Текст книги "Кто ответит?"

Автор книги: Андрей Молчанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Счастье, однако, привалило и отчалило. При проверке ресторана органами милиции был Ваня обезврежен буквально на лету, когда нес в зал, красиво держа мельхиоровый поднос, емкость с псевдо– “Есссентуками”.

Помотали нервы, погрозили ответственностью, но обошлось легко: увольнением по статье.

Благодарный директор, тоже получивший по шапке за нерадивого подчиненного, все-таки снизошел к проблемам его нового трудоустройства. В приличные места, сказал директор, хода тебе в настоящий момент нет, но так, чтобы на хлеб хватало, пристрою. Есть и у меня патрон, Ваня. Ищет себе он надежную шестерку. Пойдешь в шестерки? Тогда – замолвлю словечко.

– Хоть шестеркой, хоть джокером, – отозвался уставший от невзгод Иван. – Только чтобы платили, как валету, по крайней мере.

Так встретился Ваня с Ярославцевым.

Не прошло и первых пяти минут разговора с этим человеком, но уже прочно Лямзиным уяснилось: вот – босс! И какой! Куда до него прошлому вертопраху ниишному и идолам ресторанным, не говоря уж о хитреньких сёмах... И потому откровенно изложил Иван всю правду о своей жизни, со всеми ее неудачами и разочарованиями.

– Значит, Иван, так, – выслушав без смешков, сопереживаний и вопросов, молвил босс. – Дам я тебе зарплату. Будешь бегать по министерствам с бумажками. Свободного времени гарантирую тьму, гонорары тоже устрою от случая к случаю, только работай честно. А дальше, проявишь себя – другое занятие подыщу. Но учти: финтить станешь, в самодеятельность потянет – петля! С гарантией.

И бегал Ваня полгода с бумажками, и зарплату получал исправно, и гонорары перепадали, и зарекомендовал он себя человеком исполнительным и неболтливым.

– Что ж, Ваня, – сказал босс через полгода, – отбегался ты, хватит. Зарплату не урезаю, но дело теперь будет иное... Вернее, два дела. Ты, как понимаю, по складу характера лентяй и домосед. Любишь, нежась на диванчике, глазеть в телевизор и мечтать о жизни лучшей, не выходя из дома. Не спорь, замечал. Вот и получишь работку в соответствии с природными наклонностями. Одно “но”: надо, Ваня, научиться немного шить... Это первое дело. Одновременно – новая полезная профессия. И доходы от нее к твоей зарплате отношения не имеют. А то, что за зарплату делать придется, через месяц расскажу.

Срочным порядком выучился Лямзин шить зимние ушанки и модные шубы, законно приобретя на то лицензию. А с сырьем подсобил босс, благодаря чему застрочила машинка чистоган. Сколько настрочишь – все твое. Минус, конечно, естественные вычеты и проценты, но сумма прибыли все равно набиралась изрядная.

– Теперь второе дело, – заявил вскоре босс. – За “зарплату”. Одну из комнат в твоей квартире на время займет мой человек. Живи с ним мирно и дружно, к тому же не так часто будет он тебе досаждать своим присутствием... но помни: каждое слово человека этого, каждый жест должен знать я – твой... шапочный знакомый, понял? Комнатку твою оборудуем соответственно: поставим некоторые механизмы на телефон, на прочее... И все-то ты, Ваня, строча шапочки, обязан фиксировать... За что и платится тебе “зарплата”. Идет?

– Мне нравится, – сказал Ваня. – Только одно “но”: как бы не сесть за шпионаж?

– Исключено, – отрезал босс. – Время пройдет – поймешь: тут дела не внешние, а внутренние... Ты же – в роли частного детектива. А за это не сажают. Не учтено пока законом.

Вскоре в квартире появился здоровенный коренастый мужик, представившийся Алексеем. На жизнь Ваня не сетовал: шапки и шубы шились, деньги текли, а квартиру сосед навещал изредка, и замки на запертой теперь двери коммунального сожителя Лямзина не смущали. Когда же тот появлялся – бывало, что не один, – врубал Ваня хитрую звукозаписывающую аппаратуру, а после его отбытия из автомата, как условлено, брякал боссу: материал есть!

В сущность вмененных ему функций Иван вник, руководствуясь элементарной логикой, и вник верно: коренастый Леша, видимо, ходил в ближайших подручных у общего их руководителя, которому надлежало знать о всех телодвижениях особо доверенных подчиненных... Потому комнатку эту коренастому Леше устроил неспроста... Мысли свои по данному поводу Ваня откровенно высказал Ярославцеву, и ответил тот: “Да”.

– Значит, я – Ваня-филер, – резюмировал Лямзин. – Одновременно – содержатель конспиративной квартиры. Во, дошел, а? Так! Возникает вопрос. На шапочках, спасибо вам, проживу я теперь без страданий всю жизнь. Так зачем искать приключений за дополнительные гроши? Отвечу сам: я вас уважаю, начальник. И знаю: вы выручите, когда фортуна повернется задницей. Это держит... Но мне нужны гарантии. И не нужно никого сочувствия... За придурка я уже отработал с “брюликами”.

– Ты не подставка, Иван, – ответил Ярославцев серьезно. – Ты – страховка. Я ее выплачиваю, я ее и сохраню. Мое слово. За одно не ручаюсь: за лично твои безграмотные начинания.

Иван поверил. Удивительно, но впервые поверил: тут он имеет дело с честным человеком.

Из телефонограмм

Сегодня на очередном допросе Овечкин М.П. показал: у Колечицкого Л.А. был знакомый по имени Толя, дешево достававший запчасти к любым автомобилям и качественно производивший сложнейшие кузовные работы. Лично Овечкиным М.П. при встрече с Толей в Москве, оговаривалась возможность приобретения большого количества подержанных запасных частей к иномаркам.

К месту встречи у метро Толя подъехал на автомобиле марки “вольво” синего цвета.

...Установлено: Коржиков М.П. производит ремонты частных автомобилей в кооперативе “Мотор” совместно с Анатолием Матвеевичем Вороновым, владельцем синего “вольво”, номер 00-04.

МАТЕРЫЙ

Мучили дурные, тревожные сны и тяжкое предчувствие беды. Болезненно саднило сердце – видимо, от нервной перегрузки последних дней. Как нечто недостижимо иллюзорное вспоминалось: дом на море, Маша, но путь туда, в мечту, покуда был перекрыт преградами дел, часть которых предстояло завершить, часть попросту свернуть, а часть еще и начать...

Проснулся он поздно, время шло к одиннадцати часам утра, но вставать не хотелось: в доме стояла уютная, теплая тишина, пахло печью и смолистым деревом.

Хвойный лес за окном сливался в пасмурную, присмиревшую декорацию; белесое, заполоненное моросью небо словно стлалось над соснами, и вылезать из постели пришлось на усилии воли.

Он сделал несколько резких махов руками, разгоняя вялость, и вновь ощутил саднящее беспокойство где-то глубоко в груди... Неужели сердце? Нет, скорее невроз... Сердце здорово: не курил никогда, не пил, спорт ставил превыше всего... Определенно какая-нибудь дистония или как ее там...

Прошел в ванную – огромную, как зала: черный кафель с матово-белым узором, зеркало во всю стену. Столько он сил угрохал, чтобы помочь Маше отстроить все это... Ладно ванная, а дом? Князю в таком жить не зазорно. Хорошо – покупатель достойный нашелся: с большими деньгами человек, уважаемый издатель, хотя, пройдясь по дому, и он задумчиво губу кусал, а после напрямик попросил: дайте срок сумму добрать, сразу – не потяну... Но уверил клятвенно: покупаю! Такой дом, сказал, мечтой всей жизни был, потому умоляю: потерпите... Работает небось издатель сейчас, торопится: каждый день звонит: не изменились ли обстоятельства? Не изменились, есть еще время благодаря делам, что наперекосяк и вразброде, будь они неладны...

Надел кроссовки, тренировочный костюм, прошел в гостинную. Колченогий Акимыч, опираясь на палку, почтительно привстал из кожаного кресла возле камина, пробурчал, кряхтя:

– Завтрак, барин, разогревать? Чай, кофе?

– Чай. Зеленый.

– Опять бегать идешь? Тю, прям – пацан...

– Иди, старче, чайник ставь. И не выступай. Физкультура – залог... всего в общем. Не дано тебе понять. Всю жизнь лакаешь, табак содишь и гляди какой – еле ползаешь, а всего-то – шестьдесят пять...

– Да ты еще до таких-то лет доживи! – с напором возразил Акимыч, отправляясь на кухню. -Доживи еще со своей гимнастикой, бегун-беглец...

– Это ты точно, старый павиан... – Матерый постоял на крыльце, глубоко вдыхая влажный воздух. И опять легонько укололо в груди, будто иголочкой кто ткнул. Вот незадача...

Он размашисто прыгнул вперед, побежал по тропинке в осиннике – густом, мокром. Ветхая прошлогодняя листва шуршала под ногами, вминаясь в осклизлый налет начинавшей оттаивать почвы.

С каждой секундой приходили бодрость и ощущение силы, однако иголочка в сердце, существуя как бы независимо, покалывала все настойчивей и чувствительней. Матерый остановился.

“Ну к черту, эту физкультуру, – подумал испуганно, утихомиривая дыхание. – Лучше прогуляюсь, а то в самом деле, как шандарахнет, так и останешься тут подыхать – здоровеньким, что обидно...”

Неторопливо побрел обратно к дому. Мысли крутились неотступно возле одного и того же: каким образом остановить дела? А может, не стоит останавливать, обойдется? Вряд ли... Да и Мишка Коржиков вчера сообщил: разрыли траншею... Значит, извлекли пулю из Левы... И почему не ножом он его?.. “Вальтер” ныне в болоте, но что толку? Леву опознают, в Ростове публику тряхнут, и выплывет, конечно, многое... То-сё, следствие, бумаги; запас по времени вроде бы есть... Чтоб и дачу продать, и деньги содрать с должников, наконец, остановить дела и уйти спокойно на дно. Программа максимум. Но опять-таки – дела! Много людей задействовано в них, да и управляют они многим и не захотят от жирных кусков отказываться. Теперь другое: придется все, как есть, изложить Хозяину. Это надо. Но страшно... морально страшно идти каяться – ан, придется. Во всем на пару они повязаны, вместе и выбираться, думать вместе. Конечно, хорошо бы наскоро обратить недвижимость в дензнаки и – к Маше под бок. А там – пусть жизнь сама себе жертвы избирает. Но тогда возьмут Хозяина тепленьким. А Хозяин ведает, где примерно искать канувшего в неизвестность гражданина Монина, да и обидится Хозяин, что не пришел к нему за советом, не предупредил... Запутался, запутался... Меч – точно – занесен, и пощады от меча не будет; на исключительную меру с лихвой наработано: убийства, оружие, а если до конца грехи прояснят, то и валюта, и рэкет, и хищения в особо крупных, и... весь кодекс практически!

Знать бы, кто ведет дело... Знать бы, что они знают – сыщики, прокуроры. А если бы еще и договориться с ними... Нет. Свой народ есть в органах, но всех концов он не обрубит. А засветиться на покрытии организованной преступности...

Но даже не в этом дело. За Левой стояли и стоят высокопоставленные родственнички. Его смерть принесла им конкретный финансовый урон. И разобраться в причинах его гибели они милицейских заставят. Обязательно заставят! Сам-то Лева – никчемный тип, и факт его убийства никто бы всерьез раскручивать не стал, но вот с родственничками ему повезло. Уже начались поиски концов среди криминала, уже задавались вопросы ему, Матерому, авторитетами. Покуда он отбрехался, покуда доказательств на него нет. Но ведь будут же, наверняка отыщутся! И попробуй потом докажи ментам, прокурорам и судьям, что убивал, ибо не существовало выбора, попробуй объясни, что покоя хочется и искупления – хочется ведь, правда! Только смешно для них будет все это, из анекдота просто... Хорошо, скажут, жить хотите, господин Монин! Да, хочу. Все, между прочим, хотят. Но не все, скажут, убивают и наживают миллионы преступным путем! Да, но эти “не все” расплачиваются скромным, сереньким существованием... Правильно, ответят. Зато вы – дырками в теле от пистолетных выстрелов в камере исполнения приговора, где уткнетесь носом в присыпанный опилочками цементный пол...

Впрочем, Матерый, у тебя что, очень яркое существование было? Ну, курорты, бабы, ресторанные блюда, вещицы... Сон! Не задалась жизнь! Все ведь теперь готов отдать, все, лишь бы сидеть в яме какого-нибудь автохозяйства слесарем, крутить гайки, радоваться левой купюрке за честные труды и ни о какой камере исполнения не думать...

А! Чушь мелешь, Матерый, пустое. Все случилось, как и должно было случиться. Карма такая, судьба, натура.

Он грузно ступил на крыльцо, рассеянно погладил резные, из дуба, перила. Навек строил, для себя... А теперь – чужому дяде. Хоть и за деньги, а – чужому. Ради чего тогда суетился? А ради того же, наверное, что и все, ради того, что и сыщики и прокуроры: своего оплота хотелось, любви, близкой женщины, детей, какого-то постоянства, покоя в душе... А может, и впрямь – в душе это колет, не в сердце?

– Вскипело там, – коротко сообщил Акимыч, угловато усаживающийся обратно в кресло.

Матерый вскользь оглянулся на старика. Вот – тоже проблема! Этот анахронизм куда девать? С собой не потащишь, да и проку от него... Но верный барбос, просто на улицу выкинуть жаль, да и человек ты все же, Матерый, помнишь, как в зоне еще мальчишкой очутился возле него – старого вора, с авторитетом, с властью, по тем временам непререкаемой... Тут бы согласно логике, прилепившись к нему, отправился бы ты вместе с ним под откос со всей рухлядью блатной морали и законов, но от природы был мудр старичок, дальновиден, завидным чувством современности обладал, мимикрии, желанием выжить, а потому и сам от гнилых устоев отказался, и его, волчонка, уберег: кормил, пестовал и умного волка из него взрастил, чтобы потом возле него же на старости и кормиться – пусть крохами, но надежно...

Так и вышло. Квартиру Акимычу он оставит, необходимые связи тоже, единственное – требуется укрепить бюджет старика на случай все того же черного дня.

Чай был крепок – старик не жалел заварки, очевидно, сказывалась тюремная привычка. Матерый, сплюнув, долил в чашку кипятка, надкусил бутерброд с толстым ломтем пресной баночной ветчины.

– Акимыч, – позвал негромко.

Припадая на хромую ногу, изувеченную автоматной пулей при попытке побега из лагеря, старик вошел в кухню. Вздыбил кустистые брови. Молчал. Чуял – предстоит разговор.

– Акимыч, – Матерый увлеченно жевал, – придется нам вскорости расстаться. Сыграна игра, на отдых пора, на дно, а на нем знаешь как отлеживаться: друзья по прошлому – без надобности, стремно.

– Спалился, значит, – угрюмо молвил старик, громоздко усаживаясь на изящную кухонную табуреточку.

– Не спалился еще, но тяжело в природе, грозу ощущаю близкую. – Матерый сел к нему вполоборота, уставившись взглядом в пол. – Дачу продаю. Не хочу, душой болею, но надо...

– Дно-то... надежное, мутное? – глухо спросил старик.

– Э... – болезненно покривился Матерый. – Кто ж знает? Вроде... Ну да ты мне тут не советчик, о другом давай толковать... Жилье в городе у тебя есть. Теперь. Сколько денег надо, скажи? Вообще, какие проблемы? Без связи будем, а я не хочу, чтоб...

– Вот чего боялся я, Лешка... – Старик надсадно закашлялся. – Вот чего... Надеялся я... крепко надеялся: на верные ты стежки вышел, с большими людьми отношения заимел, ну, думал, пронесет... Машка тут появилась – ладная деваха, уважительная. Ну, мечтал в дедах походить...

– Приметный ты больно дед, в том и беда, – сказал Матерый откровенно горько.

– Точно. Не набиваюсь. Ну а срок-то какой набрал?

– Выше крыши. И еще раз. И еще раз два. А то и вовсе со счета собьешься. Астрономию в самый раз изучать, чтобы, по Млечному гуляя, не заблудиться.

– Сегодня отрываешься? – Старик встал, направился к двери.

– Нет... Так, готовлю тебя, чтоб по чести...

– Ясно. Денег не надо. Или пусть они залогом станут – те, что дать хочешь. Залогом, что навестишь еще, не забудешь. Ты ж мне как сын, Лешка... Беда в пахане твоем: вор я был, вором и остался, хоть пятнадцать лет уже не грешу. А тебя жизни научить не мог, не знал я ее, жизнь. А когда узнавать случай сподобился, поздно было, мозги уже закаменели в дерьме... Так что не серчай на меня, хотя... из-за меня же все это...

Он еще постоял у двери – спиной к Матерому, будто размышляя о чем-то... Сгорбленный, с палкой под мышкой, разведя локти рук, неловко засунутых в карманы пиджака. Затем ушел.

Матерый в отрешенном раздумье поднялся из-за стола. Скрипя зубами от бессильной, раздирающей душу тоски, спустился вниз, в подвал, в бильярдную. Зажег свет, достал кий, принялся зло и упрямо, не целясь, гонять пестрые капризные шары по зеленому сукну.

“Вот так и жизнь, – думалось с яростью, – бьет, колет в бока острым, все в лузу загнать норовит и с другими столкнуть: свояками, чужими... Кто дуриком в лузу, кто под действием силы... Э-эх!”

Переломил кий о колено, бросил на пол без жалости – не его, считай, уже бильярд, чего жалеть, хотя бы злостью себя потешить задарма.

Поднялся в спальню. Грустно усмехнувшись, оглядел тщательно заправленную стараниями старика кровать. Вздохнул устало. Переоделся. Из погреба взял три бутылки коллекционного вина, балык. Сегодня в последний, вероятно, раз он ехал в гости к Хозяину. Для решающего разговора, в котором вино и балык ничегошеньки не решали. Как бы только за издевку не принял Хозяин эти гостинцы. Он бы, Матерый, такому вот визитеру за его новости балык навроде кляпа в пасть заправил, а бутылками – по башке! В ответ на соблюдение правил хорошего тона..

И вдруг возникла надежда: что, если не все проиграно? Если торопится он с выводами? И ни к чему Акимыча был дергать, и самому мучиться, и к Хозяину ехать, нервы трепать обоим? Если не так и страшно все? Бывают же нераскрытые преступления... Сплошь и рядом! Глянь, да и закроют прокуроры провисшее дело, и он дела закроет, вообще – мир и дружба с этим охотящимся за ним миром... Нет. Он не страус, прячущий головенку с куриными мозгами в теплый песочек от опасности. Он волк, опасность упреждающий, чующий само ее рождение, и обманывать себя не вправе. Безмятежность и иллюзии против его природы, против достоинства и инстинкта. Пусть волчьих, но таким Бог создал... А люди все довершили. В соответствии с тем, что положено свыше.

Или детство виновато? Вряд ли... А если и да, какая разница, он уже ни о чем не жалеет. Он уже привык... так.

Из материалов следствия

На ваш запрос сообщаем:

Житель г. Махачкалы Гаджиев А. Т. убил своего напарника по браконьерскому промыслу осетровых, в чем сразу же сознался, явившись в органы милиции. Имеются свидетели. Убийство мотивировал сильным душевным волнением, ответом на глубокое оскорбление. После вынесения судом приговора об исключительной мере наказания опроверг свои показания, заявив, что убийца – его дядя Султанов И.И., который воспитывал его с детства и в доме которого он проживал. За ложное признание в убийстве дядя заплатил ему двадцать тысяч долларов, гарантировав досрочное освобождение из колонии, где Гаджиев якобы будет находиться на привилегированном положении, что подтверждалось ему дополнительно компетентным официальным лицом, также склонявшим Гаджиева к самооговору. Следствие велось поверхностно, недобросовестность свидетелей не вскрылась, что привело к судебной ошибке.

После ареста Султанов И.И. признался в совершенном убийстве. Далее следствием установлено: Султанов – глава преступной группы, имеющей мощные плавсредства, оригинальную снасть, огнестрельное и холодное оружие.

Балычно-икорный цех, в котором производилась обработка осетровых туш, добытых браконьерскими способами ловли, был замаскирован под филиал судоремонтного мини-завода на побережье. Как утверждает Султанов И.И., убийство браконьера он совершил в ответ на попытку шантажа со стороны последнего, нанеся ему пять ножевых ран. Официальное лицо, подтверждавшее Гаджиеву гарантии Султанова и покровительствовавшее действиям преступников, покончило жизнь самоубийством. Свидетели, давшие ложные показания, предварительно подверглись серьезным угрозам в случае неповиновения и противостоять Султанову И.И. не могли.

Колечицкий Л.А., чье фото опознали и Султанов и Гаджиев, снабжал преступные элементы в Дагестане промышленными и продовольственными товарами неизвестного происхождения, по демпинговым ценам. Товары впоследствии реализовывались на рынках города. Также Колечицкий Л.А. скупал икорно-балычную продукцию, перепродаваемую им неустановленным адресатам.

Согласно показаниям Султанова действиями Колечицкого Л.А. руководило неизвестное лицо, заинтересованное в промысле осетровых, расширявшее масштабы промысла и обеспечивающее браконьеров необходимой снастью, в том числе – покрышками от шасси “Ту-154”. По описанию Гаджиева, это невысокий, коренастый блондин с серыми глазами, физически развитый, лет сорока пяти, одет изысканно, держится уверенно, неулыбчив, строг... Фоторобот “блондина” высылаем.

Из магнитной записи допроса Султанова И.И.

... – Этот блондин контрактировал только с упомянутым официальным лицом?

– С ним, лишь с ним! Его спроси! Его, шакала, он меня подбивал... Риба, сказал, давай, большим людям надо! От самолет колеса достанут, мотор от для лодка, дизель... Его спроси, нашальник!

– Вы показали, что этот человек очень развит физически... Как вы в том убедились?

–Что убедились – сплошной мускул, видно. Одын платформа без шасси в море затащит!

– Вы утверждаете, что этот... блондин просто подставлял Колечицкого, как якобы самостоятельного скупщика икры и рыбы?

– Да. Рэфрижратор приехал... грузим, после – до свидания...

– Рефрижератор?

– Э, для отвод глаз рэфрижратор! В военный часть тут же, а дальше самолет... Россия – через гора... Милиция гонится, а как милиция в военный часть попасть? У КП солдат с автомат, проход командир запретил... Где командир? А нет командир, занят, политико-воспитательный работа ведет... Пока с военной прокуратур связь, самолет улетел...

ИЗ ЖИЗНИ АЛЕКСЕЯ МОНИНА

Когда появилась у него эта кличка – Матерый? Он уже и забыл... Вспоминая себя прежнего, сравнивая и оценивая через призму опыта разочарований устремления и поступки юности, он, как ни пытался, не находил никакой разницы в своей былой и нынешней духовной сущности, мироощущении и решениях. И с горечью сознавал, что всегда поступал единственно для себя возможно, приемлемо и верно. Но почему с горечью? Потому что верными, или же выверенными, были поступки по отношению к тем или иным обстоятельствам жизни; он ловко проводил контрприемы, не упуская ни одного нюанса направленной против него атаки, реагируя на нее мгновенно и безошибочно, но вот подняться над обстоятельствами или минуть схватку не умел. Он всегда шел напролом сквозь стены, неспособный преодолеть их на каком-либо взлете. Но мечта и тоска об этом неведомом ему способе покорения бытия и судьбы через прыжок, полет глодали, точили, унижали, как сильную птицу, лишенную крыльев. А если, часто спрашивал он себя, я просто родился в курятнике, где перышки повыщипывали, прежде чем чувство крыла осозналось? Кто ответит?

В зоне, на втором сроке, он встретил Акимыча. Старый вор, знавший всю подноготную криминальных дел, тюрем и малин, сразу приметил озлобленного, крепкого паренька, взял к себе и на выучку, и – столоваться возле тех, кто в законе, и порученцем – вначале по мелочам... Через год Алексей знал о том, что именуется “преступной средой”, практически все. Уроки порока и зла, которые преподал ему Акимыч, он усвоил блестяще. Как и глубинный смысл уроков, охарактеризованный Акимычем так:

– Я тебя, парень, не ремеслу учу. Я тебе дорожку вниз хочу показать. И тех, кому она на роду написана. Смотри и думай. И еще хочу, чтобы, дорожку вниз проведав, наверх бы ты выкарабкался. А там... может, зацепишь меня, внизу застрявшего, и тоже к себе на свет Божий вытащишь на аркане. Ложкомойник сопливый – он, да, мечтает: вот бы мне Акимыча власть, гонор да авторитет... А кто я, Леша, для приличных людей? Мразь, ублюдок... Думай!

Вот и второй срок, тяжко и муторно тянувшийся в голой оренбургской степи, подошел к концу, и открылись решетчатые двери вахты, и ухмыльнулся долговязый солдатик-контролер куражливо, поздравляя его, Монина, со свободой – наверняка, по мнению солдатика, недолгой: через месячишко, мол, вновь войдешь ты в такой же закуток, составленный из наглухо сваренной строительной арматуры. А он, Леша, долгой и мертвой улыбочкой ответил солдатику-мудрецу, запомнив и физиономию его на всякий случай: нет, солдатик, зря губки кривишь, мудрец ты казарменный, последний раз шмонают меня, последний раз справочку с кислой фиолетовой печатью тебе вручаю, чтобы ознакомился внимательно.

Но в чем-то и прав был солдатик. Вероятно, в том, что неизбежно притяжение тюрьмы для тех, кто хоть один раз изведал ее. Свобода означала те же стены, решетки, колючую проволоку – сплошными заслонами, только называлось это по-иному: людская подозрительность, безденежье, отчуждение и – в противовес этому – самое радушное гостеприимство ворья... Что выбирать?

Выбрал таран: крушились стены, оставляя синяки; колючка, внатяг лопаясь, в душу отточенными своими завитками впивалась... Но выдержал. И настал-таки восхитительный миг: он, человек с паспортом и пропиской, токарь четвертого разряда, сидит на диванчике в собственной комнате, предоставленной ему заводом, и все в комнате – его! Собственное! И диван, купленный по дешевке у бабки-соседки, и стул – пусть с помойки, но хороший, крепкий, ножку ему он сам вытесал и спинку укрепил; трат теперь, правда, предстоит: будильник, чайник, вилки-ложки, телевизор, но это пока мечта...

Пришло счастье легкокрылое, нашло его. Обошлось даже без конфликтов с прежними дружками, хотя и недоумевающими по поводу его рабочей профессии и нового стиля жизни, но вражды не выказывающими. Им он разъяснил ситуацию лаконично: мол, есть свой расклад, а кому не по нраву – от винта! Так и порешили.

В работу на заводе он втянулся не сразу, однако ремеслу учился прилежно, норов старался наружу не выставлять, и заладилось. Смена, отдых, полностью посвященный спортзалу, новые приятели – все шло своим чередом.

А потом встретил Марину... Странно встретил. Шел после тренировки поздним вечером через парк в летний ливень, запахнувшись в курточку, и вдруг в темном, простеганном дождем пространстве различил на одной из скамеек бесконечно одинокую, понурую человеческую фигуру. Подошел ближе.

Какая-то женщина. Безучастно-немая. И дождь ей был безразличен, и ночь эта сырая, и бормочущий шелест измокшей листвы...

– Девушка, что... сложности какие-то? – Слова произнеслись сами собой.

Она не отвечала, замерев в одном ей ведомом раздумье, не убирала прижатых судорожно к лицу ладоней. Вода стекала со слипшихся ее волос на колени, на юбку.

Взяв за кисть, он отвел руку ее в сторону. И встретил безразличный взгляд смотрящих в никуда глаз. Брезгливо отбросил руку прочь: она была смертельно пьяна, эта девица. Уже собрался идти дальше, но тут расслышал, как еле дрогнувшие губы шепнули:

– Помогите.

– Где живешь-то, а, пьяница? – спросил он, поднимая ее со скамьи, но ответа не дождался.

Буквально на руках, отдуваясь и матерясь, он донес ее до дома, переодел в свою чистую, сухую рубаху и уложил в постель.

Все ночь ее рвало, она бредила, безумно глядя на него, отчаянно проклинавшего и эту негаданную встречу, и глупое свое сочувствие, огрызавшегося на любопытных соседей, бдительно шаставших мимо двери. Но главное из бессвязных ее слов он уяснил: девчонку подпоили какие-то ребята, подпоили с целью определенной, а после вышвырнули на улицу.

– Ну, – сказал он утром, не без труда разбудив гостью, – вставай, будешь завтракать рассолом.

– Можно... я останусь... немножко? – прошептала она. – Сил нет.

– Только на глазах соседей не мельтеши, – угрюмо согласился он, собиравшийся на работу. -Итак, теперь на неделю шорохи за спиной обеспечены... – Помедлил. – Ты... из вчерашнего-то помнишь чего-нибудь? – спросил с презрительным состраданием.

– Помню... Спасибо тебе, – сказала она.

Отвернувшись, он молча вышел. А затем, весь день глядя на вьющуюся под упрямым натиском резца ленту стружки, привычными движениями вытаскивая и заправляя в барабан станка детали, он думал о ней и почему-то, сам себе раздражаясь, хотел встречи с нею, пусть и понимал, что вряд ли таковая состоится. А когда вернулся, открыв дверь комнаты, то не знал, радоваться или ругаться: жилище было прибрано, мебель переставлена, причем довольно мило и рационально, а гостья, похоже, уходить так никуда и не собиралась.

– У тебя замок не захлопывается, – произнесла она виновато.

– Значит, собирай ужин, – кивнул он.

После ужина проводил ее до дому, зная уже все: о помолвленном с ней, Мариной, мальчике Игоре – сыне влиятельных родителей, долго и издавна друживших с ее отцом и матерью, о пьяном вечере, когда, упоив свою невесту до бесчувствия, Игорь поделил ее с товарищем...

– Ничего история, да? – спросила она Алексея. – Вот что случается, когда молодым людям навязывают в жены нелюбимых девушек.

– Ну и чего делать будешь? – хмуро полюбопытствовал он. – В милицию с заявлением?

– Куда? – Она вымученно рассмеялась. Вымученно и очень странно, однако смысл такого ее смеха он не понял, да и не мог тогда понять.

Она помолчала. А после на убежденном выдохе заявила:

– Убью его.

Тут настал черед рассмеяться ему. От души. Отсмеявшись, спросил:

– Дома у тебя сейчас есть кто?

– Нет. Родители в отпуске.

– Тогда позвонишь своему Игорю... Так и так, ничего не помню, люблю и хочу встречи. Не перебивай! – Отмахнулся. – Главное, чтоб пришел. А я тоже кой-кого приглашу... Есть тут у меня корешок. Колей кличут. Мамонтом.

Мальчик Игорь, человек с перспективами заграничных скитаний, на встречу согласился легко – видимо, все-таки был озабочен последствиями гуляночки и своих диких поступков, продиктованных раскрепощающим подсознание алкоголем. С другой стороны, беспечный тон Марины обнадеживал, давая возможность изобретения оправдательных версий. Все сошлось: и любопытство, и испуг, и желание выйти сухим из воды. Мальчик Игорь заглотил наживку.

В гости он пожаловал с шампанским и с цветами. Букет и бутылки приняла, однако, не Марина, а какой-то небритый верзила в клетчатой байковой рубашке и в клешах, встретивший его на пороге знакомой квартиры.

Обреченно щелкнул за спиной замок.

– Ну, чего застыл? – обдавая гостя ароматом пива и чеснока, изрек тип в клетчатом, возвышаясь едва ли не до потолка в тесном для его гигантского телосложения пространстве коридорчика. – Проходи. Не зря же газировку принес и лютики-гвоздички на закусь.

– Я-я... – промычал Игорь, пытаясь сделать обратный маневр по направлению к двери, но тут же и осекся: мощная рука, легшая на его плечо, тяжестью своей однозначно дала понять – сопротивление бесполезно.

Прошли на кухню, где вместо Марины мальчик Игорь застал еще одного бандита, ростом не отличавшегося, но шея у бандита была бычья, подбородок квадратный, а кулаки, словно из камня высеченные, рельефные. И если тот, что за спиной стоял, напоминал скалу, то в кухне сидевший – хищную кошку; да, такой же неумолимо ждущий, яростно распахнутый взгляд с молчаливой угрозой, застывшей в зрачках, видел Игорь у пантер в клетках зоопарка.