Текст книги "Ангельская мельница (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА 8

Сходство с Линдой Боман было поразительным – только эта женщина носила волосы распущенными, а взгляд ее темных зрачков был еще пристальнее, чем у сестры, почти пугающим. Разговоры мгновенно смолкли. Мадлен прошла в центр зала, к предмету высотой примерно в полтора метра, накрытому тканью.

В наступившей тишине отчетливо слышались стук ее каблуков и шорох юбки. На ней была черная блузка с глубоким вырезом и ожерелье из тяжелых серебряных колец. Кожа казалась неестественно бледной – возможно, из-за сумрачного света склепа.

В черной облегающей юбке, едва доходившей до колен, она, бесспорно, была главным событием вечера. Бледные, но сильные ноги особенно эффектно подчеркивали ремешки туфель на шпильках, поднимавшиеся до самых икр. На плечах у нее лежала длинная, до пола, шаль, которую она, словно тунику, обвила вокруг рук. Со всеми этими украшениями и драпировками она походила на нечто среднее между роковой женщиной и греческой богиней.

– Впечатлен? – прошептала Татьяна.

– Ни в малейшей степени, – солгал Хогарт.

– Вот поэтому ты в покер вечно и проигрываешь, – так же тихо сказала Татьяна. – Блефовать ты просто не умеешь.

Мадлен положила руку на накрытый предмет; многочисленные серебряные браслеты на ее запястье глухо звякнули.

– Прекрасный добрый вечер.

Голос у нее звучал мистически и ниже, чем у сестры. Да и вообще, кроме внешности, с Линдой ее, казалось, ничто не роднило. Насколько Линда была красноречива и по-дамски сдержанна, настолько Мадлен казалась порочной и опасной.

Она сдернула ткань, и под ней оказался камень высотой около полутора метров с вмонтированной медной гравюрой. Вверху – бесстрастное лицо умершего от чумы, ниже – несколько строк, служивших, вероятно, вступительным словом к выставке.

Пока публика сперва недоуменно замерла, а затем начала аплодировать, Хогарт прочел надпись.

На Херренгассе властвовала смерть, на Грабене она закапывала людей, на Зингергассе пела реквием, на Наглергассе заостряла свои стрелы, на Юденгассе не соблюдала субботы, на Реннгассе от нее мало кто убежал, на Штрогассе она душила иных в сене, на Шток-им-Айзен-плац являла свою твердость, на Ферберштрассе покрывала многих бледной краской, на Римергассе резала ремни из чужой кожи, на Химмельпфортгассе отправляла иных на небо. Нет ни переулка, ни улицы, по которым не прошла бы обезумевшая смерть. Весь месяц вокруг Вены и в самой Вене не видели ничего, кроме как мертвых несли, мертвых везли, мертвых волокли, мертвых хоронили.

Иоганн Ульрих Мегерле, Вена, 1679.

Пока Хогарт несколько раз перечитывал эти строки, Мадлен обходила зал, приветствуя гостей. Его удивило, что при встрече не было ни объятий, ни мимолетных поцелуев в щеку.

Мадлен с безупречной отстраненностью пожимала каждому посетителю руку – и все же создавалось впечатление, что большинство присутствующих она знает лично.

– У этой женщины есть стиль, – пробормотала Татьяна.

– Ты ведь не пытаешься выставить ее в выгодном свете и сосватать меня с ней?

– Можешь даже не стараться. У тебя все равно не было бы шансов. Но выглядит она неплохо, примерно твоего возраста, ростом с тебя…

Татьяна на мгновение умолкла.

– У тебя была женщина после того, как Ева тебя бросила?

– Тебя это каким боком касается?

– А с этой Ивоной Маркович что-то было?

– Нет. А теперь помолчи.

Мадлен Боман подходила все ближе, и Татьяна воспользовалась случаем, чтобы исчезнуть в другую сторону. Хогарт проводил ее взглядом: она направилась к чумным ямам за пределами города. Когда он снова обернулся, перед ним уже стояла Мадлен.

– Вы интересуетесь живописью? – спросила она.

– Я… ну…

Она улыбнулась.

– Не утруждайтесь. Надеюсь, вы не обидитесь, но это видно.

– Потому что я не пользуюсь тенями для век?

– Дело в том, как вы разглядываете людей. Людям вы уделяете больше внимания, чем картинам. Если бы я спросила, что находится в этом зале, вы, вероятно, назвали бы мне точное число присутствующих, но едва ли – количество полотен.

– Семнадцать, – ответил Хогарт. – Если считать гравюру.

Мадлен впечатлено приподняла бровь. По блеску ее глаз он ясно понял, что она носит цветные контактные линзы: именно они придавали зрачкам этот темно-карий, почти черный оттенок.

– Шестнадцать. Гравюра не моя, она принадлежит Альберту Гаугину, – объяснила она.

– Художнику?

Мадлен заправила волосы за ухо и пропустила между пальцами массивную серьгу в форме двух сплетенных змей.

– Художника, которого вы имеете в виду, звали Поль Гоген. Я же говорила о венском враче Альберте Гаугине. Смерть завораживала его всю жизнь. Он и заказал эту гравюру. Камень предоставлен Музеем истории искусств.

Она без всякого стеснения оглядела Хогарта.

– Как приятно познакомиться с человеком, который ровным счетом ничего не смыслит в искусстве. Чем вы занимаетесь?

– Раз… – Хогарт на мгновение умолк. – Разными делами. Сейчас реставрирую старые автомобили.

– О.

В голосе Мадлен прозвучало скорее восхищение, чем удивление.

– Значит, вы работаете тяжелыми гаечными ключами.

Она наклонилась вперед.

– Ваше тело пахнет бензином и металлом, а кожа по вечерам покрыта смазкой и моторным маслом.

Это прозвучало не язвительно – напротив. Голос Мадлен искрил. Темные губы сложились в капризную гримасу, резко контрастировавшую с ее бледной кожей.

Это было безумие. Хотя она говорила всего лишь о моторном масле и гаечных ключах, от звука ее голоса у Хогарта напрягся член. Судя по ее взгляду, ей хотелось прямо сейчас утянуть его в боковое крыло и проверить, действительно ли кожа под свитером отдает машинным маслом. И, что странно, он не стал бы возражать.

– А ваша юная спутница? – Мадлен кивнула в сторону Татьяны, все еще стоявшей перед чумными ямами. – Она интересуется живописью?

Хогарт вспомнил ложь, которую они скормили сестре Мадлен. Даже если эти двое не слишком стремились видеться, лучше было держаться одной версии, чем каждый раз выдумывать новую.

– Татьяна подумывает изучать искусство.

– В Академии изобразительных искусств на Шиллерплац?

– Если честно, сегодня мы были у вашей сестры в Луттенбергской академии. В ее кабинете я видел вашу картину со Шток-им-Айзен.

– Боже мой, она все еще там висит?

Мадлен надменно подняла глаза к потолку.

– Среди всего этого хлама, который там висит и именует себя современным искусством, она, должно быть, выглядит реликтом Средневековья. Я просила Линду ее снять, но что уж теперь. Она из того периода, когда я работала над другим циклом.

Хогарт указал на картины на стене.

– И все-таки она довольно похожа на эти.

– Когда художница однажды находит свой стиль, она развивается уже медленно. То, что вы здесь видите, в среднем трехлетней давности. Сейчас у меня в мастерской рождается новый цикл – с другими мотивами и иными техниками, но в данный момент я топчусь на месте.

– Творческий ступор?

– Возможно.

Она пожала плечами.

– Сейчас я чувствую себя рыбой на песке, – вздохнула она. – Вот о таких вещах вашей юной подруге в академии не расскажут.

– Моей дочери, – поправил он.

Она удивленно посмотрела на его руки.

– Вы не носите обручального кольца.

– Моя бывшая жена живет в Амстердаме.

Он уже опасался, что придется снова рассказывать всю сказку про гончарную мастерскую и ароматические масла, но Мадлен подробности не заинтересовали. Вместо этого она рассматривала его без малейшего смущения.

– У вас не хватает части брови, – заметила она.

– В детстве я обжегся отцовской зажигалкой, когда пытался тайком покурить в дровяном сарае.

– Бедный мальчик.

С притворным сочувствием она покачала головой.

– С тех пор не курите?

– Уже несколько месяцев пытаюсь бросить.

– Надо было завязать еще в детстве.

– Мудрый совет.

– Значит, соблазнить вас сигаретой мне не удастся?

– Лучше не надо.

Разговор развивался как угодно, только не нормально. К тому же Хогарту вовсе не хотелось говорить о себе; он искал способ перехватить инициативу.

– Почему вы пишете такое? – спросил он наконец.

Любой другой на такой вопрос огляделся бы или хотя бы поднял глаза, чтобы собраться с мыслями, но Мадлен выдержала его взгляд.

– На протяжении веков Вену снова и снова поражали эпидемии – чума, холера, оспа, – медленно ответила она. – В самый страшный чумной год смерть унесла больше двенадцати тысяч жизней. Все повторялось по одному и тому же сценарию: сперва люди гибли в предместьях, вскоре после этого – в центре города. У кого была повозка с лошадью, тот бежал из Вены. Остальные оставались.

Она говорила все так же неторопливо, словно вытаскивала слова из темной глубины.

– Страх заразиться был так велик, что люди избегали друг друга, и многие умирали в полном одиночестве. Тогда считали, что чума с ее массовой гибелью послана грешному человечеству как Божья кара. Они и правда думали, что наступил конец света.

Только теперь Мадлен отвела взгляд.

– Это не отвечает на вопрос, почему вы такое пишете, – не отступал Хогарт.

– Такое трудно объяснить человеку, который не интересуется искусством. Для этого нужно лучше знать художницу, заглянуть ей внутрь, разделить ее переживания, увидеть весь ее мир.

И снова она ушла от ответа.

– Картины – зеркало души, – добавила она напоследок. – Так звучит лучше?

Хогарт демонстративно огляделся.

– Ваши картины мрачные, мотивы простые, исполнение грубое, никакой любви к деталям. Ваша душа выглядит именно так?

Она ответила сдержанной улыбкой, будто слышала эту критику не впервые.

– Совершенство возникает не тогда, когда уже нечего добавить, а тогда, когда уже нечего убрать.

Хогарт понимал, что выходит на чертовски тонкий лед, затевая с этой женщиной разговор об искусстве. Но раз уж он все равно представился автомехаником, терять было нечего.

– А не становится ли вещь нехудожественной, когда выходит слишком простой? – спросил он.

– Совершенная художница умеет выражать сложные вещи просто, а не наоборот, дорогой мой.

– И как отличить просто хорошее от просто плохого?

– Ежедневной практикой.

Она взяла его за руку и вложила свою ладонь в его. Хогарт почувствовал жесткую, огрубевшую кожу ее пальцев.

– Для удачной картины шпатель и тряпка часто важнее кисти, – объяснила она.

– Следовательно, ваши картины совершенны?

– Есть три основных правила, как написать идеальную картину.

Она высвободила руку.

– К несчастью, никто не знает, как они звучат.

Вдруг она громко рассмеялась и прикрыла рот ладонью. Жест никак не вязался с ее высокомерной манерой.

– Да пошло оно все! – внезапно сказала она и снова закрыла рот, давясь смехом.

В следующее мгновение она придвинулась к нему ближе и прошептала на ухо:

– Я вам кое-что скажу… все это притворство меня достало до печенок. Я рада, что наконец нашла человека не из художественной тусовки.

Она нежно обхватила его руку.

– Приятно говорить с кем-то, кто произносит то, что думает, и не препарирует каждый мазок.

Хогарт почувствовал себя так, будто его огрели по голове.

– А я думал, вам здесь хорошо. В конце концов, это ваша выставка.

– Больше всего мне хотелось бы просто выставить картины, а самой смыться. Но, увы, так нельзя. Посетители ждут, что я буду здесь, чтобы они могли утомлять меня своими интерпретациями. Как будто мне это интересно. Почти никто не спрашивает, что я сама имела в виду… почти никто, кроме вас.

– Но до конца я все равно не понял, – признался Хогарт.

– Это не страшно.

Она посмотрела на него заговорщицки.

– Можно мне до конца вечера оставаться рядом с вами?

– Конечно. Будем делать вид, что беседуем о ваших картинах.

Она усмехнулась, и на этот раз улыбка выглядела совершенно непринужденной.

– Отличная мысль.

Она немного рассказала о себе, и со временем Хогарту показалось, что и ему следует быть откровеннее. Он, конечно, придерживался лжи о том, что он автомеханик, но упомянул свою любовь к блюзу и джазу, черно-белым фильмам и фестивалям ностальгии.

Он рассказал ей, что в свободное время торгует на блошиных рынках и обменных ярмарках шеллачными пластинками и киноафишами, а еще собирает автографы, среди которых есть даже подписи Фрица Ланга и Билли Уайлдера.

Он рассказал, что живет в квартире с террасой на Тиволигассе, терпеть не может мидии, креветки и рыбу, а из-за боли в бедре регулярно бегает трусцой.

Уже через несколько минут они выяснили, что оба презирают ток-шоу, ненавидят вынужденный светский треп и скорее посмотрят скучную классику в артхаусном кинотеатре, чем купят билет на блокбастер в кондиционированном зале мультиплекса. Хогарт скучал на таких фильмах, а у Мадлен от ярких картинок начинала болеть голова.

Даже жизненная философия у них оказалась похожей: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на фальшивые обязательства. Нужно стараться делать только то, в чем уверен, и встречаться лишь с теми, кого действительно хочешь видеть. Все остальное попусту отнимает силы.

Время от времени он поглядывал на Татьяну: она рассматривала картины на другой стороне зала и вовсе не производила впечатления скучающей.

– Вы голодны? – вдруг спросил он.

Мадлен печально посмотрела на него.

– Здесь нет ничего. Даже стакана воды.

– Мы могли бы сходить поесть, – предложил он.

– К сожалению, я не могу уйти.

– Потом?

Она задумалась.

– Предлагаю так. Самое позднее через три часа вся эта суета здесь все равно закончится, и тогда я приглашу вас к себе домой на сэндвич с сыром и бокал зекта. Вы со мной или нет?

Хогарт замялся.

– К тому же у меня в мастерской есть кое-что, что может вам понравиться.

– Только не еще одна из этих ужасных картин?

Она подмигнула ему.

– Гораздо лучше!

– Тогда люблю сюрпризы.

– Договорились. Через три часа уходим. А пока я займусь остальными гостями.

Хогарт сделал еще один круг по сводчатому залу и на этот раз смотрел на картины другими глазами, всерьез размышляя, теряют ли их мотивы выразительность из-за своей простоты – или, напротив, обретают ее.

У изображения могильщика рядом с ним появилась Татьяна.

– Ку-ку-у.

Она помахала рукой перед лицом, будто обмахивалась свежим воздухом.

– Ну и долгий же разговор.

– И даже не такой уж неинтересный.

– Я заметила.

Она закатила глаза.

– Похоже, ты ее прекрасно развлек. Ее смех был слышен аж на другом конце зала.

Потом Татьяна понизила голос:

– Что ты выяснил?

– Пока ничего. Но она пригласила меня к себе. Возможно, я узнаю больше о ее сестре и Островски.

– Только не проболтайся.

Хогарт вопросительно посмотрел на нее.

– Ты разведен и отец-одиночка. Все ясно?

– Ясно.

– Веди себя прилично, папа.

Она привстала на цыпочки и поцеловала его на прощание в щеку. Потом сложила пальцы в знак победы.

Хогарт смотрел ей вслед, пока она протискивалась между посетителями и исчезала наверху по лестнице. Затем искоса взглянул на Мадлен.

Да кто вообще захотел бы вести себя прилично рядом с такой женщиной?

Примечания переводчика:

Зект – немецкое и австрийское игристое вино, близкое по функции к шампанскому, но не обязательно произведенное во Франции.

Херренгассе, Грабен, Зингергассе, Наглергассе, Юденгассе, Реннгассе, Штрогассе, Ферберштрассе, Римергассе, Химмельпфортгассе – исторические улицы Вены. В надписи Мегерле построена игра слов: действия смерти перекликаются с названиями улиц. Полностью передать эту игру по-русски без искажения топонимов невозможно, поэтому сохранены названия и общий ритм перечисления.

Альберт Гаугин / Поль Гоген – в оригинале обыгрывается сходство фамилий Gaugin и Gauguin. Поль Гоген – знаменитый художник; Альберт Гаугин здесь назван венским врачом.

Музей истории искусств – венский Kunsthistorisches Museum, один из крупнейших художественно-исторических музеев Европы.

Шиллерплац – площадь Шиллера в Вене; там расположена Академия изобразительных искусств.

ГЛАВА 9

На северной окраине города, там, где начинался Венский лес, Дунай петлял между Каленбергом, Леопольдсбергом и Бизамбергом. Так называемые Венские ворота были первой горной ступенью Альп.

Эта сельская местность – поля, виноградники, всё гуще подступавшие сосновые и черно-сосновые леса – всё еще относилась к городу. Здесь многочисленные памятные доски напоминали о турецкой осаде более чем трехсотлетней давности. Теперь эта возвышенность казалась Хогарту уже почти знакомой. Сегодня утром он побывал в конце Вальдорфгассе, где стояла вилла примария Островски. Но сейчас проехал мимо.

По ухабистой булыжной мостовой он повел машину вверх, к Каленбергу, по бесконечным серпантинам. На крутых поворотах за отбойниками открывался вид на Дунай: здесь река еще текла вольно, неукрощенно, и лишь ниже позволяла обуздать себя, чтобы спокойным потоком пересечь город.

Высотная дорога соединяла Каленберг с Леопольдсбергом. В детстве Хогарт часто ездил с родителями гулять в Венский лес – они ходили в настоящие походы к горным хижинам или к хойригерам у Дуная. С тех пор Высотная дорога и запомнилась ему: тесные повороты, опасные обрывы.

На этой дороге было место, которое Мадлен описала ему во всех подробностях: плато, где водители автобусов разворачивались. Старый столб электропередачи посередине был черен от гудрона и гудел, как шмель.

Незадолго до одиннадцати вечера Хогарт ждал на том самом месте и смотрел вниз, в ущелье. Уличное освещение частично вышло из строя; лишь один фонарь время от времени мигал. Его свет отражался в новом куске отбойника, вставленном среди ржавого, помятого дорожного ограждения. Наверняка много лет назад какая-то машина пробила здесь барьер.

Когда фонарь погас окончательно, Хогарт увидел, как в реке дрожит лунный свет. Дунай, словно сверкающая черная лента, облегал скалы у подножия горы, а потом лениво уходил дальше, в темную местность.

В этот миг ночная река уже не имела ничего общего с воспетым прекрасным голубым Дунаем. Скорее она казалась сточным руслом, несущим в страну чуму.

Из ущелья тянуло холодным ветром; он шуршал в деревьях по ту сторону обочины. Пахло хвоей и мокрой землей. Когда в лесу крикнул сыч, Хогарт шагнул ближе к обрыву и, прищурившись, всмотрелся в склон.

Метров на двадцать ниже, между деревьями, лунный свет вспыхивал то ли в стекле, то ли в куске металла. Вероятно, автомобильный остов, пробивший ограждение, всё еще лежал там, внизу.

Хогарт огляделся. Море городских огней, тянувшееся до горизонта, мутнело за мелкой моросью. За грядой облаков, нависшей над городом, вспыхивали молнии. Несколько секунд спустя по долине глухо прокатилось эхо грома.

Летняя гроза долго заставляла себя ждать. Теперь она пришла и в ближайшие полчаса должна была добраться до первых отрогов Венского леса.

Хогарт зябко передернул плечами. Руки он держал в карманах брюк, пальцы барабанили по зажигалке и пачке сигарет, припасенной на крайний случай. Закурить «Stuyvesant»?

Наконец он заметил вспышки автомобильных фар: они, как светляки, поднимались по серпантинам к плато. Хогарт посмотрел на часы. Если это Мадлен, она приехала на пять минут раньше. Они договорились встретиться здесь в 23:00. Дальше объяснить ему дорогу к дому она не смогла: подъезд был так запутан, что Хогарт не нашел бы его даже по самому точному описанию.

Еще издали он услышал: у приближающейся машины не больше пятидесяти лошадиных сил. Наконец на плато выехал старый черный «Гольф». Это была Мадлен. Она несколько раз мигнула ему фарами. Хогарт сел в свою машину и поехал следом.

Мадлен повела автомобиль дальше вверх по Высотной дороге, но вскоре в неприметном месте, между двумя соснами, свернула на лесную тропу, которую Хогарт и впрямь никогда бы не нашел. Дальше она ехала резкими зигзагами по дороге, покрытой корнями, объезжая выбоины, всё еще полные дождевой воды после последней грозы.

Ну и местность. Даже те, кто мечтает о жизни в уединенном загородном доме, зачахли бы здесь. Для Хогарта, которому была необходима людская суета, это место выглядело таким же гостеприимным, как кладбище.

Через несколько минут посреди леса они подъехали к забору с коваными железными воротами высотой в два метра. В свете фар блеснула жестяная табличка. Облупившиеся буквы читались с трудом.

Частная собственность семьи Боман

Въезд запрещен

Ворота такого размаха заставляли ожидать за оградой как минимум замок, но Хогарт сомневался, что этот лес способен предложить что-нибудь большее, чем одинокую хижину.

Мадлен вышла открыть железную решетку. Затем повела машину вверх по подъездной дорожке и припарковалась под несколькими искривленными соснами. Хогарт поставил свой автомобиль рядом с «Гольфом». На мгновение плато осветила луна – и тут же снова скрылась за дождевыми тучами.

Посреди окруженной деревьями площадки стоял колодец, сложенный из грубых камней. Мимо него к деревянному сараю и угольному погребу, врезанному в склон, вела тропа.

Она заканчивалась на вершине холма, где в тени деревьев и в самом деле возвышалась ветряная мельница. Хогарт видел только ее силуэт. На массивном каменном основании, должно быть служившем подвалом, стоял деревянный этаж с несколькими окнами и закрытыми ставнями. Выше сидел купол с ветряным колесом. Без полотнищ деревянная конструкция из пяти крыльев походила на скелет, чудовищно вонзавшийся в ночное небо.

Тот, кто был достаточно безумен, чтобы построить на плато посреди леса ветряную мельницу, несомненно, оказался достаточно безумен и для того, чтобы вырыть колодец. Возможно, он даже нашел источник с помощью лозы. Хогарт прикинул: строению не меньше двухсот пятидесяти, а то и всех трехсот лет.

Когда он обогнул машину, первые капли дождя разбились о стекло.

– Поторопимся! – Мадлен побежала вперед.

Хогарт последовал за ней по выложенной природным камнем тропе, мимо колодца и погреба для припасов. Когда они добрались до деревянной хижины, молния на несколько секунд залила окрестности ослепительным светом. Сразу вслед за этим за верхушками деревьев прокатился гром.

И тут же хлынул ливень. Земля по обе стороны тропы мгновенно превратилась в грязные лужи; жижа забрызгала Хогарту брюки от самого низа.

Мадлен распахнула сарай и втянула его за собой в темноту. Под навесом они оставались более или менее сухими. Молнии и гром придавали всему вокруг вид конца света. От мельницы вниз по склону несся целый поток воды и пропадал в лесу.

Дорогу от кованых ворот к Высотной дороге за считаные секунды так размыло, что обратный путь через лес теперь обещал быть небезопасным.

Мадлен, очевидно, заметила, как он смотрит на машины, потому что вдруг прижалась к нему.

– Наверное, еще слишком рано говорить такое, но, если хотите, можете переночевать в гостевой комнате на мельнице. – Она протянула руку над его головой к деревянной полке и сняла оттуда связку ключей.

Он чувствовал ее дыхание и запах духов, смешанный с запахом дождя и влажной земли.

– Правда, я рано встаю. Бекон с яйцами будет в половине шестого.

– Звучит заманчиво.

В темноте он различал только силуэт ее лица. Тусклый лунный свет серебрил ей лоб и щеку. На мгновение ему показалось, что она улыбается.

– Могу я считать это согласием?

Ее голос напоминал Линду. Близость этой женщины возбуждала Хогарта, хотя ситуация была какой угодно, только не эротической. Они стояли в дверном проеме деревянной хижины и смотрели на разыгравшуюся летнюю грозу.

– Посмотрим, как поведет себя погода, – ответил он. – Здесь довольно одиноко. Так далеко от города.

Ничего лучше ему в голову не пришло.

– Одиноко – значит плохо? – спросила она. – Еще каких-нибудь сто с лишним лет назад эта местность процветала. Конные повозки ездили вверх и вниз по дороге. Мельничные колеса работали на полную мощь. Каждую ночь батракам приходилось трудиться на мельнице: таскать тяжелые мешки, засыпать зерно в помольный ларь, выгребать муку и уносить ее.

– В колодце была вода?

– Когда-то да. Мельничный колодец уходит вниз страшно глубоко. По легенде, старый мельник бросил туда жену, и она будто бы до сих пор лежит на дне. А поскольку ее так и не похоронили как следует, иссякли и источник, и ручей за домом.

– Милая история.

– Если что здесь наверху и держится крепко, так это суеверия. С тех пор мельница больше не работает; колеса стоят неподвижно. Никто никогда больше не черпал воду из колодца. Но в каждую ночь полнолуния он наполняется до краев. Кто выпьет этой воды, заболеет и умрет.

– И вы верите в эту сказку?

Мадлен усмехнулась.

– Конечно нет. Иначе разве я стала бы здесь жить?

Хогарт взглянул на небо. Через три ночи должно было быть следующее полнолуние. Сейчас, правда, луна скрылась за облаками.

– Как вам досталась мельница?

– После того как производство закрыли, она годами стояла пустой. – Мадлен закрутила связку ключей вокруг пальца. – Со временем крыша обвалилась, комнаты заливало дождем, полы сгнили, внутрь проросли плющ и чертополох. Рассказывали, что среди всех этих сорняков не было видно ни единого цветка и ни одна птица ни разу не свила гнезда возле мельницы. Говорили, в «Ангельской Мельнице» водятся привидения. – Она предостерегающе посмотрела на него. – И только не спрашивайте, верю ли я еще и в это.

– Тогда зачем вы рассказываете?

– Подходит к настроению.

Хогарт поежился – впрочем, скорее от холода.

– Почему мельница так называется? По вашему описанию это место не очень-то похоже на то, что имеет отношение к ангелам.

– До того как отец купил мельницу и прилегающий лесной участок в шестидесятые, в доме жила старуха, бывшая повитуха. Про нее рассказывали, будто ее высидели из яйца черной курицы. Старуху звали Анна… Ангельщица с Каленберга.

Последнюю фразу она произнесла так, словно Хогарт непременно должен был знать это слово. Но он никогда его не слышал.

– Ангельщица? – Он помедлил. – Женщина, которая делала аборты?

Мадлен кивнула.

– Кто хотел избавиться от ребенка, должен был подняться на гору… а в послевоенные годы детей вытравливали часто. На эти деньги старая Анна и отремонтировала мельницу. Печальная история, правда? – Она коротко взглянула вверх, на темную громаду. – Больше двадцати лет она прожила в подвале. Ее дневник нашли в полом камне. Если бы за каждого убитого ребенка поставить по свече, этот холм каждую ночь сиял бы огнями. – Голос Мадлен стал тише. – Зимой здесь часто видны следы маленьких босых ножек на снегу. Они ведут к высохшему руслу.

Хогарт молчал. Он не знал, говорила ли она всерьез или просто выдумывала, потому что это и в самом деле подходило к настроению.

– Давно вы здесь живете?

– Я здесь выросла. Это родительский дом. У отца была еще квартира в городе, недалеко от Дунайской башни. Но после смерти родителей я живу здесь одна, а Линда перебралась в город. – Мадлен кивнула в сторону каменного основания. – Под мельницей раньше был трактир. Теперь там моя мастерская. Ночами я пишу при свете керосиновых ламп.

– Наверху жилые комнаты. Всё выглядит довольно старым – так оно и есть, – но отец провел сюда электричество и водопровод от Высотной дороги. Так что жить вполне удобно.

Они еще какое-то время молча стояли под дверной притолокой деревянной хижины и смотрели в ночь. Молнии вспыхивали всё реже, гром удалялся, и наконец дождь прекратился. Только ветер шумел в соснах.

– Пойдем? – Хогарт сделал шаг наружу.

– Осторожно! – Мадлен схватила его за рукав пиджака и оттащила в сторону.

Он споткнулся назад и ударился спиной о дверной косяк. Мадлен оказалась совсем рядом; он снова почувствовал ее дыхание на лице.

– Капканы на куниц, – прошептала она.

Хогарт посмотрел под ноги. Он едва не наступил в капкан.

– Эти маленькие черти повсюду: грызут проводку, добираются до кабелей в моторе.

Мадлен не делала ни малейшей попытки отпустить его. Она приблизила лицо к его лицу. Невольно он положил руку ей на бедро. Под ладонью ощутил мягкую женственную округлость, и плоть у него снова отвердела.

Она коснулась его груди и острыми пальчиками, как мышь, пробежала по шее к подбородку.

– Шустрые они. Маленькими острыми зубами эти твари прогрызают себе путь куда угодно.

Она прижалась к нему еще теснее. Он почувствовал ее грудь у себя на груди.

– Я даже не знаю твоего имени.

– Питер, – ответил он, потому что она вдруг перешла на «ты».

– Питер, автомеханик, р-р-р… – Она замурлыкала, как хищная кошка.

И вдруг отстранилась.

– Я ведь хотела кое-что тебе показать. Идем.

Пока Хогарт всё еще стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел ей вслед, она побежала на каблуках по мокрой тропе вверх, к мельнице.

Примечания переводчика:

Венские ворота – природный проход в районе Дуная между возвышенностями у Вены; в тексте подчеркивает границу между городом и более дикой, горной местностью.

Каленберг, Леопольдсберг, Бизамберг – реальные возвышенности в окрестностях Вены.

Хойригер – традиционная австрийская винная таверна, обычно при винодельне, где подают молодое вино и простую еду. Слово оставлено в транскрипции для сохранения венского колорита.

«Stuyvesant» – марка сигарет Peter Stuyvesant.

Дунайская башня – Donauturm, известная телебашня и ориентир в Вене.

Ангельская мельница – перевод названия Engelsmühle. Название важно для дальнейшей игры с понятием «ангельщица».

Ангельщица – перевод немецкого Engelmacherin, буквально «делающая ангелов». Так называли женщин, делавших подпольные аборты: нерожденные дети становились «ангелами». В переводе выбран вариант, сохраняющий мрачную связь с «Ангельской мельницей».