Текст книги "Кто ответит?"
Автор книги: Андрей Молчанов
Жанр:
Криминальные детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
– Садись, – сказал второй, со взглядом хищника.
Вновь тяжело опустилась на ключицу Игоря рука человека-скалы, и вот уже гость оказался на стуле.
– Пей, – сказал все тот же, что за столом сидел, наполняя стакан водкой и придвигая его Игорю.
Ох, не хотелось Игорю прикасаться к стакану этому, но краткое “пей” прозвучало не волеизъявлением каким-то и даже не приказом, а просто инструкцией по выживанию в данной обстановке.
Давясь, он проглотил тепловатый алкоголь; с души воротило, рвота поднималась неудержная, но заботливый компаньон по застолью тут же, сочувственно кивнув, шампанского в стакан плеснул – запей, мол, все полегче...
Нахлынула отупелость. Ощущение себя жертвой, предназначенной на заклание, постепенно и страшно охватывало Игоря, но смысл вершившегося ритуала оставался неясен, к тому же мысли непоправимо спутала водка, а оба бандита таинственно и упорно молчали. Паузу же их гость не прерывал пустыми расспросами, нутром понимая: пауза – это еще жизнь...
Время будто остановилось. Неподвижны были лица, пусты глаза, душен и тяжек воздух.
– Пей, – внезапно и резко произнес человек за столом, вновь наполняя стакан.
Гость было издал протестующий звук, но тут что-то легонько вспорхнуло над его головой, и краем расширенного ужасом глаза он увидел скользнувшую по воротнику рубахи шелковую нить, накинутую тем, кто стоял за спиной, – нить, которая в следующий миг крепко и жестоко перехватила такое нежное, беспомощное горло.
– Пей, – повторили безучастно. – Каплю прольешь – петля.
– Запить бы... – позволил себе реплику Игорь.
– Это да. – И густо запенилось в чайной кружке шампанское, стекая с краев ее на клеенку кухонного стола.
За вторым стаканом последовал третий, за третьим еще два, но, как осилил их, Игорь уже не помнил. Не помнил он и дальнейшие события, а было так:
Стараясь не испачкаться, Коля-Мамонт выдернул наружу рубаху бесчувственного гостя, надел на него пиджак задом-наперед, аккуратно, впрочем, застегнув на спине пуговицы. Затем же, принеся с лестничной клетки старую швабру, легко отломил от нее истертую, измочаленную щетку. Достигнув таким образом подобия кола, продел его в рукава пиджака, и раскрылись руки безвольные Игоря, как крылья у птицы.
Дождавшись, когда забытье начало отступать и гость предпринял инстинктивные попытки передвижения к свободе, друзья, нахлобучив на него мятую соломенную шляпу с пришпиленными к ее тулье гвоздиками, вывели жертву на улицу. И крякнули удовлетворенно, глядя, как странное крестообразное существо, вихляя и спотыкаясь, напоминая прохожим ожившее чучело, тронулось в слепой и неведомый путь свой, должный, по коварным расчетам Коли-Мамонта, закончиться в вытрезвителе: чучело брело аккурат к отделению милиции, так что финал такого маршрута никаких положительных перспектив Игорю не сулил.
Подняв голову, в окне на третьем этаже Алексей увидел лицо Марины.
– Ну, как там зрители на галерке? – перехватив его взгляд, спросил Коля-Мамонт.
– Наблюдают, – ответил Алексей хмуро.
– Н-да? Ну так иди, присоединись. А я потопаю... Дельце у меня сегодня. Хватит радостных забав. Бывай.
– Спасибо.
– Чего там... Хоть улыбнулся сегодня – в кои-то веки... Иди-иди, ждет тебя баба, верняк. А я нашего распятого проконтролирую, чтоб куда надо доплыл.
И он, Алексей, пошел обратно, к Марине. Шел без воодушевления, зная, что ждет его, угнетенный определенностью этого знания...
Он и хотел, и не хотел близости с ней; случайная их встреча так и осталась случайной для него по самой своей сути, но хотелось женщины, хотелось разрушить монотонность бытия и одиночества, разорвать замкнутый круг окружавшего его мирка, в который он заключил себя сам – пусть против своей воли, на голом решении, с маетой по прежней разгульной жизни, но навсегда и не иначе – так было приказано.
И он поднялся туда, наверх, на третий этаж. Скучно раздумывая о том, что, может быть, для полного несчастья надо еще и жениться... Это – тоже продолжение той работы, в которую он втянулся, тот же конвейер. Но это и способ выжить, ибо не желающий служить конвейеру будет смят им.
А через неделю домой к нему пожаловал незнакомец. В скромном, но складном костюме; лицо грубоватое, с крупными чертами; взгляд – сонливо-ироничный...
– Я – отец Марины, – коротко представился он с порога, глядя мимо Алексея и морщась, – словно с каким-то заранее укрепившимся отвращением к собеседнику.
Прошли в комнату.
О родителях Марина не говорила ничего, разве что констатировала их существование, как данность. Алексей тоже разговора о них не заводил, да и не в его характере было допытываться о том, о чем, чувствовал, рассказывать ему не хотели. А она не хотела... Это он уяснил сразу – по интонации ее, скороговорке с резкой переменой темы. Теперь же секрет недомолвок раскрылся: ни Алексей, ни Маринин папа симпатий друк к другу испытывать не могли, поскольку служил папа в милицейских начальниках, о чем кавалера дочери, имеющего основательное уголовное прошлое, уведомил с многозначительной неприязнью.
– Зла тебе не желаю, добра тоже, – сказал он, продолжая кривиться гадливо. – Чего там с Игорем у них вышло, не знаю и знать не хочу. А ты парня подставил, как сволочь... – С силой сжал кулак. – Но ладно, забудем, проехали. Теперь так... Они разберутся. Сами, понял? А ты по своей дорожке иди, на чужие не забредай...
– Разберутся? – спросил Алексей утвердительно, испытывая озноб неудержимой ненависти.
– Да. С гарантией. И еще гарантию тебе дам: пойдешь против меня...
– Уже иду, – сказал Алексей, поднимаясь. – И если через три секунды не испаришься, ни одна гарантийная мастерская тебя в починку не примет...
Вечером того же дня Алексей Монин, ранее неоднократно судимый, нарядом милиции был препровожден в отделение, где ему сообщили, что задержан он в связи с поступившим заявлением гражданина Кузохина Игоря Мартыновича, студента, в отношении которого им, Мониным, совершены злостные хулиганские действия.
Через трое суток, дав подписку о невыезде, Алексей вернулся домой. Не заходя в комнату, из прихожей, где висел приколоченный к обшарпанной стене коммунальный телефон, позвонил Марине. Отозвалась не она, а ее милицейский папа.
– А! – сказал папа с радостным удивлением. – Вот и хулиган объявился... Ну, как настроение, хулиган? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Могу тебе, кстати, его, настроение-то, поднять: заявление свое гражданин Кузохин согласен забрать обратно... Согласен, понял? Марину позвать? Что ж... – Голос зазвучал глуше: – Иди, дочка, тебя...
– Леша... – донеслось на каком-то прерывистом всхлипе, – я... – Она замолчала, видимо, дожидаясь, когда выйдет из комнаты отец. – Леша, милый... пойми меня правильно: все сложилось очень непросто... Мы должны забыть... то, что было... Должны.
– Как?! – вырвалось у него с болью и недоумением.
– Да. Должны! – на выдохе повторила она.
– Ты... за меня, что ль, боишься? – Он внезапно даже обрадовался такому своему предположению. – Да отобьемся, не дрейфь, чего там...
– Я не хочу и не буду тебе объяснять, но... Мы квиты с ним, с Игорем... Мы...
– Да скажи толком! – перебил он с яростью. – Мы, вы...
– У нас не выйдет с тобой, Леша, – тихо произнесла она. – Не выйдет... Отец... ну... он прав.
Он мог бы еще расспрашивать, выяснять причины, подоплеку ее слов, всякое разное, но делать этого на стал. Скука обморочная одолела и усталость.
Повесил захватанную жирными пальцами коммунальных хозяек трубку на вилку рычага, ковырнул пальцем рассеянно лоскут облезлых обоев, исписанных телефонными номерами, и отправился в свою комнату.
“То ли я рехнулся, то ли она... – размышлялось лениво и равнодушно, будто бы о чем-то мимолетном и давнем, уже навсегда и ничего в судьбе не решавшем. – То ли папаша-чародей накудесничал... А может, гражданин Кузохин свой козырь про запас имел... Тьфу ты, бывает же...”
Вспоминалось с апатией: сегодня надо идти на завод... Ударным трудом отстаивать свое право на пребывание в обществе. И следом стены КПЗ вспомнились: бетонные, в рябчатых потеках масляной краски... Неотступно знакомые. Во всех КПЗ, что ли, они такие? Э, осенило, да на заводе же в раздевалке – точь-в-точь... А он-то все соображал: откуда они, словно бы недавние, или из сна, или из яви, в суете промелькнувшей?
Нет, идти на завод не мог. Просто не мог. И объяснений тому не находил – вздор, да и только. На себя же злился и взвинчивался, а все равно знал в глубине убежденно: не пойдет!
Отправился к Коле-Мамонту.
Коля как раз садился за завтрак: пол-литра, шпроты, головка чеснока, лук и – почему-то – ананас.
Выслушав Алексея, Коля, аппетитно чавкая, пустился в комментарии.
– Насчет меня, значит, ни гу-гу? – уточнял он, подцепляя вилкой со дна консервной банки масляное рыбное крошево. – Ну, ясен Божий мир: пугнуть тебя хотели, матч-реванш... А баба – скуксилась, матрешка. С другой стороны, – дополнил он глубокомысленно, -там – семейка... С традициями, усекаешь? И расклады там, Леха, темные, навроде как в зоне, пока самолично не прокантуешься, хрен до чего допрешь. А вдруг и сломал ее батя, как нас ломает, да и девка – кость хрупка...
– Как бы вот я не сломался... – неохотно произнес Алексей. – На работу вроде как надо, а ноги, вишь, не идут... Ну никак!
– А это, как против проклятой лечение, завод твой... – Коля кивнул на бутылку, финкой полосуя ананас. – Вот я однажды... хоть и на воле, а год трезвенником, с ампулой, бродил, деньги откладывал; все, думал, завязка мертвая, скоро миллионером буду, верняк. А поди ж ты – пошел раскрут, да еще настроение... и хлебнул! С ампулой. Откачали. А уж как откачали, ради чего дальше страдать?.. Понеслось! – Он обреченно вздохнул. – Бери овощ, закусон богов... Так и ты. Да и сдалось тебе в фраерах околачиваться?.. Не твое. Мука одна.
– Выходит, так и шататься? – испытующе прищурился Алексей. – Между делом воровским и зоной?
– А ты стоящие дела поднимай. – Коля с прилежным сопением обгладывал ананасную корку. – Чтоб было за что в зону! Чтобы и там такую же овощ трескать! – Бросил корку на стол. – И не на пустое место вернуться. Вот пришьют вашему благородию со дня на день хулиганку, типун мне... Ну, куда после денешься? Ни шиша в кармане, кирза, телогрей да волчий билет... А?
– Отобьемся, – сказал Алексей. – Не стращай пуганого.
– А я не стращаю, – Коля тяжело опустил кулаки на стол. Поежился, словно в раздумье. – Есть, Леха, моментик... – произнес с расстановкой. – Не ах, не золотая жила, но, коли подзалетишь сейчас из-за любви и дружбы на годик-два, вернешься не к разбитому причалу... Докладывать? – вскинул настороженные глаза.
– Ты меня на живца не отлавливай! – огрызнулся Алексей. – Проходили! Еще подписку о неразглашении вручи...
– Ша, – кивнул Коля покладисто. – Слушай. Едет завтра один человек на Кавказ. Гастролер. Побомбил по столице, собрал сто кусков наличными, теперь погулять решил... А переночует сегодня с монетами и охранником своим по указанному мне адресу...
– Что от меня надо?
– Ты нужен. – Коля встал из-за стола, потянулся, рыгнув. – Ты! И оружие... У тебя есть, знаю, не отбрехивайся. Доля твоя – половина. Но мне даешь еще на год волыну впрокат... Калибр желательно посерьезней. Ты думай... – Скосился он мельком на бесстрастное лицо собеседника. – Умолять не стану, охотники, сам понимаешь, найдутся, другой вопрос – каменный тут подельник нужен, не дешевка. Думай. Но до семи вечера брякни, сообщи.
– Каменный! Елей-то где лить научился?! – Алексей направился к двери. – Я понял... Обойдешься дешевками.
– До семи часов, – прозвучало вслед вдумчивое напутствие. – Слышь, гранитный?..
На улице Алексей остановился, как бы споткнувшись. Зажмурив глаза, тряхнул головой ошарашенно. Мысли и образы путались: стены КПЗ, разговор с Мариной, жирные, в шпротном масле губы Коли-Мамонта, изрекающего набившие оскомину блатные премудрости, неосознанная тяжесть чего-то обязательного и несвершенного... А, завод! На завод же сегодня... Иди! В сторону все, сцепи зубы и – вперед, как под конвоем – ни влево шаг, ни вправо...
К началу смены он опоздал и потому допуска к станку не получил.
Начальник цеха, относившийся к нему с откровенной неприязнью, холодно и учтиво, как следователь на допросе, проанализировал время выхода из КПЗ, время к дому и от дома к заводу, затем подвел итог: “Допущено нарушение трудовой дисциплины, ступайте в кадры. С вами тем более там жаждут поговорить”.
Беседа в отделе кадров с седовласым человеком с орденской колодкой на штатском пиджаке была коротка: проступок, дескать, без внимания не останется, как не останется без внимания моральный облик бытового хулигана Монина. Вскользь высказалось замечание о неучастии в общественной жизни коллектива, припомнилось какое-то критиканство в адрес администрации, прозвучавшее год назад то ли в раздевалке, то ли в умывалке... Однако – нездоровое критиканство! Резюме: место ли такому типу в здоровой рабочей среде?
– Телефоном воспользоваться могу? – выслушав кадровика, спосил Алексей. И, набрав номер, деловито сообщил: – Коля, до семи часов – я у тебя. С аппаратурой.
В полночь, аккуратно вскрыв дверь в одном из старых деревянных домиков, плотно ютившихся возле Сокольнического парка, Коля и он с пистолетами, засунутыми за ремни брюк, вошли в затхлую, глухо зашторенную комнатку с бархатной продавленной мебелью, драными гобеленами и линялым паркетным полом. Напялив маски, заняли оговоренные позиции: Коля встал в углу прихожей, у дверного косяка, Алексей – у входа в комнату, за стеной.
– Значит, бьешь первый... Звонче, в лоб, рукояткой, – сдавленным голосом повторил Коля-Мамонт инструкцию. – А второго я сзади... Если еще кто с ними – в сторону прыгай, я палить буду...
– Не учи кита нырять, – оборвал его Алексей. – Сам, гляди, не потони! Глохни вообще! – Он прижался щекой к стене, затянутой скользким шелком, пропитанным прогорклыми запахами парфюмерии, табака и еще какой-то душной мерзости – вероятно, подумалось, духом тех, кто проживал и гостил в этом притончике... Духом подобных ему, Алексею.
От этой мысли почему-то не стало ни горько, ни обидно. Пропали чувства, пришла отупелость. Вплоть до того, что сам себя он не сознавал, забыв вдруг все – и прошлое, и нынешнее. Помнилось лишь одно: скоро повернется в замке ключ, сюда войдут люди, один из них появится в проеме двери, и тогда надо очень хладнокровно, точно и сильно ударить...
– Прощай, Марина, – прошептал он в пыльную темноту – вернее, прошепталось само по себе, отчетливо и... глупо. Он даже хохотнул растерянно.
Коля-Мамонт стеснительно кашлянул. Понял.
Тогда еще живой Коля-Мамонт. Любитель ананасов и шпрот. Через пять лет в Новочеркасской тюрьме он примет положенные ему приговором пули...
– Просто – слон, – скажет врач, констатируя смерть. – На третьей обойме кончился... Мамонт. Но да им и положено вымирать.
Из протокола допроса сотрудника МГА Курдюмова П.С.
Вопрос. Петр Сергеевич, подтверждаете ли вы тот факт, что распорядились через отдел снабжения передать покрышки от шасси «Ту-154» лицу, которое прибудет с данным поручением от вас лично?
Ответ. Такого не припоминаю...
Вопрос. Вы не против в данном случае ознакомиться сейчас же с показаниями ваших подчиненных? Исполнителей и свидетелей данного вами устного распоряжения?
Ответ. Конечно, давайте...
Вопрос. Согласны с показаниями?
Ответ.Н-не совсем... Я, в общем-то, уже и забыл... Однако заявляю: речь шла о негодных шасси, которые мы безболезненно могли отдать любым структурам, занимающимся добычей рыбы, если не изменяет память... Я не стал вникать, для чего именно они потребовались, материал все равно шел на списание...
Вопрос. Петр Сергеевич, вы внимательно изучили представленные вам показания? В них наглядно подтверждается факт вашего распоряжения о выдаче новых покрышек.
Ответ. Да, внимательно. Однако речь шла о покрышках списанных. Да и зачем рыбакам новые шасси? То есть вообще зачем... м-да. Кстати, могу дать объяснение вашему начальству на любом уровне... А за действиями кладовщиков, знаете ли, я уследить не в силах, какие там они покрышки выдают и какими соображениями при том руководствуются... С этим вопросом будем разбираться, виновных накажем.
Вопрос. Кто именно получал покрышки?
Ответ. Работник из рыбного хозяйства, вероятно... Не знаю.
Вопрос. Узнаете ли вы кого-либо по данному фотороботу? Ваши подчиненные утверждают, что это был именно получатель...
Ответ. Н-незнаком... Просил меня Ярославцев Владимир Иванович об этой услуге – консультант министерства, бывший партийный работник... Вот, кстати, визитная его карточка, можете взять... Да и просил вскользь... По-моему, наши сотрудники проявили чрезмерное усердие, но, повторяю, мы разберемся...
Вопрос. Петр Сергеевич, понимаете ли вы, что вам... повредит, если информация о нашем разговоре будет передана Ярославцеву?
Ответ. В этом вопросе... я... на вашей стороне, нет сомнений... Только и вы...
Из оперативно-следственных материалов
...Срочно требую данные по гр. Ярославцеву В.И., проживающему по адресу...
...Квалификация Воронова А.М. как специалиста по авторемонтам достаточно высока. Обладает большим набором импортного оборудования и инструмента.
...Сообщаем: в машине «ВАЗ-2106», обнаруженной на 23-м км, – отпечатки пальцев Воронова А.М.
...Данные по угонам автомобилей, числящихся в розыске, совпадают с фактами появления транспортных средств аналогичных марок (по приблизительным датам) около ремонтного бокса Воронова А.М. Два автомобиля с фальшивыми номерами кузовов и двигателей обнаружены, адреса владельцев – в приложении.
ОБЪЯСНЕНИЕ
Вначале он решил заехать в коммунальное логово: проверить, все ли на месте, кто звонил, – “сосед” – Ванька Лямзин за пятьдесят долларов в месяц исправно выспрашивал у абонентов, кто есть кто, получая, естественно, имена-пароли: Иваном Ивановичем мог быть Петр Петрович; однако дело он делал, а как уж распорядиться информацией, Матерый знал.
По дороге от дачи к городу он тщательно проверился: нет ли "хвоста"? Вдруг... Напряженно всматривался в постовых: не сообщают ли, долго глядя вслед его машине, указания иным постам по рациям или же телефонам из своих прозрачных будочек? Впрочем, не спасешься ведь, если до такого дошло, не спасешься...
В дверь позвонил, как условлено, четыре раза. Дверь открылась, оказавшись предусмотрительно замкнутой на цепочку, – Ваня был человеком опытным, к тому же в квартире находились “левые” меха в товарном количестве, так что излишняя осторожность ему не мешала.
После приветствий и пустых вопросов типа: как жизнь, как дела? – услужливо передал Матерому листок абонентов: имя-отчество, день, час.
Матерый молча вытащил из бумажника две зеленые бумажки.
– Спасибо, – кивнул коротко. – Сразу – за текущий и за последующий месяцы.
– Советую, – Ваня поднял палец, – облегчиться еще на одну бумажку. За идею, бумажку определенно окупающую.
– Уточни.
– Излагаю, – невозмутимо продолжил вымогатель. – Я, простите, многие превратности на себе испытал, так что с понятием, хотя в чужие вопросы не суюсь... Итак. Представляем: приходят вдруг... Нет, дел я ваших не знаю, не сочтите за грязные намеки...
– Ну, валяй-валяй, – сказал Матерый.
– Ну а вдруг в натуре?! – повторил Ваня с вызовом. – Приходят люди в шинелях и в штатском барахле и, что характерно, – к вам... Я, естественно, могу пострадать за шкуры ценных животных...
– По кумполу желаешь, темнила? – миролюбиво спросил Матерый.
– Буду конкретнее, – покорно согласился собеседник. – У вас – шмон, ко мне – вопросы; я, конечно, что вообще знаю, кроме таблицы умножения?.. Ась? Когда будет? Не докладывал... Ну и так далее. Ушли посторонние лица, а я... тоже вслед за ними. И когда из двери подъезда выходить буду... Впрочем, – Ваня задумался, – может, и не ушли... понимаете? Но я-то – личность свободная, надеюсь?
– Надейся, – сказал Матерый. Надежда умирает последней.
– Во-от. Беру я мелок и, выходя из подъезда, закрывая дверь, так сказать, чирк им по двери этой... Вертикальную полоску под самой ручкой... Незаметно. Если наружка сечет, все равно не увидит, точно рассчитано... И – в магазин за кефиром... После обратно, гостей потчевать. Не желаете молочно-кислых продуктов? А вы на машинке мимо проезжаете и... на дверцу подъезда рассеянный такой взглядик, между прочим...
– На, конспиратор, – Матерый протянул деньги. – Заработал. – И, открыв дверь своей комнаты, тут же захлопнул ее перед Ваниным носом.
Осмотрелся... Все “секретки” на месте, не входили сюда.
Ванька, сволочь проворная, конечно, влезть может, сукин сын, но крепится – боится, видать, стукачок... Хозяин его выставил в осведомители, наверняка... А почему? Эх, прост вопрос. Тоже обезопаситься желает, тоже за шкуру трясется, тоже не уверен... И винить тут некого, закон таков. Сказать ему, может, что раскусил я фокус с Ваней, с комнатухой этой, с истинными целями благотворительности – мол, сюда не придут, дублирующий вариант... Нет, не стоит. Неприятно обоим будет, вот и все. В принципе лучше ведь такую нору иметь, чем дачу под удар подставлять... Так что спасибо, Хозяин. И тебе выгода, и мне. Твой принцип, всегда я его одобрял...
Матерый с тоской оглядел пыль и грязь на свертках и коробках, заполонивших комнату. Все это надо переправить Маше, это антиквариат, капитал. Раньше оттягивал с отправкой, лень одолевала, теперь необходимо поторопиться, время не ждет... Да и свои ребята на таможне покуда готовы подсобить без излишних вопросов... Сейчас загружайся, немедленно. Сколько увезешь, но загрузи.
Коробки к машине таскали вместе с Ваней, выклянчившим попутно пару дисков для компьютерных игр – основного его увлечения.
С грузом Матерый поехал к Хозяину. Жил тот в аристократическом районе – на широком и гладеньком Кутузовском проспекте, в доме с высокими потолками и длинными коридорами – квартира эта досталась ему в наследство от некогда высокопоставленного тестя, ничего, впрочем, ничего иного, кроме квартиры, потомкам своим не оставившего. За исключением разве всякого модного в былые эпохи барахла... Да и что он мог оставить еще после себя?
Встретила гостя жена Хозяина – Вероника.
Точно и мило разыграли ритуал встречи: комплимент даме, улыбка, передача пакета с вином и рыбой, общие вопросы с необходимой толикой юмора, наконец рукопожатие с Хозяином, твердые, доброжелательные взгляды – глаза в глаза, все – фальшивое!!!
Посидели у телевизора, ругая штампы массовой культуры Запада и восхищаясь тонким вкусом вина, принесенного непьющим гостем; посудачили о последних новостях внутренней и внешней обстановки, прошлись насчет экологической угрозы; затем Вероника, сославшись на суетный завтрашний день, отправилась спать, и мужчины остались наедине.
Целуя на прощание руку хозяйке дома, Матерый внезапно постиг суть здешней атмосферы; понимание это возникло, как некий обвал, копившийся долгой чередой прошлых встреч, разговоров и реплик...
Это уже была не семья, нет; их, мужа и жену, удерживало вместе лишь прожитое, но не настоящее, и не в том заключалась беда, будто Вероника, воспитанная в определенных традициях, желала мужа обязательно при должности и с общественным весом, нет; она просто хотела и привыкла видеть рядом с собой человека цельного, увлеченного и занятого делом – пусть простым, но благословленным официально, принимаемым всеми без исключений. Муженек же, мало что ей объясняя, непонятно где вертелся-крутился, водил в дом всякую сытую шпану типа его, Матерого, жил не по средствам, а значит, нечестно, дурно, и блага, привносимые им в быт, хотя и завораживали Веронику блеском своим, все равно отталкивали сущностью, правда, год от года слабее. Но Матерый уверен был: хотелось ей какой-то большой правды в устремлениях мужа, а тот постоянно разменивался.
По старой привычке сели на кухне, располагавшей к разговору тихому и доверительному.
– Чувствую, с проблемами гость явился, – улыбнулся Хозяин, заваривая чай. – И с крупными. Такое вино... как в последний раз...
– Точно, – согласился Матерый. – Оставь чайники, присядь и слушай, что я натворил. Внимательно.
Он рассказал все. О кражах на железной дороге, об уголовничках-подручных, об оружии, некогда найденном в тайнике партизан, о Леве, попытавшемся обрезать концы, о “гаишниках”, о том, наконец, как обманывал его, Хозяина, обосновывая всякий раз легальную добычу криминального товара.
Хозяин откровенно нервничал, однако не перебивал. Изредка позволял себе отвлечься: варенье из холодильника достать, чашки, конфеты. У Матерого порой возникало ощущение, будто тот слушает магнитофон – знакомую, хотя и полузабытую, запись, но отнюдь не собеседника. И еще странное ощущение возникло у Матерого: исчезни он, замолчи, все равно Хозяин не встрепенется, не удивится, а также будет конфетки в вазочку ссыпать, кипяток доливать в заварку...
Нет, в чем-то не прав был он, Матерый, об отношениях в здешней семье рассуждая... Не только вещами да деньгами привязал к себе Веронику человек этот, а еще и силой, сутью какой-то глубинной... И его привязал! Потому и сидит он сейчас тут, и повествует обо всем без утайки, и ждет спасения – ведь так, спасения! – веря в мудрого Хозяина, надеясь: есть у того козыри, способные спутать игру охотников и все в ней переиначить; прощения ждет себе и понимания... А чем привязал его когда-то Хозяин? Тем, что всегда знал, какое дело делать, как делать и ради чего. И это “ради чего” не шкурным было, жаль, исполнители хапугами оказались... Но да ведь взять идею коммунизма: немало у нее приверженцев из тех, что сумели этот коммунизм построить, правда, исключительно для себя.
– Я не хочу тебя обижать, – сказал Хозяин, нарушив долгое молчание, воцарившееся после последних слов Матерого. – Но... Твоя трагедия заключается в том, что всю жизнь был ты, во-первых, романтиком, а во-вторых, мелким жуликом – жалким и недалеким. И пытался одурачить тех, вернее, того, кто желал тебе добра, желал верить тебе, трудиться с тобой, строить какое-то будущее, искать перспективы для нас же обоих... Я безуспешно и глупо стремился перевоспитать бандита. Вижу: педагог из меня – никакой... Кое-что, однако, мне удалось: ранее для полного счастья и умиротворения ты мечтал красть в день, скажем, по четвертному, затем – сотню, две, три. Из жулика мелкого стал жуликом средненьким. Вот результаты роста личности и плоды, увы, всей воспитательной работы. Наглядный примерчик перехода количе... Виноват: никакого перехода количества в качество не состоялось. Одни лишь голые расценки... Рвач и разбойник так и остался рвачом и разбойником.
– Давай без ярлыков и поучений, – сказал Матерый уныло.
– Давай, – безучастно согласился Хозяин. – Ну, что ты хочешь услышать? Оправдания воровской натуре русского лукавого человека? Которого хоть в коммунизм помещай, хоть в империализм – он без изменений останется... Или – что-либо конкретно-оптимистичное? Нет, ситуация плохая, неуправляемая и, уверен, безнадежная. Следствие идет, на него давят сверху, воспрепятствовать ему нереально. На этом Леве висели большие деньги серьезных ребят. Вывод из этого прост и неутешителен. Одно скажу: попить чаек спокойно мы сегодня еще в состоянии. Механизм, вступивший в противодействие нам, – ржавый, неважно оснащенный технически, с провалами в организационной структуре, однако, поверь, хорошо информированный! Это у них поставлено. Вообще-то, – покривился, – беседа с тобой удовольствия мне не доставляет. Ты ведь под крах меня подвел... Ну да ладно, истина такова: мы – две главные крысы на тонущем судне, я – умная, ты – хоть и сильная, но дурная, взбалмошная.
– Мы же договорились... насчет ярлыков, – привстал Матерый.
– Это аллегории, – отмахнулся Ярославцев. – И не корчи, прошу, оскорбленной физиономии. Вспомни лучше эволюцию своего бизнеса: сначала
– А куда мне еще было? С биографией такой? – зло спросил Матерый.
– Дело с наркотиками налаживать, – сказал Ярославцев. – Логически оправданный, последний этап. Губить души, грести сказочные барыши, становиться исчадием ада. И самое страшное – получилось бы у тебя... Хорошо, я удержал. Для людей хорошо, не для меня. Я ведь, прости за наивность, стремился научить тебя жить и поступать честно. Может, порой и вразрез с формальностями юридическими, но честно по внутренней сути. Чтобы и сам зарабатывал, и другим заработать давал, но, главное, чтобы способствовал процветанию – не побоюсь обобщить – общества в целом. Но тебя не устраивал ограниченный, хотя и приличный заработок. Ты хотел хапнуть побольше. А я, дурак, тебе верил... Не скажу, чтобы очень, но на поводу у тебя шел... Внимал легендам и мифам об обреченных на гниение фондированных материалах, о контейнерах, якобы потерявшихся и запоздало, когда уже списаны, обнаружившихся... Многому другому. Врал ты искусно, доказательства приводил идеальные, аргументы конъюнктурные, хотя, начни я оправдываться ими перед коллегией по уголовным делам, был бы выставлен, как жалкий лгун, оскорбляющий интеллект судей... Короче. Ныне со всеми благими намерениями я очутился коренным в одной упряжке с уголовным сбродом. А в общем-то... – добавил тихо, – признание твое – не открытие. Фактура любопытна и в чем-то внезапна... Но да что она решает? Тем более под сенью начинаний наших много тебе подобных. Грешат они самодеятельностью и так же сводят между собой счеты. Так что не со новостью ты явился, а с подтверждением известного вывода: надо бежать... Об этом мы уже как-то деликатно друг другу намекали.
– Я отдам тебе деньги. Всю твою долю, – сказал Матерый.
– Все зажуленное? – перевел Ярославцев. – Леша, да разве это главное? Жизнь мы с тобой профукали, а ее не компенсировать. Ты как убить-то смог? Ужель и не дрогнул?..
– А просто это, – Матерый поднял на него большие, искренние глаза. Это в первый раз: то в жар, то в озноб... Да и чего оставалось? Не я, так они...
– А почему бы и меня заодно не...
– Думал. – Матерый опустил голову. – Но не ты ко мне ведешь, а я к тебе... Несправедливо.
– Гляди, а жизнь-то... страшненькая штука... Быт то есть, – сказал Ярославцев. – Ну да все равно – спасибо. И тебе я благодарен. Не смалодушничал, не смылся, а пришел и рассказал. Пусть страх тобой двигал, поддержки ты искал, совета, как глубже в ил зарыться, но все же... Совет, кстати, я тебе когда-то дал. В шутку, но ее ты, по-моему, воспринял всерьез... Как, стоит уже домик на морском берегу? – Хмыкнул.
