Текст книги "Кто ответит?"

Автор книги: Андрей Молчанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Андрей Молчанов

КТО ОТВЕТИТ?

Повесть

Эту могилу он уже видел. Стандартную, ничем не примечательную: черный мраморный обелиск с выпуклым овалом фотографии, не отмеченный ни христианским крестом, ни звездой; имя, даты рождения и смерти, вытесанные резцом; у подножия надгробия – фиолетово-блеклые, понурые анютины глазки и – жирно окрашенная грубой кистью светло-зеленая решетка ограды.

Здесь он оказался случайно. Таксист, попутно решив заправить бак, свернул с магистрали к колонке; дорога шла как раз в объезд кладбища, и, глядя на рябившую в оконце дощатую ограду с выглядывающими из нее купами лип, прореженными холодными ножницами осени, он мучительным усилием воли попросил остановить машину и вышел из нее. В конце концов, торопиться все равно было некуда. До отправления поезда еще оставался час, томиться в зале ожидания, в толкучке и суетном гомоне, среди таких же спешащих отсюда прочь людей, не хотелось, и провести это время, вероятно, следовало здесь, на кладбище, ибо единственное, что связывало его с городом, раскинувшимся вокруг, был именно этот черный стандартный обелиск...

Впервые он увидел его несколько лет назад, мельком бросив рассеянный взгляд, когда проходил мимо, но с тех пор стали видеться сны о нем – частые и всякий раз страшные. Порою он попросту боялся уснуть, удерживая себя на зыбкой, качающейся грани дремы, – только бы вовремя очнуться, не сорвавшись, словно со склона, туда, где будет прошлое, спрессованное в мраморную тяжесть могильного камня, наваливающегося, преследующего, доводящего до отупелого, тоскливого сумасшествия.

Накрапывал дождь: редкий, невидимый, он, казалось, висел в воздухе -тяжелом и горько-пряном от первых запахов осени. Сентябрьский, еще непромозглый дождь, но от поникшей листвы кладбищенской сирени уже веяло холодком, и сумерки были черны и угрюмы по-осеннему, и случайный ветерок вороват и остр.

Ступив на утоптанную песчаную тропинку, он направился к могиле, однако круто свернул в другую сторону и зашагал прочь, к выходу.

Он заметил их.

Непонятно, что делали в поздний час девочка и женщина здесь, на кладбище, у этой могилы?

Когда-то он знал и женщину, склонившуюся над бессильно увядающими цветочками и выбиравшую среди них, в дожде не то мусор, не то сорную траву, и девочку, скучающе стоящую рядом, жавшуюся в тонком плащике. Уходя же, расслышал голос девочки -родной до боли:

– Мама, смотри, как он похож на папу...

– Кто? – донеслось устало.

– Мужчина... Вон – пошел...

– Таня, не говори глупостей...

– Ну, мам... Пойдем в машину. Поздно ведь... Вторая серия скоро начнется, а дяде Толе еще в гараж заезжать, не успеем... Вот ты, прям... Весной предем, все здесь приберем. Темно же, мам...

Он ускорил шаг. Он повторял механически, что-то трудно сглатывая в перехваченном судорогой, как петлей, горле:

– Вот так бы оно и было... Вот так бы...

Взглянул на часы. До отправления поезда оставалось сорок минут. Как раз, чтобы успеть на вокзал.

В сером БМВ, одиноко торчавшем на площадке возле кладбищенских ворот, томился, очевидно, дядя Толя. Не без труда, как персонажа давно забытого фильма, он припомнил этого человека. То ли из внешней торговли, то ли из иностранных дел... Основательный, неглупый чиновник. Вероника выбрала надежный вариант. Без особенных претензий, зато...

– Зато! – произнес он очень серьезно. И подумал с досадой:

“Я допустил ошибку. Мертвым нельзя приходить к живым. И теперь, кажется, ясно, почему нельзя: это напрасно, больно, и все места заняты... навсегда!”

Из оперативных и следственных документов, телефонограмм

На ваш запрос сообщаем:

Преступная группа, действовавшая на железнодорожном направлении 10Г – Т, специализировалась на хищениях из контейнеров, прибывающих из-за рубежа. В числе прочего похищены крупные партии меховых изделий, видео– и аудиоаппаратура, запасные части к автомобилям “Жигули”, контейнер сигарет “Парламент”. Засада, организованная на дистанции 31/2, ожидаемых результатов не принесла: двое преступников, застигнутых на месте совершения преступления, открыли огонь по группе захвата, воспрепятствовав ее спланированным действиям. Один из преступников скрылся на автомобиле «ВАЗ-2106», имевшем фальшивый, как выяснилось, номер. Второй преступник убит. При убитом обнаружен автомат “шмайссер” с запасным магазином, початая пачка сигарет “Парламент”, зажигалка. Личность убитого установлена: Будницкий С.Г., дважды судимый, сцепщик вагонов. Результаты дактилоскопирования квартиры, где ранее проживал Будницкий, отрицательные. Числящихся в картотеках пальцежировых отпечатков не обнаружено. Скрывшийся преступник вел огонь из пистолета “Вальтер ППК”.

...Органами милиции задержаны перекупщики признавшие факт скупки двух тысяч блоков сигарет “Парламент” у неизвестного лица, чью внешность описать они не смогли. Контакт, по их утверждениям, произошел случайно, без долгосрочных обязательств...

...Сообщаем: двадцать видеомагнитофонов “Панасоник”, чьи номера (см. детальное приложение) совпадают с номерами из партии, похищенной на ж.-д. дистанции 31/2, обнаружены в магазине “Орбита-К”, однако первоначальный источник приобретения аппаратуры не выяснен...

ИЗ ЖИЗНИ АЛЕКСЕЯ МОНИНА

Тетка была сварливой, толстой, от нее вечно пахло прокисшим борщом, хозяйственным мылом и рыбой. Соседки по большому пустынному двору -общему на три мазанки, скрытых в тени старых шелковиц, каждодневно и дружно переругивались с ней по всякому поводу, как, впрочем, и едва ли не полгорода, открыто враждовавшего с этой издерганной, крикливой женщиной, а она, взвинченная бесконечными стычками, вымотанная стиркой, возней с чахлым, страдающим от недостатка воды огородом, срывала все на нем, мальчишке.

– У, поганец! – теребила его выгоревшие до белизны на южном солнце вихры распаренными, в морщинах, пальцами, словно сочившимися бессильной ненавистью. – Всю жизнь сломал! Ты, мать твоя, гадина, из-за нее все! За что только крест тащу!

Он не хныкал, не старался ни вывернуться, ни огрызнуться, терпеливо пережидая ее истерику. Выместив злость, она уйдет в дом, выглянувшая во двор соседка поинтересуется у него опасливо: опять, дескать? А он, покривившись, ответит: “Да это, как радио...” И отмахнется худой мальчишеской рукой взрослым, усталым жестом.

Ребенком он себя и не помнил. Он всегда был взрослым. Потому что родился незадолго до войны, после войны становиться маленьким было поздно и невозможно. Война же вспоминалась, как самое первое осознание жизни. Голос ее – рокот самолетов, далекая стрельба – его не пугал, представляясь чем-то естественным и обычным, сродни звукам природы: шуму дождя, ветра, моря. Пугало другое: настороженные улицы, ползущие по ним громоздкие грузовики-фургоны с брезентовым верхом и подслеповатыми глазницами лобовых стекол, вполголоса ропот взрослых и растворенный в воздухе страх – невнятный и липкий. Страх тех, кто являл для него защиту и утешение. Страх и затаенность. Везде и во всем. Может, именно страх и пробудил в нем рельефное, словно бы черно-белое восприятие жизни, подобное звериному, когда добро должно быть проверено и испытано, а зло – постоянно ожидаемо, когда интуиция опережает рождение чувства и мысли, подменяя их.

Отец – рабочий в порту – погиб при первой же бомбежке, оставшись безымянным ощущением чего-то сильного и надежного в его детском сознании, а мать вспоминалась, оживая в памяти какими-то угасающими озарениями, однако, когда он смотрел на фото ее, припрятанное теткой в комод, образ вдруг обретал постоянство, пространство и перспективу, будто где-то в зазеркалье фотокарточки жил, как в заточении, человек – миловидная, с застенчивой улыбкой женщина... И слышался голос, вернее, интонация – неясная, ускользающая, но ее, материнская. Он понимал это нутром. А после всплывали слова – далекие, как бы приснившиеся: “Лешенька, сынок, если увидишь дядю Павла... Кукла... Передай: мама наказывала отдать тебе куклу...” И отчетливо виделось последнее из того самого страшного дня: ситцевая занавесочка, опасливо отодвинутая рукой матери, напряженно-окаменевшее лицо ее в перекрестье оконной рамы, а там за окном – пятнистый кузов машины, из которого беззвучно и ловко выпрыгивали, поправляя каски, большие, сильные солдаты с такими же напряженно-окаменевшими лицами. И первый захолонувший душу ужас беды.

С треском ударили в дверь.

Она вывела его через черный ход.

– К тете беги. Быстро беги, Леша...

И все. Больше он матери не видел. Прибежал к тете, расплакался; картавя, рассказал о страшной машине и заснул в слезах. А когда проснулся, была другая жизнь. Без мамы.

Поговаривали, будто мать увезли в гестапо, но поговаривали всегда неопределенно и сухо, подразумевая некий лежавший на ней грех. Лишь однажды вскользь тетка буркнула: дескать, мать была связана с партизанами, после ее ареста пошли провалы и... кто знает, не повинна ли в них она? Толком же никто ничего не ведал. Но слушок креп, и, взрослея, он, Алексей, все отчетливее ощущал поле отчуждения взрослых и сверстников вокруг своего мирка, где были мазанка, дворик, занавешенный бельем, одинокий абрикос у ограды, чьи плоды, нещадно обрываемые мальчишками, никогда не успевали вызреть, голая солнечная пустошь перед покосившимися дощатыми воротами и куцый огородик с упорно колдовавшей над ним теткой. В этом мирке было покойно, сонно и скучно. Так он и жил: один на один с теткой, сестрой отца, которую не любил и побаивался, и еще – со своим взрослым детством. Жил у синего моря, зовущегося Черным.

А за оградой, выложенной из булыжника и известняка, сцементированных растрескавшейся беленой глиной, начинался другой мир – огромный, светлый и странный. Начиналось море с радужными зеленухами и стремительной кефалью; пирсы, корабли, скалы, старинные крепости... А от моря в сторону материка уходили холмы в чахлой, выгоревшей травке – вроде бы такие серые и невзрачные, но сколько тайн хранили они хотя бы в своих известняковых карьерах, где в ноздреватом белом камне таились замысловатые раковины, отпечатки каких-то моллюсков и древних растений – останки удивительного прошлого планеты, прах ее юности. А ночью холмы становились фиолетовы, загадочны, и ночные шорохи казались их шепотом, повествующим о временах былых, о народах, прошедших в бездну, но оставив после себя певучие легенды об этой благодатной, прекрасной земле и редкие следы: истертые блестки монет, ветхие наконечники стрел и копий, бронзовые рукоятки от истлевших мечей. И звучали ночные шорохи-переклички явственно, гулко и непонятно, и стекали к морю. А звезды отражались на холмах сине-зелеными россыпями светляков и голубели, дрожа, в спокойной воде бухты.

За холмами начинались леса. Земля была бесконечна.

И бесконечность эту, и ширь он переживал один. Восторженно и благодарно, потрясенно и с сомнением, но всегда – один. Друзей у него не водилось. Мальчишки, очевидно наслушавшись всякой разности от взрослых, сторонились его, хотя и не задирали, побаивались: в драке он был беспощаден и к себе, и к обидчикам – шел напролом, как бык, – до конца и бесстрашно, да и не нуждался он ни в чьей дружбе и расположении, привычно замкнутый в собственном мирке, где непонятно, чего было больше – реальности или грез. В подвале малограмотной тетки хранилась уйма книг – остатки библиотеки, растащенной с пожарища, и друзей он находил в книгах: отважных пиратов, благородных рыцарей, отчаянных ковбоев. Когда чтение надоедало, любил уходить куда-нибудь подальше: то на карьеры, то на скалистое взморье – ловить крабов, нырять за рапанами, подкалывать острогой ленивых ершей-скорпен либо искать нежно-розовые, намытые волной сердолики среди шуршащего мониста влажной, прибойной гальки. И всегда при этом сочинять разные сказочные истории, героем которых, самым сильным и удачливым, был он.

И вот наступил день. День Второй. День Первый принес разлуку с матерью. День же Второй... предварял жизнь. Большую, неизвестную, всю.

Впоследствии он часто возвращался к тому дню – главному рубежу, знойному дню штиля и одуревшего в покое моря со стеклянной, покорной водой. Вспоминая мягкий, мучнистый прах пыльной дороги, высоченные пирамидальные тополя по краям ее и себя, возвращающегося домой с пляжа с кошелкой, полной крабов: зеленых – “песчаников” и золотисто-коричневых “каменщиков”, в предвкушении, как будут они вариться на костерке в настоящей фашистской каске, найденной накануне в кустарнике, как начнут краснеть колючие панцири и как, отколупнув ногтем пленочку на сгибе клешни, он обнажит горячее, сладкое мясо и выдернет зубами первое нежное волоконце. А потом сварит мидий, наловленных еще утром, – целое ведро, набросав в отвар мяты. Вот и обед! И тетка будет довольна – как-никак, а сэкономили! А чтобы вовсе подобрела, принесет он ей к вечеру четыре ведра воды, пусть колонка почти за километр от дома. Ничего, на пользу. Он же хочет стать самым-самым сильным, и он станет таким! Кто из мальчишек доныривает до дна у старого пирса, где затопленная баржа? Только он! А там мало кто из взрослых сподобится, пятнадцать метров там глубина... А он – хоть бы что! Сглотнет слюну раз-другой, когда уши заложит, и все дела!

Тетка встретила его какой-то внезапной, пугающей лаской. Преувеличенно восхищалась крабами, обнимала за плечи, целуя в макушку; тут он заметил на ней выходное платье; волосы, обычно прихваченные грубым гребнем, обрели некое подобие прически; на ногах – узкие, с трудом втиснутые на толстые лодыжки туфли аспидно-черной лакировки – при такой-то жаре! Жгуче-малиновая помада на губах и – легкий, неприятный запашок вина... А затем, войдя в дом, он узрел маленького человечка с насупленным узким личиком, коротко и деловито, как равному, кивнувшего ему. И пробежал внутри холодок пугающего предчувствия.

– Ты взрослый... – слышал он теткины слова, невнятно доносившиеся сквозь ее сентиментальные всхлипы. – Я тебя взрастила... Пора и свою жизнь устроить, Леша. И тебе в люди выходить надо...

– Детдом? – спросил он, зная: да, детдом.

– А нет, нет! Там... интернат называется. Хорошо там, ребятишки, весело. В Харькове это... Вот дядя Павел договорился уже. Директор – брат его, в обиду не даст...

“Никогда!” – кричало в нем все с болью, яростью и обреченностью, но он покорно выслушивал ее слова, сознавая: вот и конец маленького его счастья. Там тоже будет город, но другой – не в наступающих на море холмах, а на скучной, ровной земле. Да и не увидит он города за казенными стенами, где царят распорядок, учеба, зубрежка, злые подростки. А море останется здесь, и холмы, и крабы в расселинах скал, и раковины на прозрачной глубине, и старые шелковицы с гроздьями белых и сиреневых ягод... Никогда!

А потом словно ударило: дядя Павел... Кукла... Ситцевая занавесочка, серая громоздкая машина, солдаты, горохом посыпавшиеся из кузова...

– Хорошо, тетя, – сказал он. – В Харькове интересно.

Ах какой восторг начался после этих слов, какой восторг! Даже тот, с узким личиком, хлопнув его по плечу, высказался:

– Ты не теряйся, где наша не пропадала, вообще – ты умный пацан! – А после подмигнул тетке, и тетка, засмущавшись, сообщила вдруг, что постелет ему сегодня на улице – больно уж душно в доме.

Он поначалу удивился: чего это она о ночлеге – день еще стоит, жара... Ну да...

– Конечно, тетя, – сказал он.

Чинно пообедали. Втроем.

– А вы... – набравшись смелости, спросил он у узколицего, – в войну где были?

– В войну? – с неудовольствием оторвавшись от тарелки, переспросил тот. – Ну... далеко. А чего?

– А раньше бывали здесь?

– В Крыму? Ну... до войны когда-то...

Не тот дядя Павел... Тот не пришел. Кукла... Да, с куклой он прибежал тогда к тетке; с куклой – ныне разломанной, распотрошенной, валяющейся в пыльном углу сарая. Какой-то выцветший, без руки клоун... Конечно! Еще несколько лет назад, следуя своему наитию, он распорол куклу, пытаясь найти в ней что-то... И нашел, кажется, клочок бумажки с непонятным рисунком. А где клочок? Выброшен?

Он встал из-за стола, поблагодарил тетку за обед и отправился к сараю. Стряхнув липучие, свалявшиеся нити паутины, взял клоуна в руки. И в разрезе ветхой материи тут же увидел съеженную бумажку, облепленную опилками и обрывками линялых ниток, составлявших набивку.

Внезапно во дворе раздался голос тетки. Он отшвырнул останки куклы обратно в угол, сунул бумажку под майку и, отодвинув доску в стене, шмыгнул прочь. Привычно перемахнул через забор и улицей побрел к морю. У парапета железной дороги, проходившей вдоль городских пляжей, остановился. Достал из-под майки влажный от пота листок, развернул его. И увидел план: поселок, три дороги, расходящиеся от него, лес, кружок с надписью “Валун”, от которого вверх шла пунктирная черточка с обозначением “3 м” и стоял крестик. Все.

Для чего же нужен был так и не пришедшему дяде Павлу этот клочок бумаги? И что означает он? Не клад же, так, ерунда, наверно...

Поселок находился неподалеку от города, он, Алексей, бывал в нем. Знать бы раньше – наведался, посмотрел бы, что за валун. Но не пробуждалось сознание, не звало к действию, а теперь времени нет, кончилось оно – время забав и бездумья.

Домой он вернулся к вечеру. Тетка, порядком уже захмелевшая, сменила навязчивую ласку на высокомерное снисхождение.

– Прошатался до ночи? А мне стелить? Ну-ка... Вон топчан под яблоней, одеяло... Сам давай устраивайся, не маленький, здоровенный лобище... Собирать тебя завтра еще весь день!

Завтра?!

– Почему завтра?! – вырвалось у него с ужасом. – Три дня еще до сентября...

– Завтра, – отрезала тетка и ушла, плотно притворив дверь в дом.

Он лежал на топчане, словно окаменев. Лежал долго. А потом расплакался. Беззвучно, всем нутром. Звезды ходили хороводами в глазах, мысли были ни о чем, и вспоминалось лишь сегодняшнее утреннее море – светлое, обновленное и тихое. Вспухал и мягко опадал песок под ногами, солнечные змеи переплетались, уходя в синь глубины, и он тоже шел за ними как зачарованный.

Нет! Он встал, отогнав подступающий сон. Сон означал покорность. И если он заснет, то завтра, утром, будет бесповоротно поздно. Он подчинится. А разве так поступали сильные, прекрасные люди, о которых он читал, которыебыли маяками в его ночи?..

Нож у него был. Настоящий немецкий штык. Завернутый в тряпицу, хранившийся под скатом крыши. Вот он – грозно-тяжелый, остро отточенный.

Он сунул его под цветастую подушку. Затем спеленал шерстяное одеяло в тугую скатку – пригодится.

Дверь в дом была заперта на внутренний крючок, но с крючком он справился легко, поддев его через щель заржавленным обломком ножовочного полотна.

Вошел, чутко прислушиваясь к дыханию спящих, раскрыл шкаф. Свет луны резко и бело отразился в зеркале, укрепленном на тыльной стороне дверцы.

Замер на миг, ощущая не страх, нет – ожесточенное, расчетливое спокойствие умелого вора. Вытащил лежавший в самом низу старенький рюкзачок, взял свой свитер, куртку, пару носков и белье. Собрал со стола продукты. Методично и тихо. На тумбочке лежали часы узколицего, мутно зеленевшие фосфоресцирующим циферблатом. Он прихватил и их, украв в первый раз, но так, словно бы крал до этого все время. Не колеблясь. После, обшарив пиджак благодетеля, выгреб все деньги – шестьдесят рублей с мелочью. Раньше такая сумма показалась бы ему сущим богатством, теперь же – мелочью, бумажками, необходимыми, чтобы поддержать свою маленькую жизнь, не унижаясь перед жизнью большой.

Постоял, раздумывая: все ли? Кажется, да, все.

Не скрипнув половицей, ступая с пяток на кончики пальцев, пригнувшись, прошел в горницу. Выпил кринку козьего молока – не хотел, но выпил. Впрок.

У ворот задержался. Знакомый двор, погруженный в ночь, обрел отчужденные черты. Три мазанки размыто белели в отдалении. Захотелось снова плакать. Но с этим он справился. К тому же надо было спешить. Через шесть-семь часов проснется тетка, и, как только ею будет осознан его побег, город станет ловушкой. Он должен успеть... Он должен сделать все, чтобы воплотилась дремлющая его мечта, властно пробудившаяся сегодня и позвавшая прочь отсюда. Он обязан как-то попасть в порт и сесть на корабль. И в трюме приехать в какие-нибудь расчудесные страны, где тоже обязательно будет море, и скалы, и крабы, но только все лучше, и люди лучше, и уже там он будет всем обязательно нужен.

В тени уличных деревьев он пробрался к набережной, нырнул в кустарник, заполонивший приморский газон, и, укрываясь в нем, начал пробираться к порту. А когда подобрался близко, застыл, пораженный внезапным открытием: совершить задуманное оказалось невозможным. Днем порт выглядел иначе – доступным, шумным. Ночь же беспристрастно обозначила все выверенные его границы.

В порту сиял свет, высветляя подходы к сетчатой ограде, вдоль которой далеко не бесцельно прохаживались какие-то люди. Корабли стояли далеко, и море вокруг них тоже ровно и продуманно освещалось, а пограничные прожекторы, бороздившие небо, вдруг неожиданно и коварно бросали свои лучи то на воду, то на берег.

Занимался ранний рассвет; улицы серели, пустыми и равнодушными глазницами смотрели окна домов, море казалось холодным и жестоким.

Он натянул куртку, привстав из-за куста.

– Ты... что тут делаешь, мальчик?

Милиционер вышел словно из ниоткуда, из камня домов и зыбкой полутьмы, уверенно направившись к нему. Красное, синее, черное. Околыш, китель, сапоги. Его цепкий взгляд ухватил рюкзачок:

– Куда собрался? В Грецию, поди? Или в Турцию?

Алексей ловко поднырнул под расставленные руки, а после, подгоняемый нудно повисшей в воздухе трелью свистка, долго бежал по переулкам. Ужас давил его; ужас и ненависть – что он сделал этому милиционеру, что?!

У кинотеатра стояла грузовая машина. Двигатель работал, шофер, взобравшись на бампер, ковырялся под раскрытым, как гигантский клюв, капотом.

Он прислонился к стене дома, вдавившись в нее, затем короткими прыжками, приседая, подобрался к кузову, закинул в него рюкзак и, подтянувшись, перевалился через борт. Затаил дыхание. Сейчас шофер заглянет в кузов, обязательно заглянет – ведь он так неуклюже громыхнул башмаком по дощатому настилу, так неудачно!

С тяжелым лязгом замкнулся замок капота. Чиркнула о коробок спичка – водитель закурил. Хлопнула дверь. Заверещали шестерни стартера. Машина содрогнулась на месте, крякнув сочленениями железа и – поехала.

Уцепившись пальцами за ромбики решетки, отгораживающей заднее стекло кабины, он, подтянувшись, увидел стриженый затылок шофера, серую шерстяную кепку и огонек папиросы. Потом, привалившись в изнеможении к борту, сжался, глядя на проносившиеся мимо дома и деревья.

Выехали за город, началось шоссе с голыми степными обочинами; затаенно полыхнуло солнце из-за далекого пригорка, и тут к нему пришла вязкая, безнадежная усталость. И он заснул.

Больно бился висок о железную петлю застежки рюкзака, ныла нога, распором поставленная к борту, но дрема оказалась сильнее тряски и неудобств.

Проснулся от надсадного, с хрипом, рева мотора; старый грузовичок с трудом взбирался в гору по крутой грунтовой дороге. Вокруг стоял лес. Машина тяжко дернулась – водитель включил нижнюю передачу. В этот момент мелькнул дорожный указатель со знакомым названием поселка.

Чисто интуитивно, мало что соображая одуревшей от случайного сна головой, он перевалился через задний борт, ухватив под локоть рюкзак, и спрыгнул на дорогу. Упал, перевернулся в пыли и юркнул в упругие заросли кизила, больно хлестнувшие по лицу розгами веток.

Когда он протер саднящие веки, разболтанно вихлявшийся кузов машины уже скрывался за гребнем подъема.

Неподалеку нашел родник. Умылся, съел кусок хлеба, полежал на траве.

Утро постепенно набирало силу, солнце начало припекать, пора было идти. Но куда?

Он вспомнил дорожный указатель, следом – бумагу с планом, где обозначался тот же самый поселок. Задумался. Пойти разведать, что там находится? А собственно, что еще оставалось делать? В порт, теперь это ясно, не проникнешь. В город нельзя – там его ищут. Ну что же, он пойдет по маршруту, начертанному на бумажке. Неизвестно, на что надеясь, но пойдет.

Холмистым лесом он обогнул поселок. Дорога, указанная на схеме как основная, была давно заброшена: порой на нее наступали кустарник и колючая трава, иногда она ныряла в разломы выветренных скал, теряясь в них, переходя в едва приметную тропку.

Когда-то здесь шли бои. Прошло уже одиннадцать послевоенных лет, но еще не ушли в землю стреляные гильзы, дырявые каски; из-под россыпи камней он вытащил прогнивший остов автомата, сразу отбросив его в сторону. Такие находки не удивляли: снаряды, патроны, части оружия – он и другие мальчишки обнаруживали в округе частенько, относясь к ним с равнодушием, как к лому.

Валун выступил из-за поворота внезапно и массивно, как бы поджидал его. Даже и не валун – остаток скалы, разрушенной дождем и ветрами, сгладившими ее ребра, отполировавшими податливую породу, как яичную скорлупу. Но и в ней уже наметились глубокие трещины – предвестники новых разломов.

Он сверился с планом. Тот валун, определенно тот.

Обошел его, оскользая на неверной осыпи рыхловатого песка и мелких камней. Вот расселина, чертой указанная на схеме. “3 м”, конечно же, означает три метра. Он старательно отшагал их и остановился, невольно прислушавшись. Никого. Ни шороха, ни ветерка. Опустил взгляд под ноги. Неужели что-то есть там, в земле?

Вытащил штык. С силой вонзил его под корень какого-то дикого цветка. Еще раз, еще. Лезвие легко уходило вглубь, до “уса” рукоятки. Если тут что-то и было, то наверняка требовалась лопата. Он понимал это, но все же, стоя на корточках, продолжал методично и упорно, со всего размаха кромсать штыком землю.

Глухой удар. Свело соскочившие, врезавшиеся в упор пальцы.

Он вырезал кусок дерна, просунул осторожно руку в прохладу сухой почвы, обмирая в неожиданном подозрении: вдруг мина?! Аккуратно начал поддевать земляные пласты, складывая их рядом. И вскоре увидел люк. Тяжелый чугунный люк с рычагом ручки.

Собравшись с силами, отодвинул его. В лицо пахнуло колодезной застоялой прохладцей. Чернота и – уходящая вниз деревянная, в мучнистом налете плесени лесенка.

Зажег спичку, склонившись над провалом и щурясь от медленно разгоравшегося огонька. Бревенчатые стены и пол, какие-то ящики.

Робко ступил на лесенку, сошел по ней вниз.

В первом ящике хранились мины – в пушистой, как мох, ржавчине. Во втором – несколько изъеденных коррозией винтовок. Третий был набит патронами – целехонькими. Густо промасленная бумага надежно сохранила металл.

Он копался в подземелье около часа, понимая: перед ним – заброшенный партизанский тайник.

Нашел пару немецких автоматов – новеньких, в масле; пять гранат, десяток пистолетов.

Прихватив тяжелый, в жирной смазке “парабеллум”, выбрался наружу.

И словно попал в иной мир, странный своей спокойной обыденностью и отстраненностью от него – лихорадочно возбужденного, потрясенного.

Разверстый зев люка виделся преддверием некоей ирреальности, полной мрачных чудес.

Он оторопело смотрел на оружие – грозное, красивое, надежное, и его захлестнула сумасшедшая, воспаленная радость. Даже не представлялось, что те полуистлевшие металлические остовы, которые он находил раньше, могли иметь что-то общее с волшебным совершенством вороненой гладкой стали и рубчатой, твердо вжимающейся в ладонь рукоятью, заключивших в себе послушную ему мощь, право на власть и бесстрашие. Теперь он – сильнее многих и многих сильных, теперь...

Закрыв лаз, он аккуратно переложил куски дерна, плотно подогнав их один к другому. После, утрамбовав землю, придирчиво оценил: заметны ли какие-либо следы? Нет, здорово все замаскировано, надежно таятся его сокровища.

Изнеможенно, как после тяжкой работы, опустился у подножия валуна. Механически достал из кармана план-схему, поджег.

Глядел на огонь, болезненно морщась, едва не плача. Почему? Сам не знал. Лишь потом, многими годами позже, уяснил: в огне том горело прошлое. Прошлая война, память о маме, грузовая машина, солдаты, так и оставшийся неизвестным дядя Павел.

Те невыплаканные слезы запомнил он на всю жизнь.

Бумажка сгорела. Растоптав ее, он вытащил из рюкзака чистую майку и любовно протер “парабеллум”. Выгреб из куртки патроны, набив три обоймы. После кончиками пальцев ласково погладил шероховатую рукоять пистолета.

Стрельнуть бы... Хотя к чему лишний шум? Ствол к тому же надо прочистить. И сегодня же, сейчас же выбираться отсюда на материк. Там много городов, много людей, много денег. Их у него сейчас кот наплакал, но они будут.

Исподволь точивший его страх оказаться пойманным ушел. Он не боялся ничего. И вовсе не из-за того, что держал в руках оружие. Теперь у него была тайна. Своя большая тайна, которую нельзя доверить никому и с которой он будет сильнее всех!

– Я вернусь, – прошептал он скрытому в земле арсеналу, – вернусь, слышь? Вот стану взрослым, и... Ты меня подожди...

И, сжимая “парабеллум”, побрел через лес. Теперь ему была нужна железная дорога.

Из оперативных и следственных документов

... При производстве ремонтных работ в траншее теплотрассы обнаружен труп мужчины. Смерть, по заключению судебно-медицинской экспертизы, наступила около недели назад от проникающего пулевого ранения в грудь. Есть основания полагать, что время смерти совпадает с датой заполнения траншеи грунтом. Необходимость ремонтных работ была вызвана расхождением сварного шва на магистральной трубе.

Личность убитого не установлена, отпечатков пальцев в дактилоскопических картотеках не имеется. Одежда – импортного производства. В карманах обнаружены табачные крошки, совпадающие по своему составу с набивкой сигарет “Парламент” (производство США).

Результаты трассологической экспертизы: выстрел был произведен в упор, из пистолета “Вальтер ППК”, в настоящее время находящегося в розыске.

...На 21-м километре шоссе обнаружены два трупа мужчин с огнестрельными ранениями. На трупах форменная одежда работников дорожно-патрульной службы.

Согласно результатам дактилоскопирования, убитые – жители Ростовской области, ранее судимые: Семенов В.В. (кличка Шило) и Скурин Д.И. (кличка Псих). Экспертиза показала: выстрелы были произведены с близкого расстояния из пистолета “Вальтер ППК”, в настоящее время находящегося в розыске.

По оперативным данным, убитые связаны с преступной группой, возглавляемой жителем г. Ростова-на-Дону Овечкиным М.П. (кличка Равелло), неоднократно судимым за разбойные нападения и квартирные кражи.

Версия: Семенов В.В. совместно со Скуриным Д.И. встречали на шоссе известную им машину, перевозившую ценности, захват которых не удался. Около места обнаружения трупов выявлены следы белой “волги”.