Текст книги "Кто ответит?"

Автор книги: Андрей Молчанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

ИЗ ЖИЗНИ ВЛАДИМИРА ЯРОСЛАВЦЕВА

Сбили? Нет, сам он себя тогда сбил. Сам! Вспомни: раннее утро, персональная черная машина, из которой ты вылезаешь, – непроспавшийся, раздраженный, в модном пальто, купленном в недавней поездке по Европе, наодеколоненный, в хрустком крахмале рубашки, с шелковым галстуком... И попадается ненароком на глаза дворник, и начинаешь ты отчитывать его – съеженного, покорно кивающего: мол, мил человек, почему образовались сосульки на карнизе представительного учреждения? Позор! Немедленно... Знать не знаю, какая еще там оттепель ночью была! Совещание сегодня, высокие люди приезжают, чтобы через пятнадцать минут...

Мялся дворник боязливо, сказать что-то пытался, да к чему только слушать, о чем лепечет этот серый человек в черной телогрейке? Отвернулся, повторив гневный наказ, и пошел, плечи расправив и подбородок вздернув, по скользкой от гололеда лестнице вверх, к массивным дверям с бронзовыми ручками.

А дворник на крышу полез. Март, подтаявший наст едва держался на скатах и под тяжестью человека рухнул... И не стало человека.

Конечно бы, обошлось. Конечно, нашлись бы оправдания – и, чего греха таить, пытался он извернуться, но не учел: всегда есть любители профессионально сбивать на взлете, и, коли попал на их мушку, не спасешься... Впрочем, мог он спастись... Мог! Если бы не отправился на похороны. Увидел лицо человека в гробу: незнакомое, он ведь и не разглядел тогда, тем злополучным утром, это лицо; близких увидел, семью – простых людей, простое горе их... И не пошел выклянчивать милости, валяться в ногах у высшего начальства; муторно вдруг стало, вечностью потянуло, и вспомнились понятия самые что ни на есть отвлеченные: совесть, грех, суета, выбор... И он сделал выбор, очистив совесть от греха и суеты, пусть выбор и объяснялся минутной слабостью, но она предрешила судьбу, ибо просить о милости тоже надо своевременно, не затягивая с колебаниями...

А после состоялся разговор с тестем – одряхлевшим, поблекшим, слабеньким, уходящим. И в глазах старика он увидел не разочарование, не презрение, не осуждение, а лишь легонькое, схожее с нежностью сожаление.

Старик уже думал об ином, к чему он, Ярославцев, прикоснулся в своем выборе -либо унизиться, либо принять понижение: старик понял суть суеты, ее внешний блеск и тягостную пустоту скрытого за блеском... И потому не осуждал. Но старик не мог постичь истины до конца, он способен был лишь приблизиться к ней, ибо путь его тоже шел мимо, и только на последних шагах открылся ему горизонт – далекий, очаровывающий, но чуждый по естеству. И отчасти поэтому заставил себя старик что-то привычно-ловко сообразить, кого-то нужного припомнить и, сняв трубку телефона, твердить в нее заученные фразы, справляясь поначалу о здоровье и семье этого нужного, болтая о разных разностях и уж после, в конце разговора, прося об одолжении для зятя...

И следующим же днем приехал Ярославцев в огромное, на века отстроенное здание с остроконечной макушкой, скромненько принял пропуск из амбразуры окошечка и поднялся, шалея от бликов света на мраморе, от простора коридоров, помпезности ковров, в кабинетик-клетушку, где желтый, сухой человечек в роговых очках, основной характерной чертой облика которого была абсолютная лысина, принял от него анкету, лапидарно притом сказав: “Я позвоню, когда бедет решение... Сам”.

Позвонил. И месяц спустя в некоем министерстве обменяли паспорт Ярославцева на иной, заграничный и очутился он как по волшебству в чужедальней тропической стране, на большой стройке в качестве начальника с ограниченными полномочиями.

Бытие зарубежное шиком не отличалось: тесный гостиничный номер в провинциальном отеле, труд от зари до зари, хлопоты с женой, ожидавшей ребенка, отъезд ее... Из развлечений же – фильм по воскресеньям в местном кинотеатре на открытом воздухе.

Но работал он самозабвенно, тем более окрыляющее чувство значимости такой работы захлестнуло его всецело. Экзотические восторги улеглись через несколько дней, и проявилась явь: жуткая нищета и невежество, царящие вокруг, голод, болезни, социальный разброд... И стало ясно: здесь он нужен. И не в роли наблюдателя преобразований, а их вершителя.

Затем долгожданный отпуск, родина, семья, ребенок; уже привычные коридоры здания, где хранился его гражданский паспортишко, знакомые лица чиновников...

–Послушайте, – сказал он одному из них, казавшемуся более-менее инициативным. – Зачем нам покупать за валюту материалы, которые мы вкладываем в эту стройку? Материалы отнюдь не худшие выпускаются и у нас. Только мы упустили из поля зрения заводы, их выпускающие, не договорились с ними, не помогли им, наконец. И гоним в итоге импортные контейнеры.

– Крепкая идейка, – ответил чиновник. – Но возникает масса проблем со всякими согласованиями, заказами, транспортом. Живите проще. Вова!

– Я второй день, как в отпуске, – сказал он. – То есть у меня полно времени. С поставщиками договорюсь. Обещайте им лишь пяток поездок... Как экспертам. Понимаю, сложно. Но прикиньте разницу по валютным суммам... Командировочных жалко?

Прикинули. И – отправились на тропическую стройку материалы из холодной Сибири, и сетующих на их качество не было.

Внезапно – отзыв.

– Товарищ Ярославцев! С фирмой-поставщиком мы устанавливали контакты, исходя не из купеческих амбиций. Вы что же, взяли на себя не только оценку целесообразности в международной торговле, но и проблем международных отношений в принципе?

– Но меня же поддержали...

– Да, по недальновидности. Некомпетентные лица, введшие в заблуждение руководство. Однако даже их не следует впутывать в планы, продиктованные вашей личной, весьма сомнительной инициативой. Еще предстоит разобраться, что за нею стоит, кроме безграмотного понимания...

Что стояло за этой нотацией сурового дяди, выяснилось позже: дядя определял целесообразность сотрудничества с той или иной фирмой на основе банальных взяток, но к тому времени Ярославцев забыл уже и о дяде, и об ударной стройке, перешагнув в иную жизнь.

Впрочем, первые его шаги в эту жизнь забыть было нельзя: он впервые оказался практически на улице, в плебсе, среди отверженных.

Какие-то деньги у него имелись. Во всяком случае, существовала возможность спокойно обдумать свое положение, не тяготясь отсутствием зарплаты и не лихорадя себя в поисках относительно пристойной службы. Хотя служить не хотелось... Устал. Но искать работу было необходимо, жизнь не кончалась с последней его неудачей, пусть явно сознавался крах устремлений глобально-честолюбивых и тщетность их воскрешения. Основная игра была проиграна без надежд на реванш.

Пытался искать поддержки у тестя, но тот однозначно и твердо дал понять, что взрослый человек обязан устраивать судьбу сам, а ошибки простительны лишь несознательно их совершающим. Отец, вышедший на пенсию и служивший вахтером на родном заводе, вполне серьезно пообещал устроить его мастером в механический цех. Это увлекательное предложение вызвало поначалу у Ярославцева неудержимый смех, но, отсмеявшись, он почувствовал внезапную тревогу. Радужные прожекты проваливались один за другим, круг сужался; жена уже искоса поглядывала на праздношатающегося мужа, деньги таяли, как снег на солнышке, и предложение отца начало восприниматься не столько с иронией, сколько с досадой полнейшей беспомощности.

И вдруг появился Монин... Матерый. Весело, беспечно вошел в квартиру: с цветами, шампанским, свертками; запоздало поздравил с рождением дочери.

Затем посидели, попили-поели, послушали рассказы гостя о новой нелегкой его профессии начальника автоколонны таксопарка, и, когда ночью тот уходил из кухни, где они остались наедине с хозяином попить чайку, продолжив ни к чему не обязывающую беседу, вытащил Матерый из кармана пиджака небольшой, туго свернутый пакет, перетянутый резинкой. И веселость его безмятежная вдруг куда-то ушла, как явно наигранная и чуждая самой природе его.

– Здесь, – он положил пакет на стол, – три штуки. Или тысячи, по-интеллигентному. Месяца два проживешь без забот, хватит. Но тут – и на работу: приемы, визиты... Давай. Налаживай связи. Не удастся, не встанешь на ноги – пустой ты парень тогда. Встанешь – опять в шоферы к тебе готов... То, что в начальники не попадешь, ясно, но место найди! Это не в долг, так... Надеюсь на тебя, Хозяин.

Последнее слово он подчеркнул. После оно превратилось в некую кличку. Хотя чего уж... В кличку.

Он просидел за кухонным столом до утра, тусклым, больным взором глядя на деньги. Были ли они подачкой? Нет... Скорее – жестом сильного и благодарного человека по отношению к равному себе или же к более сильному, но в какой-то момент оступившемуся, проигравшемуся по-крупной, однако способному перекрыть проигрыш удачей в другой игре. Обязанному перекрыть!

Полистал записную книжку. Над каждой фамилией задумывался долго, не пренебрегая никем: ни мелкими людьми при мелком деле, ни случайными знакомцами, давно, вероятно, и подзабывшими его. После составился список – довольно длинный. Наутро объяснил жене: пойми правильно: хлопот у тебя хватает, но, несмотря на них, предстоит тебе еще более хлопотный месяц. Потрудись воспринять его как должное. Как аврал.

Одно празднество сменяло другое. Гости приходили и уходили. Квартира стала являть не то салон, не то ресторан. Вечером поднимались тосты, крутился магнитофон, менялись блюда и велись разговоры, а утром он мчался на рынок и по кулинариям в поисках продуктов. Денег не жалел.

Однако приемы, пышность которых в соответствии с наличными неуклонно увядала, оказались мероприятиями напрасными. Нужные люди, охотно поднимающие бокалы, с аппетитом закусывающие и яро обещающие поддержку на любом уровне, на следующий день исчезали в никуда: в казенность выстраданных ими кабинетов, за заслон секретарш, занятости, телефонного нивелирования жизненных проблем и – уклончивых ответов типа: “Нужно время... Ситуация непростая. Как только – так сразу...”

И однажды осенним мрачноватым деньком, отмеченным унылой непогодой, когда мир воспринимается эскизом некоей декорации, скелетом сути, в дожде и смоге брел он по улице после пустого визита к влиятельному лицу, в очередной раз что-то ему пообещавшему, и вдруг припомнил: вот в том министерстве, вклиненном коренастым монолитом среди облезлых домишек дореволюционной постройки, говаривали, служит в больших начальниках один толковый малый, некогда – его подчиненный.

Надо было переходить дорогу подземным переходом, а вдалеке показался нужный троллейбус, чей маршрут отличала крайняя нерегулярность; в министерстве же, как сознавалось, предстояло еще объяснять: кто, к кому, по какому вопросу, звонить, получать – в лучшем случае! – пропуск... Да и о чем ты?.. Даже если предложат место, понимаешь ли ты сколь-нибудь в какой-то там обрабатывающей промышленности?

Когда двери троллейбуса заскрипели, захлопываясь, он все же выскочил из него.

В министерстве удалось проскользнуть, не вдаваясь в объяснения с вахтером, но знакомый чиновник находился на совещании, и полтора часа Ярославцев бесцельно шатался по коридорам, стараясь возбудить в себе интерес к здешней суете, что-то осмыслить и проанализировать.

Потом же вместе с чиновником они вспоминали времена ушедшие, вспоминали тепло; Ярославцев пригласил поехать в гости – поехали; скромно поужинали на кухне (деньги приходилось уже всерьез экономить), и за чаем, взглянув на часы, чиновник молвил:

– Пора мне... И вот что скажу, Володя. Ты – толковый человек, но у тебя нескончаемая полоса невезения. О последних твоих неприятностях не знаю, но они, чувствую, есть. Не ошибусь, если обозначу их причину: ты неосторожен в решениях генеральных. Слепо веришь в очередную правоту той или иной необходимости. Ты не политик в конъюнктуре. Ты политик вообще, по натуре, но, чтобы выйти на уровень признанного “политика вообще”, надо успешно окончить все классы школы... Знаешь, как фигуристы? Лучше всех отплясал, всех поразил, а в скучном, профессиональном тесте на “школу”, в умении хрестоматийных телодвижений и фигур дал маху. В итоге зарезал все. Так и с тобой. К тому же у тебя нет перспективы следующего чемпионата. Твое место – советник. Серый кардинал. И я готов помочь тебе с местом. Для дела ты человек незаменимый, и, если не против, на службу тебя возьму. Консультантом. Ну, придумаем какую-нибудь должность согласно имеющимся ставкам – не машинистки, конечно. И будешь при мне, помогать достраивать коммунизм в сфере обрабатывающей промышленности. Завтра в первой половине дня оформишься. Анкета, фото у тебя наверняка готовы. Так? Во второй же половине дня запремся, отключим телефончики, и расскажу я тебе очень подробно о проблемах министерства. А послезавтра ты активно начнешь данные проблемы устранять. Если начнешь устранять как дурак, выкину вон – сразу и без жалости. Все. Мне пора. Спасибо за чай, очень вкусный.

Для начала ему дали опробовать силы в одной из головных организаций министерства, работа которой шла откровенно наперекосяк. Спустя четыре месяца организацию посетил известный комментатор, специализирующийся на пропаганде передовых методов ведения экономики. Анализируя внезапные достижения, комментатор, вдумчиво подбирая слова, высказался так:

– Характерной особенностью предприятий, подчиненных организации, является то, что конструкторскими вопросами на них занимается конструкторский отдел, а технологическими – технологический...

В министерстве эта фраза прозвучала как развеселый, надолго всем запомнившийся анекдот. Неулыбчивый министр тоже хохотал от души, а отсмеявшись, попросил подготовить приказ о премировании некоего консультанта Ярославцева, телекомментатором не упомянутого.

Сколько людей впоследствии предлагали ему эту роль: консультанта... И сколько таких ролей он исполняет сейчас – в разных министерствах, ведомствах, департаментах, – координируя, увязывая, пробивая, внося коррективы и вынося готовые решения.

Предлагалось и другое... Влияние росло, о старых ошибках вспоминали – если уж позволяли себе вспомнить! – неизменно с юмором и наперебой звали занять посты. Он был уже необходим многим именно на на посту. Но – отказался. Пост – это даже звучало скучно, казарменно; пост воплощал в себе нечто конкретное, обязательное и... опасное. Ибо за что-то необходимо отвечать, существуя в замкнутом пространстве должности. А как замечательно не отвечать ни за что, пребывая извне и везде! И пусть его скромное общественное положение не блещет в иерархии чинов и званий, главное – не в чине, а в том, кто есть ты сам. И другое пугало, то, с чем столкнулся он, будучи большим начальником: изоляция от тех, кому служил. И еще: узость круга знакомых, продиктованная самим статусом, неукоснительное соблюдение ритуалов и правил, подобных корсету; наконец, одиночество и оторванность...

Будто в пламени неналаженной газовой горелки, в пламени, что коптит отдельно, само по себе, находился он тогда, и главным было – не оторваться ни в копоть, ни в то безвоздушное пространство возле форсунки, где витало неразличимо поступавшее к плазме топливо...

А что есть я ныне?.. Он часто задавал себе такой вопрос, не подыскивая ему ответы упрощенные, поскольку задавался вопрос с тревогой и болью.

Конечно, можно занять пост, зарыться в бумаги, играть роль безупречного гражданина, семьянина, но... зачем лгать себе? Ведь не ради приобретения внешних благочестивых атрибутов он живет; живет жизнью самим же созданной системы, ее духом и идеологией. Эволюция этой идеологии была долгой, многоступенчатой, сложной в анализе, но, состоявшись, она обрела весьма незатейливую суть. Поначалу он упрощенно полагал, будто в обществе существует лишь две категории людей: деловых и неделовых. Неделовые сидят на зарплате или же на пенсии, в домах умалишенных и прочая, деловые своими поступками и идеями двигают общество вперед. Поступками и идеями. Зарплата для них фактор необязательный, но зарабатывать они должны много, естественно, принося деятельностью своей ощутимую пользу окружающим, и в первую очередь неделовым. Удовлетворяя их спрос. Деньги в таком процессе извлекаются исключительно за счет личного вклада сил и энергии, а исходное сырье приобретается законно.

Вот и создавались им когда-то артели, скоро и качественно доставлявшие и возводившие на садовых участках летние и зимние домики; организующие сервис при гаражных кооперативах; бригады по превращению открытых автостоянок в закрытые; после началось увлечение кооперативным строительством, едва не обернувшееся судимостью, и все из-за его алчных компаньонов... Тогда-то до конца уяснился конфликт между устремлениями к обогащению и государственной системой обеспечения сырьем. Сырье – основа прибыли – с трудом приобреталось и без труда кралось, ибо вели к нему не лазейки, а широкие врата без запоров. И доброе десятилетие створки врат качались, скрипя, под всеми ветрами. В канализацию спускались миллионы, пропадали вагоны с готовой продукцией, ниагарами лился налево госбензин, к припискам относились едва ли не как к политически оправданной акции; успехи производства определялись фактором количественным и очень мало где – качественным; понятие “зарплата” приобрело оттенок анекдотический, и, конечно, деловые своего тут не упускали. Они драли бешеные деньги за то, чего жаждали неделовые, то есть за дефицит. Наживались состояния. И начал Ярославцев понимать: такие “деловые” обществу никак уже не полезны.

Предприимчивые люди ухватились за простенькие методы обогащения: спекуляцию, взятки, рэкет, хищения. Ценностей ими не создавалось. Ценности либо умело добывались и перепродавались, либо наживались непосредственным паразитированием на государстве, то есть на людях неделовых, служащих за зарплату, но тоже стремящихся к благам. Образовывались круги, касты, шайки, присасывающиеся к дойной корове державы и лихорадочно набивающие карманы, причем в уверенности своей безнаказанности, ибо стоящие выше или контролирующие охотно брали мзду, а значит, молчали. Задача была, таким образом, проста: нахапать в расчете на все взлеты цен в течение, по минимуму, полувека. И с ними, с этими зажиревшими деловыми, Ярославцеву приходилось сталкиваться изо дня в день, ибо ситуацией владели лишь они и приходилось идти частенько на поводу у них, чтобы выжить, удержаться на ногах. Внутренне же им самим исповедовался иной принцип: надо зарабатывать, создавая товар доступный, конъюнктурный, высшего качества. И он пытался делать это, что само по себе было не так уж и сложно; куда труднее оказывалось обуздать жадность исполнителей, держать их в узде, тем паче, свирепея от узды, они видели в нем своего врага, едва ли не прокурора, не дававшего расхищать.

Можно ли создавать экономику внутри экономики, не нарушив закон?

Поначалу он думал и верил: можно. Оказалось – нельзя. И в один прекрасный день вдруг уяснил себе всю мощь гигантской машины, что была умозрительно выкрашена им в привлекательную красочку якобы высоконравственных принципов, а внутри же машины чавкали в липком, вонючем масле шатуны и крутились шестерни. КПД машины падал день ото дня, и поднять его Ярославцев не мог: машина стала неуправляемой, а он превратился в ее символического Хозяина, а вернее, в уважаемого ею создателя, получавшего свои пенсионные блага в любом желаемом размере. Он предпочитал размер более чем скромный, но время шло, и перед законом этот размер достиг высших пределов. И тогда пришел страх. А в середине восьмидесятых грянули перемены, и посыпались с насиженных мест “деловые” с ожиревшими мозгами – перепуганные, ничего не соображающие: почему, как? – и казавшееся незыблемым рухнуло, и канули в никуда покровители, сметенные свежими ветрами, столь желанными.

Покровители разные, в том числе – с милицейскими расшитыми погонами и прокурорскими лычками с крупными звездами. Он, Ярославцев, искренне переменам радовался, хотя понимал: для него тоже настала новая пора. И главное – не остаться в прошлом, с людьми прошлого.

Созданную систему он видел теперь как формацию промежуточную, неоправдавшуюся, подлежащую распаду, как эксперимент, приспособленный к условиям конкретной среды, эксперимент, прогрессивный в принципе, подготовивший в какой-то мере почву для официальных общественных преобразований. Подпольные фабриканты уже строчили в инстанции пламенные призывы из зон даровать им свободу, как буревестникам новых экономических реформ...

А он понимал, что когда-то ступил в болото, поначалу ловко лавируя по кочкам, но вдруг, оглянувшись, увидел позади себя сплошную трясину. Такая же трясина лежала и впереди. Куда же теперь? Виделось еще несколько кочек, он вовремя приметил их, но что будет там, за ними, не знал. Возможно, трясина еще более страшная...

Увы, опасения оправдались! Получив свободу, “деловые” ударились не в производство, а в спекуляцию. Он, стоявший у бюджетных денег, помогал с кредитами, шедшими не на дело, а на разного рода “прокрутки”. Выезжали делегации на Запад с целью ознакомления с высокотехнологичными линиями разнообразных производств, знакомые Ярославцеву фирмачи с уважением и надеждой на контракты принимали будущих руководителей перспективных заводов, не подозревая, что отпущенные им кредиты давно крутятся в бесчисленной череде спекуляций, и заграничное пребывание гостей – всего лишь приятное времяпрепровождение за счет нагло обманываемой принимающей стороны.

А что же он? Возмущался, убеждал, грозил, а потом... обреченно получал долю. Ибо понимал: локомотив экономики потащил все составы в едином, не поддающемся корректировке направлении. И встала задача иная: просто выжить. Сохранив свою тайную власть. Пребывая в обойме.

В принципе, это был крах. Крах всех устремлений. Теперь его влекла лишь инерция. Генеральных целей уже не существовало. Он стал серым кардиналом большой коррупции, опирающийся на преступную группировку, вот и все. Группировку, как он подозревал, погрязшую в неведомой ему самодеятельности – естественно, глубоко криминальной. И если выйдут на Матерого, проколись тот в своих художествах, то...

Матерый, конечно, единственное и основное связующее его с преступным механизмом звено, но где гарантии, что подобный метод конспирации выдержит, случись что, напор правоохранителей? И потому оставалось одно: уповать на судьбу и в любой момент быть готовым перескочить на спасительную кочку. Спасет ли? А если без аллегорий, то завяз ты, Ярославцев, незаметно, но прочно в компромиссах, остро противоречащих с законодательством, и, вероятно, очень скоро придут в твою квартиру люди с серьезными лицами и скажут тебе: “Собирайтесь, гражданин...” А этого произойти не должно.

Вот почему в последнее время все чаще задумываешься ты о деньгах, борец за идею. Чтобы не голым уйти до прихода непримиримо настроенных к тебе людей. Вот и вся сущность твоя: не просто спастись, а сытеньким, благополучным. Унизительно это, скверно, хотя и логично. Да и как склеишь нравственность с необходимостью элементарно выжить?

Он закусил губу и пошел на обгон по встречной...

Из оперативной информации, телефонограмм

...Овечкин М.П. (кличка Равелло), житель города Ростова-на-Дону, безработный, по оперативным данным, возглавляет преступную группу через цепь особо доверенных лиц. Прямых доказательств противоправной деятельности Овечкина М.П. не имеется. Связь с помощниками осуществляет внезапно, по неустановленным телефонам. Убитые Семенов В.В. (Шило) и Скурин Д.И. (Псих) – подручные Овечкина – специализировались на рэкете. Согласно вашим указаниям, за Овечкиным М.П. установлено наблюдение с привлечением дополнительных средств...

... Докладываю: обыск места жительства Колечицкого Л.А. результатов не дал. Экспертизой установлено: все следы пребывания в квартире каких-либо лиц тщательно уничтожены, ценности вывезены. Перспективным материалом для дактилоскопирования представились две порожние бутылки из-под напитка “Байкал”, обнаруженные в правом углу лоджии. Выявленные на бутылках пальцевые отпечатки отосланы для экспертизы и возможной идентификации.

...УВД г. Ростова-на-Дону сообщает:

Сегодня, в 15.00 гр. Овечкин М.П. задержан при совершении им квартирной кражи. При задержанном найдены инструменты, используемые для квартирных взломов, а также пистолет “ТТ” образца 1937 г.

ИЗ ЖИЗНИ АЛЕКСЕЯ МОНИНА

... – Ну и что делать будем, товарищ воспитатель? – Человек в форме, сидевший на рассохшемся стуле с облезлой дерматиновой обивкой сиденья, вытащил папиросу, замял ее узловатыми пальцами в мундштук. – Два побега, драки нескончаемые, этого вот, Котова, сегодня изувечил, поведение вызывающее... Опять изолятор?

– Ну да и Котов не херувим! – Собеседник, – полный, с залысинами и редкими рыжеватыми остатками волос, в мешковатом костюме, замасленном тоненьком галстуке, являющем какую-то нелепую и одновременно необходимую деталь в общей гармонии его облачения, – выдернул глубоко скрытый под рукавом пиджака манжет рубашки, севшей от многих стирок. – А Монин... Наша тут вина, кажется. Ключа не подберем. Мальчишка он дерзкий, конечно, злой, но чистый...

– Чи-истый! – протянул человек в форме не то насмешливо, не то раздумчиво. Черенком потухшей спички сковырнул присохшую к голенищу ялового сапога капельку грязи. – Вы что, его личное “дело” забыли? Ограбление магазина, вооруженное сопротивление милиции... сержанта ранил! В пятнадцать-то лет! Волк растет!

– Ну а детство какое? Война...

– А у меня какое детство? – Человек в форме резко поднялся со стула. Машинально оправил гимнастерку под ремнем. – Отца в гражданскую убили, нас у матери пятеро... Деревня, голод, я – за старшего... А у вас? Тоже не во дворце с пианинами... – Замолчал.

В дверь постучали. Вошел подросток: крепкий, большеголовый, насупленно-сдержанный, в громоздких с побитыми мысками ботинках.

Враждебно-затаенный взгляд скользнул по комнатке, ушел в себя, глубоко.

– Присаживайся, Монин, – вздохнул человек в форме, внимательно рассматривая дымящуюся папиросу. – Куришь поди? – спросил вскользь.

– В рот этой отравы не беру, – прозвучал ответ.– Не дурак, чтобы потом гноем отплевываться.

– А я, выходит... – начал военный изумленно.

– Ну, вот что, Алексей, – вступил человек в гражданском. – Я, как воспитатель, должен в последний раз тебя предупредить: если...

– Если, если... – Парень вскинул яростно блеснувшие глаза. – За дело я Котову впечатал, гниде! Кого хотите спросите... Разжирел на кухне, силы от харчей поднабрался, куролесит, падла, в миски харкает, кто ему слово скажет; обирает всех... И чтобы я ему койку заправлял и пятки чесал...

– Вывернул ему стопу, избил зверски, – констатировал военный. – Табуретом! Сотрясение мозга, губу зашивали, два ребра сломаны, врач говорит – в больницу надо везти, в город. Это же преступление, Монин! Он тебя хоть пальцем тронул?

– Других тронул.

– Ишь... защитник! Адвокат! – Военный притушил папиросу. – Робин Гуд!

– Чего? – поднял на него глаза парень.

– Чего!.. Книжки надо читать, а не табуретом размахивать да магазины грабить...

– Магазины?.. – Парень как-то горько, по-взрослому усмехнулся. – Да я три дня не ел... А днем зашел, вижу, они себе сумки набивают... С черного хода зашел...

– И ночью зашел с того же хода, – продолжил военный упрямо. – И решил последовать дурному примеру. Начал с кассы...

– Монин! – Воспитатель коротко оглянулся на военного, и тот замолчал, вновь разжигая папиросу. – Монин... дай слово, что больше такого не повторится. Слово мужчины.

–Не дам.

– Почему?

– Потому. Котов – мразь, – убежденно повторил парень. – Вот выйдет отсюда, вырастет, точно – завмагом станет. Крыса жирная. Его только пусти, где сытно, все сожрет. Давить таких буду.

– Пойдешь в изолятор, – тяжело дыша, сказал военный, стиснув плечо воспитателя – мол, помолчи. – Понял? Пойдешь... если не понимаешь человеческого...

– Испугали! – Парень сплюнул в угол. – Мне и в карцере есть чем заняться.

– Ты у меня поплюйся! – угрожающе вздыбил плечи военный.

– Чем же ты собираешься заниматься в изоляторе? – тихо спросил воспитатель.

– А я там бегаю. – Парень зевнул. – Бегаю, приседаю... Отжимаюсь. – Помолчал. – Сплошная физкультура. Устану – посплю. Могу с открытыми глазами... А проснусь – по-новой...

– Спортсменом хочешь стать? – спросил военный неожиданно миролюбивым тоном.

– Не-а, – лениво сказал парень. – Хочу таких, как Котов ваш, с одного удара валить. Без табурета.

– Дурак ты, – проронил военный устало. – Думаешь крепким кулаком все в жизни решить?

– Вы умный, – отрешенно парировал парень.

– Погоди, Алексей. – Воспитатель, заснув руки в карманы, неуклюже прошелся по комнате, внимательно осматривая грубые потеки масляной краски на стенах, хлипкие стулья, решетку на окне, будто запоминая все это. – Вот ограбил ты магазин. Кому хуже сделал, ежели из голого принципа исходить? Продавцам, которых за жуликов посчитал?

– Ну, – Парень поднял на него уверенный взгляд.– Ревизия там потом была, одного посадили, точно знаю.

–А в милиционера зачем стрелял? Милиционер-то – не чета жуликам, верно?

– Оборонялся. Или я его, или он меня... Чего непонятного?

– Так. – Воспитатель с силой потер затылок.– А награбленное куда бы дел?

– Себе бы взял. – Парень не раздумывал. – Заработанное, чай.

– Заработанное? Чем же? Трудом великим?

– Шкурой. – Ответ прозвучал резко. – Риском. Кто как умеет. Один – руками, другой – башкой, а третий – и тем и другим, а еще – волыной. Так вот!

– Слабенькая у тебя позиция, Монин, – сказал воспитатель. – Слабенькая и плохонькая. Один ты против всех. А вокруг – либо жулики, по твоему разумению, либо враги заклятые. Ну а ты в мечтах своих – самый из жуликов сильный, самый отважный, да? И потому есть у тебя право стрелять, людей калечить... Котов же ведь никого не...

– А трус потому что, – лениво перебил парень. – Срока боится, карцера, фраер...

– Ты слова подбирай, слова, – сказал военный напряженно.

– Ну, чего, Макаренки? – весело спросил парень, поднимаясь. – Спать хочу, организм требует... Куда мне? На койку отпустите или в изолятор на нары?..

– У тебя наряд сегодня, Монин, – сказал военный. – Вне очереди. В ночь. Так что с койкой обождать придется.

– Сортир, значит, драить? – Парень потянулся. – Не, другого ищите. Котов вот с больнички возвратится... По нему дело!

– Ты себя что... лучше других считаешь? – Воспитатель повысил голос.

– Лучше.

– Монин! Ты сейчас же отправишься в наряд! -отрывисто, на звенящей ноте приказал военный.

– Ясно, – кивнул парень утомленно. – Значит, в изолятор... – И вышел за дверь, пискнувшую провисшей петлей.