Текст книги "Кто ответит?"

Автор книги: Андрей Молчанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Результаты экспертизы микрочастиц краски, оставленных на кустах при въезде в лес, проб масляных пятен на грунте и отпечатков протектора прилагаются.

В двух километрах от места обнаружения трупов, в лесу, найдена автомашина "ВАЗ-2106" без номерных знаков. На дверных ручках и рулевом колесе – отпечатки пальцев убитых Семенова В.В. и Скурина Д.И.

Личность владельца автомобиля выясняется.

АЛЕКСЕЙ МОНИН, КЛИЧКА “МАТЕРЫЙ”

Дорога подходила к концу. Скоро он будет дома, где можно наконец отоспаться – сутки, двое, времени он не пожалеет. Отоспится же он не в городе – не в квартире законной и не в коммуналке конспиративной, а на даче Машиной – сосны, апрельский озоновый воздух, мягкий велюр дивана...

Выпьет коньячку, чтобы снять стресс, хоть и не выносит алкоголь с детства, но позволит себе, ладно, лучше ведь, нежели таблетки какие... А после в небытие, перемежающееся редкими всплесками осознания себя в сладкой дреме. В высоком окне – синее небо, хвоя, а вокруг – уют теплой спальни... Быстрее бы! Устал...

Одно точило: что ждет по возвращении? Вдруг – завал в делах? Вдруг что-то с Хозяином, с шестерками? Вечное, вошедшее в кровь ожидание неожиданного, страх неизвестности.

Не терзайся, убеждал он себя, еще какой-нибудь годик, и все. Дальше будет лишь море, Маша, дом, где и короля не стыдно принять: с оранжереей, балконом, каминным залом и холлом. Вечное отдохновение...

Он запнулся на этой мысли – не надо, ты вымотан, отстранись от всего, от мечтаний тоже. Будь частью машины, ее следящей системой, а думы и переживания оставь на потом. И лучше всего – до того дня, когда приедешь к Маше. Навсегда приедешь. Со слегка измененной после пластической операции физиономией, с новой фамилией в паспорте... благо, фальшивомонетчик Прогонов документики справил замечательные. Надо бы, кстати, на всякий случай и еще у него чистыми бланками поразжиться. А вообще – опасный Прогонов свидетель, Вольдемарыч этот. Убрать? Мало ли что? Подумай! Не сегодня, не сейчас, конечно. Сейчас ты – следящая система машины, так выражается Хозяин. Разметка, скорость, встречные, обгоны, запас по дистанции – вот твоя проблематика.

А все же хорошо, что не поленился, хоть на день, а слетал в Испанию. Зато душа не ноет: освоилась Машенька на новом месте, обжилась. Садик-огородик, фрукты-овощи. Даже тархун с анисом в рассаду вывела... ох, баба! Бриллиант! А в доме? Дворец! Музей! Машенька!

Вот странно-то как... Никогда никакой любви для него и в помине не существовало. Женщины? Их было множество великое. Порой увлекался даже, да. Но чем кончалось? Или истериками, жаждой властвовать над ним, или – обычной бытовой скукой. Просто было лишь с проститутками. Он платил, они работали. Красивые создания ценились дорого, но тут уж, по его убеждениям, жалеть денег представлялось порочным.

И вот как-то, в дымном гомоне интуристовского бара размышляя о девочке на ночь, шепнул он шестерке своей, ведавшей здешними шлюхами: кто, мол, такая там, за соседним столиком?

Э, Матерый, ответила шестерка бархатно, то – не в продаже. То само по себе. Она свободу отработала, она и тебя перекупит. Назвала шестерка и двух бывших мужей незнакомки, отошедших в мир иной согласно судебным приговорам. И понял Матерый: жизнь этой женщиной наизусть выучена, все открытия позади, равно как и надежды с восторгами, а потому приглянуться ей – задача практически без решения.

Но – приглянулся. Годы убил, а добился ее. И вот настало утро, когда проснулись вместе, посмотрел он ей в глаза, и ответила она ему на невысказанный вопрос: “Буду верной”.

Так появился друг и партнер. Любовь? О ней не говорилось, не думалось. Пусть любят другие, кто о том ведает, решил он. Меня же устроит кондовая надежность битой бабы. Э-эх, дурак! Не знал любви и знать не хотел, доступность случайных, ветреных попутчиц выхолостила душу, а любовь все равно пришла, пробилась сквозь коросту сердца, и теперь нет у тебя ничего, кроме любви; все остальное – белиберда, текучка, поденщина...

Машенька! Как бы быстрее возле тебя очутиться, ведьма; как бы быстрее, родная моя... Стоп! Ты – следящая система. Прочь все воспоминания, прочь! И события дней последних, оставшиеся там, за спиной, и фрагменты их, назойливо всплывающие: клювы нефтяных насосов под Баку, постовые со смуглыми лицами, прохладный подвал караван-сарая с вишневыми скатертями на столах и хрусталем; штормящий Каспий, браконьерские ладьи, осетровые и белужьи туши в звездных костяных шипах, чаны с черной, липкой икрой, бледно-розовые потроха рыб, чем-то напоминающие поросячьи. Точно: в Иране осетровых не едят – рыба-свинья. Ну, чудаки! А мы лопаем! И слава Богу, что пока лопаем.

Икры же этой вскоре переправится в Москву, благодаря его последней договоренности столько, что и за год не распродать! То же и с наркотой. Килограмм героина в багажнике “волги”. Ах, Прогонов, спасибо за специальный документик. Гореть бы без него на этом маршруте: Астрахань – Ростов – Москва. Но как не урвать? Хозяин бы, конечно, от возмущения лопнул, узнай, на какой риск иду. Грешим за его спиной, грешим. Ох, будет концерт, как проведает... Хотя – куда он без нас? Он – мозг, а мы – руки. Шаловливые. Плохо это! От начала до конца плохо. Жадность фраера... Ну, ехал бы сейчас порожний, скучаючи, чинно. Жлоб ты, Матерый! Нет у тебя кругозора, нет широты, прав Хозяин! А погоришь – его подведешь. Все, кончай, Матерый, кончай! Наркоту через Леву сплавишь в последний раз, и пусть Лева из игры выходит. Ненадежен он, торгаш, продаст в полкасания, хоть и есть у него с блатными своя линия по всей стране. Да и тебя Лева опасаться начал, по всему видно. Сдрейфил. Силу за тобой почувствовал, масштаб, а страх перед компаньоном – чревато это, склизко. Тем более повязал ты Леву когда-то на серьезных кушах, на погромах железнодорожных; через него, барыгу, много чего ушло, а сейчас прикидывает Лева: какой срок за то самое “много”? Ведь дела у сыскарей не в архиве, а в “висяках” – вдруг, не ровен час, вылезет для сыщиков кончик? Занервничал Лева, задергался. А почему? Дна у него нет, лечь некуда. И вся его надежда – на родственничков высокопоставленных – людей покуда с реальной властью. Но когда-нибудь грянет час страшный, протрубят фанфары, и загремит под их завывания Лева в преисподнюю, потому что воровал без оглядки, текущим днем жил, а будущего себе не сочинил, да и деньги никогда не умел вкладывать – или проматывал, или копил. Их удел, торгашей. И твой когда-то удел был, Матерый. Помнишь? А помнишь, как года три назад славно посидели ночку у Хозяина за разговорами? Что тебе Хозяин напоследок сказал? Время, сказал, ныне разухабистое, пей-лей, народное, значит, твое, но настанет момент, и другая демократия поспешит сменить нынешнюю, и всех перепивших и переевших она опохмелит. Знаю, сказал, обманываете вы меня, в люди я вас тяну, в жизнь, а вы обманываете... И за обман поплатитесь. Вместе со мной. Потому, если спастись хочешь, готовь отступной вариант. Срочно: гуляночка, возможно, уже на закате...

Крепко ему, Матерому, эти слова в душу запали, отрезвили. К тому же имелось чем дорожить: Машей – случайно и счастливо встреченной женщиной, смыслом всего. Оправданием всего. И ради нее стоило подготовить то будущее, где место лишь цветам, морю, любви и солнцу. И так – до конца. Покуда сон блаженный не сменится мраком навсегда, ничем.

...Груз полагалось оставить на перевалочной базе в Подольске, в одном из гаражей.

Он открыл багажник, механически надел перчатки и подумал:

“С чем я связался? С самым грязным делом, дьявольским бизнесом...”

Вновь колко сжала горло обреченность. Быстрее бы. Быстрее бы туда, в зарезервированный рай.

Гараж был ангажирован Левой у директора местного ресторанчика, кормившегося на браконьерской рыбке и икре и подторговывавшего наркотой с самого начала “предприятия”. Крепкий гаражик, снабженный тремя внутренними замками повышенной секретности, литыми, будто чугунными, воротами, оформленный дальновидно на дядю директора – инженера, вышедшего на пенсию, то есть человека с нейтральным, неассоциативным общественным статусом.

Конспиративную цепочку Матерый просчитал точно: бармен, правая рука директора, в случае возникающих у шефа неприятностей оперативно связывался с шестеркой Матерого, и, пока милиция выходила бы извилистыми путями на гаражик, содержимое бы его перебазировалось. Директору тоже внушили: горишь, гори один. Купил товар случайно, продавца помню смутно: лысый, в очках. Чистосердечное признание – штука хорошая, но учти: идешь на срок в одиночку – часть первая; с компанией – вторая, а то и третья.

Закрыв гараж, Матерый снял номера с машины, припаркованной в небольшом, поросшем кустарником закутке возле гаражей и, достав лопату, закопал их. Номера “светились”, долой! Рукастый Толик-мастер отштампует новые, а техпаспорта Прогонов рисует, как дружеские шаржи.

Взглянул на часы. По времени он укладывался. Успевал. До Москвы рукой подать, на подъезде к городу – контрольный звонок Леве: “Привет. На уху – есть...” Значит, товар в гаражике, приступайте к реализации.

Он выехал на магистраль. Прислушался к себе, к неприятному, тягостному чувству, непонятно от чего крепнувшему с каждой минутой. Впервые оно пришло к нему, когда выезжал на этой “волге” из Ростова. Будто следил за ним некто всевидящий и коварный. Нервы? Обычная, здоровая настороженность? Или в самом деле – измотался, устал?

Попытался вспомнить цифры новых номерных знаков – не вспомнил. Стянув зубами перчатки, бросил их на сиденье, прошептал, успокаивая себя: не психуй, если бы что – брали бы у гаража, на горячем. Однако тревога не отпускала. Он подосадовал: вот неврастеник, баба! – но тренированное чутье талдычило: не так что-то, что-то не так...

– Черт! – не удержался он. – Отпусти... Всю жизнь меня крутишь; я-то знаю: есть ты... Ну, отпусти! Сыграй на руку, хоть не из твоей я гвардии, не люблю тебя...

Обновленное свежим асфальтом шоссе полилось под колеса туго, широко и свободно.

Двое в форме. Полосатый жезл, белые краги... Машины рядом нет. Останавливают... Проскочить? Сзади – лох в стареньких “жигулях”, догонит навряд ли... Эх, рация у них...

Тормознем. Наверняка не по нашу душу, так захват не производится. Хотя... В любом случае – попросят подвести. По выражениям лиц видно. Чуть проедь... Вот. "Вальтер" из-под сиденья под ногу, предохранитель спусти... На лице – безразличие, легкая усталость... Зеркало подправь – один сзади сядет, горло пережмет, если всерьез это... Не по-хозяйски бредут, семенят, как фраера, вприпрыжку. Лейтенант и сержантик. Ну, рожи! Лимитчики? Первый, лейтенант, еще ничего так, а... Ну-ка, соберись. Не по этим ли сволочам тревога тебя ела? Напрягись, как струна, не ублажай душу, что без груза; номера – липа, техпаспорт – липа...

Матерый приспустил стекло.

– До поста довезешь? – наклонившись, спросил лейтенант – молодой приземистый парень с рысьими зеленоватыми глазами.

– Можно.

Уселись. Лейтенант – на переднее сиденье, сержант – позади. Чем-то они не нравились ему, эти милиционеры. Было в них что-то неестественное, шедшее от примет даже внешних: дурноватое, чуть отекшее лицо лейтенанта – без режима живет, разбросанно, а сержант – жесткий мужик, таких на плач и сердобольность не прикупишь – только силой, властью. И озабочен сержант как-то мрачно, целеустремленно, до ломоты в скулах.

Нет, не гаишники они... Может, оперы? Тоже нет. У оперов – печать на печати, сразу видать... Да и не стали бы оперы вымученных сюжетов накручивать, взяли бы на посту, чего мудрить? А может, ряженые? Похоже... Везу деньги. У гаража выследили и, пока копался там, чуток опередили. Кто-то навел, значит. Так. Сейчас я еще вполоборота к тому, сержанту, сейчас не его момент, опасно, а их капитально насчет меня предупредили – стало быть, ждут, когда отвлекусь. Тут – нож в спину, молодой сразу к рулю потянется, если тронуться успею, скорость мала, но все же... Кто знал, что с деньгами я буду? Друзья восточные? Так они же и отстегивали, им не резон... Левка? Но ведь ему же деньги везу... Неужели нервы? Спокойно. Попроси сержанта дверцу покрепче захлопнуть и – газу резко, вот так. А... не готовы были? Ну, теперь давайте, теперь, если имелась схема, то она сломана: на спидометре – сорок, шестьдесят, восемьдесят... поздно! На ходу кончать – риск. Четвертая передача. Упущен момент, сявки. А сержант думает... Основательно мыслит.

Боковым зрением Матерый неусыпно наблюдал за ним в зеркало.

Лейтенант с угрюмой сосредоточенностью смотрел куда-то вдаль. Руки его, лежащие на коленях, были явно напряжены. Жезл он положил на сиденье рядом с дверцей.

Губы сержанта шевельнулись. Нет, молчит, подбирает слова.

– Слышь, может, до поста сойдем? – неуверенно спросил он лейтенанта. – А то вдруг начальство? Проверка сегодня... Переждем, а? Сколько времени-то натикало?

Лейтенант оголил кисть. Часы “ориентл” – массивные, с уймой красивеньких излишеств, шантрапа такие любит, часы удачливых кусочников, знак их касты. Но часы – ладно, а татуировочка вот у тебя на запястье, дружок любезный...

Заплясали мысли, встраивая фрагмент татуировки в известную схему... Есть! Не ошибка молодости, не любительщина армейская или флотская, не блатная даже, а с “кичи”, в тюряге наколот этот крест, обвитый змеей. Ряженые!

– Вот тут тормозни, – произнес “лейтенант” сдавленно.

Матерый принял вправо.

Рука “сержанта” скользнула под полу кителя.

Резко пошла вниз стрелка спидометра.

“Лейтенант” инстинктивно подался ближе к рулю.

Сзади блеснула сталь лезвия.

Матерый с силой вдавил педаль тормоза в пол.

“Лейтенант”, растопырив руки, всем телом навалился на “торпеду”. Фуражка слетела с его головы. В то же мгновение Матерый, распахнув дверцу, выбросился наружу. Нож вонзился в край клавиши звукового сигнала, соскочив затем в паз поперечины. Резкий, внезапный звук оглушил; по лицам “милиционеров” скользнули испуг и растерянность. Матерый тоже замешкался, но лишь на секунду, а потом увидел как бы все сразу: лес по обочинам, жало лезвия, плотно застрявшее в пластмассе, ошеломленных, торопливо соображающих “гаишников”, сзади – желтое пятнышко приближающихся “жигулей”, пустую встречную полосу, мушку “вальтера” – и когда он его выхватить-то успел...

Выстрел прозвучал негромко и безобидно, будто хлопнули в ладоши. На лбу у “сержанта” словно раздавили клюкву. Закатились бессмысленно глаза, открылся рот, обнажив редкие, прокуренные зубы, и устало, как после тяжкой работы, он отвалился спиной назад.

“Чехлы менять – точно”, – рассудил Матерый, целясь в “лейтенанта”. Тот громко икнул от ужаса. Рука его, потянувшаяся было за пазуху, застыла в воздухе, как бы сведенная параличом.

– Будешь вести себя хорошо, эта штука не выстрелит, – процедил Матерый, усаживаясь за руль и вытаскивая из него застрявший нож.

Желтые “жигули” пронеслись мимо. Проводив их взглядом искоса, Матерый тронулся следом. “Лейтенант” дрожал, затравленно глядя на него. Шептал, как заклинание:

– Не убивай... только не...

Приметив ближайший съезд в лес, Матерый свернул с дороги. Брезгливо отпихнул потянувшегося к рулю “лейтенанта”, почувствовавшего, видимо, недоброе в таком маневре:

– Не дергайся, гнида...

Остановился на краю поляны, куда вывела узенькая лесная тропка, окаймленная почернелым, истаявшим снегом.

– Ну, – вновь направил пистолет на ряженого, – теперь говори: кто, что, как, почему...

– Левка это... – прозвучал едва слышный ответ. – Левка. Ростовские мы...

– Ростовские, псковские... Что – Левка?! Концы резать хотел?

– Не знаю... Мы – нанятые, “бойцы”, я, он... – Опасливо зыркнул на мертвеца. – Равелло послал, он у нас пахан. Подсобите, сказал, человеку. Он заплатит. Левка, значит. Ну, мы сюда, в стольный град. Свиделись. Десять зеленых кусков за тебя посулил. С монетами ты, знаю. Там, у гаража, тебя ждали, но там стремно показалось. Ну, пока разгружался ты, Левка сюда нас довез, а сам в город подался.

– Ну, кончили бы меня, – равнодушно кивнул Матерый. – Дальше?

– Тачку в ельник, деньги к Левке... Он нам свои колеса оставил. Неподалеку тут, в лесу... Показать?

– Не надо. Лева ждет?

– Сегодня, – с готовностью пояснил “лейтенант”, не отрывая взгляд от пистолета, – в девять часов, вечером...

– Дома у себя?

– Ну да!

– Предварительно звонить надо?

– Не... Подъезжаем на хату, расчет, и разбежались.

– А ежели без расчета?.. На те бабки, что со мной – живи не хочу... И – привет Леве?

– Ты что! Петля! Равелло удавит... Мы ж – блатные, закон понимаем...

Матерый не удержался, фыркнул: закон!

– Ходки есть? – спросил резко. – Тянул?

– У меня – две, у него... – “Лейтенант” вновь оглянулся на труп, – У Шила – четыре...

Матерый сунул пистолет за пояс.

– Помоги вытащить его, – приказал озабоченно.

Тело грузно опустилось на землю. Кровь маленько окропила прошлогоднюю, ветхую листву.

– Говорил же! – причитал “лейтенант”, отирая ладони о брюки. – Зачем на мокруху идти? Не, чесалось у Шила! За десять-то кусков, тьфу! Если бы не Равелло...

Снова – легкий хлопок. “Лейтенант” повалился на труп напарника даже не застонав, словно в рот ему с размаху всадили кляп.

Матерый неторопливо осмотрелся. Вокруг стоял голый, тусклый весенний лес, превозмогающий прение трав и засилье талой воды – пищи для своего воскресения.

Перевел взгляд на трупы. Нет, это мясо оставлять здесь нельзя, надо упаковать в багажник: после придумать, где зарыть его; затем с машиной Левкиной разобраться – от нее многое потянется... Вот же – не было печали!

И вдруг – голоса! Он ушам не поверил. Точно. Голоса. Люди. Идут сюда. Что им делать-то здесь в пору такую? С ума посходили? Слова... Что-то про подснежники, про сморчки... Ну сколько же на свете белом идиотов праздношатающихся! И все же как назло там норовят очутиться, где дьявол бал правит.

Он влез в машину. Газуя на раскисшей почве, развернулся и ринулся обратно, к шоссе. После, выбравшись на асфальт, рванулся вперед, выжимая из двигателя весь ресурс мощности. Исподволь утешал себя: правильно, свидетелей убирать не стоило, да и не получилось бы – тут пулемет нужен, а так – кинутся врассыпную, и... Но зато теперь – труба! Следствие. Скорее бы пост проскочить...

Ненависти к Левке не было. Не деньги Левке нужны были. Деньги – гонорар этим ублюдкам дохлым. Концы Лева резал. Занервничал, трус, так и есть!

Теперь трупы, считай, уже найдены. Машину Левину тоже обнаружат, без вопросов. Дальше – просто. Выяснить личности ряженых – чепуха. Ситуацию поймут: неудачно нарвались. А зачем на гастроли пожаловали? Тоже, в общем, не тайна тайн. Преступный мир секреты хранит, как дырявый мешок змей. Сведения из него просачиваются куда надо, руслами многочисленными и налаженными. Выйдут, конечно же, на Равелло, от него к Левке, и начнется! Вся железнодорожная эпопея раскрутится, каналы сбыта, а далее – сопутствующие дела Хозяина, а на тех делах большие люди... А причиной – пугливенький, подлый Лева. Скотина, мразь!

Он с силой ударил кулаком по рулю. И тут пронзительно уяснил всю логику ситуации, ее закономерность и неотвратимость. Он не мог не убить ряженых, а ряженые не могли отказаться от убийства его, Матерого, ибо подчинялись закону шайки, где главенствовал наверняка деспотичный бандюга. А над бандюгой царил Лева, за которым стояли слишком большие деньги и связи, чтобы отказать Леве в мелкой услуге перерезать кому-то горло. Лева же нуждался в безопасности, иначе ему грозила бы смерть. Высшая мера. В лучшем случае – пятнадцать лет, означавшие ту же гибель, но куда более мучительную, долгую и страшную для него – изнеженного и праздного, нежели мгновение полета пули, вгрызающейся в сердце или мозг. Вот почему надлежало убрать тебя, Матерый. Загодя. Твоя смерть являла залог безопасности Левы, равно как его смерть – залог твоей безопасности. Это не месть, не свара, не дележ добычи, это – деловые отношения. Ты еще лишь в общем понимал сущность происходящего, когда убивал “лейтенанта”, но понимал верно, пусть и подумывал: не горячусь ли, не использовать ли гаденыша в качестве контактного звена, через которое выдернешь на свидание Леву? Нет. Покуда в шоке, быдло покорно, но после за него не поручишься. К тому же исчезновение Шила незаметным бы не осталось. Все ты грамотно сделал. Если бы не людишки в лесу, вообще бы... Так. Дальше думаем. К Равелло милиция притопает, ее таланты принижать не будем. Не сразу, не наскоком, но расколют они пахана. Он им давно уже поперек горла. А тот? Сдаст Леву? Но ведь и только, насчет меня он ни гу-гу, Равелло этот. А если гу-гу? Вряд ли. Хорошо: допустим, ни гу-гу. Тогда выход на меня – исключительно через Леву. Вернее, через труп Левы. А здесь – прикинь. Где, когда видели тебя с ним, какая информация о тебе могла уйти по его знакомым – этого не существующего уже в принципе Левы?

Несуществующего? Существующего, и еще как!.. Вместе со всеми своими родственниками из правительства, из кабинетов лакированных...

Вспомнилась дача, велюр дивана, мечта о сладком сне...

“ Забот-то теперь, забот... – Он озадаченно посмотрел на часы. – До вечера надо что-то обязательно придумать, надо успеть машину в порядок привести, кровь сзади на чехлах замыть, от пистолета освободиться. А как освободишься, если к арсеналу триста верст пилить, далеко тайник, а без оружия – куда? Придется рисковать, придется таскать с собой улику, и воспользоваться ею... А если ножом Леву? Но неизвестно еще, какая обстановочка сложится. Да и ненадежно ножом...”

Неужели все кончено? Неужели сейчас – начало краха? Тогда, в перестрелке на путях, он думал: финиш, приплыл к водопаду – ан обошлось вроде... Вдруг и здесь обойдется? Одно несомненно: предстоит разговор с Хозяином. Трудный разговор. Боязно и подумать о нем. Ведь предупреждал Хозяин, тысячу раз наказывал: не лезь в уголовщину, делом занимайся, зарабатывай, помогая людям и государству. Кивал ты, соглашался, а сам... В шестнадцатом бы веке тебе родиться, Матерый, был бы ты там к месту: большая дорога или широкое море, твоя любовь. Пиратом ты на свет явился, вольным разбойничком и никак не мог приладиться к бумажно-компьютерному, жестокому веку, где убивают, душа в объятиях, а зарабатывают на резолюциях, связях и визах. Да, придется объясниться с Хозяином. Ибо выйдут на тебя, выйдут и на него. А если его прижмут, все побережья всех морей обшарят...

А... убрать Хозяина? Еще хуже. Тогда точно на тебя выйдут. В кольце ты, Матерый.

– Ох, забот-то... – стиснул он зубы. – Ох, забот!

НЕУДАЧА ЛЬВА КОЛЕЧИЦКОГО

Он уехал, не дождавшись развязки. Страшась увидеть то, чего столь страстно желал все последнее время. Смалодушничал. Ведь там, у гаража, где разгружался Матерый, все бы могло и завершиться. Но – дрогнул. Перевел стрелку на запасной вариант, чтобы не стать свидетелем бойни, убедив и себя и наймитов, убийц то есть, – да-да, именно убийц, и сам ты тоже убийца! – с ленцой убедив, чтобы авторитет не занизить: дескать, не стоит здесь, слишком людно, да и “волгу” с трупом перегонять... Работайте “милицейских” попутчиков. И трусливо смотался, скрывая ужас надменностью киношного мафиози – мол, времени нет, чтобы на пустяки его транжирить, дела ждут, сами разбирайтесь, шестерки...

А теперь – жди!

Жди, взвинчивая себе нервы, томясь в неизвестности. А если прикарманили наймиты деньги и – на вокзал? Вряд ли... Да и пусть бы так, пусть! Лишь бы...

Неужели положили Матерого? Весь этот комок мускулов, расчетливого ума... Даже если сразу в сердце попали, умирал он наверняка не сразу: тяжело, до последнего вздоха борясь за жизнь, исходя кровью, ненавистью, вычислив все, и его, Льва, тоже.

Он вздрогнул. Звонок в дверь. Кто? Эти шакалы? А если засыпались, если милиция?

Судорожно выпил рюмку водки. Оглядел комнату. Картины, стильная мебель, гобелены. Этого хотел всю жизнь? Ну, вот и решается. Или твое, или...

Подошел к двери, ткнулся лбом в пухлую кожаную обивку.

– Кто? – проронил грубо.

– К Леве я, к Леве, – ответил приглушенно развязный, прокуренный голос.

Накинув цепочку, он открыл дверь. В узком просвете увидел незнакомого парня: кожанка, кепочка, скуластое лицо, стылый взгляд много разной погани видевших глаз, крупные черты лица.

– Привет от Шила...

– Где он?

Парень ногтем потрогал цепочку. Хмыкнул снисходительно:

– Так и будем беседовать?

– Именно, – отрезал Лева.

– В общем, – хмуро сказал гость, пальцем подняв козырек кепочки, – Шило передать просил: дело подняли большое, у тебя долю делить стремно, езжай к ним, получи. Или у Равелло возьмешь, как знаешь. Я – кореш Шилов... По прошлым ходкам, когда в тундру плавали, чтоб ты в курсе был. На тачке я, таксер. Решай. Едем – едем. Нет – покеда. Все. Выдохся. Думай, свет очей моих. И еще: полтинник баксов за визит. Я не курьер из конторы в контору. Отработал – отдай.

– С чего это я тебе... – начал Лева.

– А... с вас трех по полтешку, – с невозмутимой угодливостью разъяснил таксер. – И я – могила. Наворотили ведь? Значит, тоже рискую, мил человек, значит, не общественник-энтузиаст...

– А ехать куда? – Лев соображал: провокация? Не похоже. А если против него что-то ребятки замыслили? У сброда ведь логика путаная... Но тоже – какой резон?

Вот она, плата за трусость! А не дергался бы, не финтил, не стоял бы сейчас перед тобой этот подонок и никто бы не принуждал мчаться в неизвестность и в ночь; сиди, пей водку да смотри телек – приключения разных там супергероев, укладывающих ежеминутно и с улыбочкой горы трупов...

– Так куда ехать? – повторил он.

– Ко мне. В Перово. Хата у меня там. – Таксер вздохнул. – Ты... быстрее прикидывай, голова, недосуг мне.

– Иди... -сказал Лев. – Внизу обожди. Я сейчас.

Закрыл дверь. Уперся в отчаянии лбом в косяк. А что, если таксист – мент? Нет. С такой рожей и с такой стрижкой? А вдруг – стукачок? Ладно гадать. Не дрейфь. В случае чего – был пьян, поехал по инерции... А Матерый? Мог вывернуться и свой ход сделать, перекупив наймитов? Ну... то из области фантазий, игра больного воображения. Похоже, шизиком ты становишься от излишних нервных нагрузок, которыми жизнь твоя обременена каждодневно... Кто есть Матерый? Бандит. С историей, да. И только потому авторитеты и воры дали ему собственную нишу. Но сгинь он в разборках – шума не будет, а уж ему, Леве, претензий не предъявит никто.

Он оделся. У порога перекрестился на темноту комнаты, в которой висели иконы. Запер дверь.

Таксист испытующе взглянул на него.

– Только учти, – предупредил, как бы извиняясь. – Полтешок полтешком, а за проезд – отдельно.

– Двигай, крохобор, – обронил Лев, превозмогая невольную дрожь.

– Двинуть-то я двину, но учти...

– Учел, учел! – обернулся Лев к таксисту с яростью. – И еще сверху пару долларов своих получишь, успокойся!

– Ну и... поехали, – откликнулся таксист миролюбиво. – Отличное обслуживание гарантирую.

Город уже засыпал, пустые улицы были сухи от ночных апрельских заморозков; шины шелестели по асфальту гудяще, тягуче. Поежившись, Лев оглянулся назад – на серую гладь ровно освещенного проспекта, остававшегося за спиной, на апельсиновые вспышки мигающих светофоров. Затем, отогнув кисть, осторожно вытряхнул из-под рукава куртки нож – обыкновенный столовый нож, прихваченный из кухни.

Подумал: кретин. Трусливый, нетрезвый кретин. И чего маешься? Чего грозит тебе? И кто? Выдернула тебя шпана на свидание, потому как не поверила в честный расчет – провинциалы, дуболомы...

Машина въехала в район новостроек, дорога пошла ухабистая, узкая, петлявшая среди пустырей, загроможденных строительным хламом: кирпичным и бетонным боем, искореженной арматурой, негодным горбылем.

– Тэк-с, – сказал таксист, тормозя. – Прибыли. Вон тот дом. Тележку уродовать не будем, сплошные колдобины, мать их, пешком дойдем, тут две минуты. Обратно тебя доставить?

– Да, – буркнул Лев, вылезая из машины.

Двинулись вдоль стены строящегося дома, поминутно попадая то в грязь, то в лужи. Таксист, злобно матерясь, шагал впереди.

– Во, хату где дали, – сетовал он. – Еще век пройдет, пока тут асфальт проложат.

– От государства получил? – спросил Лев, тревожно всматриваясь в темноту.

– Ну, конечно, от государства! Дождешься! Тут вот осторожнее, бочком, а то – траншея, не ровен час...

Лев крепко сжимал рукоять ножа. Сердце ныло от алкоголя, страха, безвестности глупого, унизительного пути в темноте и в грязи.

У штабеля бетонных плит, вплотную лежавших к краю траншеи, он замешкался; провожатый обогнул штабель, канул в темноту. Лев, поразмыслив, шагнул за ним и вдруг почувствовал, как грудью наткнулся на какой-то выступ, и, прежде чем сообразил, что не выступ это, упал навзничь, отброшенный сильным, упругим толчком. Ноющая боль в сердце сменилась жгучей пустотой, внезапно образовавшейся где-то внутри, словно взорвалось там что-то, разметав все по сторонам – жестоко, навсегда!

И он закричал. Закричал изо всей силы, как бы вслед уходящему от него самому дорогому существу, не в состоянии остановить его, задержать даже на мгновение. И чем громче кричал он, погружаясь в вечность этого крика, тем более казался ему крик немым и беспомощным, а стеклянная темная вечность все надвигалась и надвигалась, а после из нее выплыла какая-то огромная, однако невидимая рыба и, кося сумасшедшим матово-черным глазом, тоже словно в крике открыла безгубый, разверзнутый в ничто рот, и...

... – Карманчики пустенькие, – сказал Матерый. – Выстрел в упор, как шарик лопнул. Точно в исстрадавшееся сердце.

– Легкая смерть, – скорбно вздохнул таксист. – И не пикнул, гражданинчик.

– У, смотри-ка, ножичек он с собою нес! – Матерый смешливо качнул головой. – Дорого готовился в случае чего...

– Кухонный... Фраер, – констатировал таксист.

– Все, чистый он. – Матерый еще раз проверил внутренние карманы. – Теперь давай без суеты, но по-скорому. Под плечи его бери, не измажься, смотри.

– Впервые на мокрое иду.... – Голос у таксиста неожиданно пресекся. – Противно... Как бы не повязали еще...

– Десятку плачу! -прорычал Матерый сквозь стиснутые зубы. – За эту шваль...

– Вот десяточку и дадут, – заметил таксист, с кряхтением приподнимая труп.

– Покаркай! Лопата где?

– Рядом, под ногой у тебя, гляди лучше.

– К осыпи его давай! Точно траншею завтра заровняют?

– Ну сам же слышал! Видишь, и бульдозер оставили. Этот малый, щенок, клялся бригадиру: прямо с утра, говорил, наглухо канаву заглажу, только сегодня отпусти, переэкзаменовка какая-то там...

– А у нас – экзамен! Посвети, кровища есть? Вот тут присыпем, понял? А завтра проверишь – насчет бульдозера, вообще...

– Ну! Дело общее, серьезное..