистых бланка внутренних паспортов, клише печатей к ним, то же – относительно водительских удостоверений...

Мрачная тень какого-то смутного подозрения легла на лицо Прогонова.

– Нет, ошибаетесь,– заметив эту тень, сказал Ярославцев. – Адрес секретного цеха на Пресне мне известен... там просто музей вещдоков... так что это не провокация, а деловой разговор, означающий: за подобные услуги вы получите еще и солидные деньги. Шантажировать же вас своей осведомленностью я категорически не намерен. Она, осведомленность, – лишь залог и подтверждение моей благожелательности.

– А что означают, в свою очередь... солидные деньги? – спросил Прогонов с мягкой сатирой в голосе.

– Тысяч восемь... десять.

– Солидные? – переспросил Прогонов вежливо. – Вам не откажешь в чувстве юмора, гость дорогой.

– Бросьте паясничать! – Ярославцев рывком приподнялся из кресла.

Облезлые брови Прогонова вздернулись вверх, и он засмеялся.

– Ну, право... Что за манеры? Вам-то уж не к лицу терять лицо... Такой респектабельный господин...

– Вы правы. Извините. – Ярославцев вновь уселся в кресло. – Нервы. И вот еще... Главное. Мне нужен заграничный паспорт. На любое имя. Желательно -человека, ушедшего и не вернувшегося.

Прогонов достал из черепахового футлярчика небольшие, в позолоченной оправе очки. Грустно воззрился на собеседника. Затем коротко заявил:

– Трудно.

– Не принижайте высоту своей квалификации, – возразил Ярославцев. – И широты ваших связей. И не вынуждайте меня прибегнуть к грубым приемам.

– Кстати. Матерый тоже сегодня меня навестил, – неожиданно поделился Прогонов. – И тоже – заказы впрок... Практически аналогичные. Значит, где-то запахло горелым. Поблизости. Да! – Оживился: – А почему бы Леше не представить вас мне в официальном порядке? И каким образом вы...

– Потому что вы – его капитал, – ответил Ярославцев. – Тайный и неделимый. А каким образом?.. Оперативная работа. Ее методы огласке не подлежат. Хотя какие там методы? Сплошная импровизация...

– То есть вы совершаете воистину грабительское покушение на чужую собственность? – подытожил Прогонов. – Отличненько. Но почему десять тысяч? Таким, кажется, обозначен гонорар, не ослышался? – Ладонью он бережно провел по инкрустированной столешнице.

– Постыдитесь, Виктор Вольдемарович, – укорил его Ярославцев. – Я ухожу из вашей жизни, оставляя вас в спокойствии и благоденствии. Вам бы уместно мне приплатить!

– Довод. Тогда, простите, вопрос сугубо гуманитарного свойства: зачем вам именно туда, за бугор? Я, к примеру, очень и очень вскользь наслышан, будто у Леши есть один карманный челюстно-лицевой хирург...

– Мне нравится их пестрая, буржуазная жизнь, – сказал Ярославцев. – Я безоглядно романтичен. Я авантюрист. Достаточно?

– Надо же как... – позволил себе порассуждать Виктор Вольдемарович, не принимая во внимание подчеркнутую сухость ответа. – А мне вот их жизнь... не нравится. Смотрю ее каждодневно по видео и телеканалам... не нравится. Все деньги, деньги... Еще замечу: бездуховность и наплевательство на ближнего. Так что права была когда-то наша контрпропаганда. И полиция там плохая, не договоришься.

– А вот мне как раз не нравится наша доблестная милиция, – сказал Ярославцев. – И прочие органы. Когда надо, а может, когда и не надо, работать они умеют.