Текст книги "Ангельская мельница (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА 6

Хогарт неторопливо прошёл по столовой больницы Кайзерин-Элизабет, где Абель Островски прежде, в должности примария, возглавлял отделение неврологии и Институт физикальной медицины. Было уже четыре часа пополудни, и желудок у Хогарта начал урчать. Он купил сэндвич с ветчиной и банку пепси и оглядел зал.

По сведениям Линды, в ночь убийства Островски сделал всего два звонка: в 17.30 – с домашнего телефона семье Зайдль и пять минут спустя – с мобильного на автоответчик Курта.

К тому времени Хогарт тоже успел позвонить Зайдлям, застал у телефона мать и выяснил, что её сын Эдуард работает архивариусом в больнице Кайзерин-Элизабет. Эдди, как она его называла, сейчас был на смене, и, едва женщина повесила трубку, Хогарт сразу выехал.

Теперь он стоял в больничной кафетерии и высматривал мужчину лет тридцати, с высоким лбом и иссиня-чёрными волосами, который, по словам портье, как раз ушёл на кофейную паузу. В столовой было полно пациентов – с костылями, в инвалидных креслах или рядом со стойками для капельниц.

Пахло кофе и пирожными; тихую музыку из радио перекрывал гул голосов – больных и их посетителей. Заметив мужчину в синей больничной форме и белых кроссовках, подходившего под описание Зайдля, Хогарт направился к его нише. Под больничной курткой у молодого человека виднелась футболка «Slipknot».

– Меня зовут Питер Хогарт. У вас найдётся минутка?

Не дожидаясь ответа, он сел за стол.

Эдди Зайдль уставился на банку пепси перед Хогартом.

– Эта дрянь прогрызает кишки, как термиты деревянный столб.

– Моя бывшая подружка вышла замуж за генерального директора Coca-Cola, – пояснил Хогарт.

Эдди несколько мгновений смотрел на него с недоверием.

– Понятно. Ну, приятного аппетита.

– Я здесь из-за примария Островски.

Эдди вскинул брови.

– Долго же вы добирались.

Долго? Хогарт повертел банку в пальцах, стараясь не выдать удивления.

– Я ещё утром, как только прочитал в газете про убийство, позвонил в участок.

Эдди отодвинул пустую чашку и подался вперёд.

– Правда то, что там пишут? Ну, про эти жуткие порезы и что его прямо разделали?

– Об этом я ничего сказать не могу, – ответил Хогарт.

Архивариус, похоже, был совершенно уверен, что Хогарт явился из уголовной полиции проверить его сообщение: он даже не попросил предъявить удостоверение.

Эдди провёл пальцами по трёхдневной щетине, гуще всего росшей на подбородке. Как-то не был он похож на человека, который всё ещё живёт с матерью. Хотя кто-то же должен был гладить ему футболку «Slipknot».

– Перерыв закончился, мне пора обратно в подвал, в архив. Лучше пойдёмте со мной вниз, там и расскажу, что Островски от меня хотел.

– А если прямо сейчас? – нажал Хогарт.

Он подумал о пожаре в кассе медицинского страхования, который ему ещё предстояло расследовать для «Medeen & Lloyd».

– Эй, мужик, полиция полицией, но получать нагоняй от старшего врача я не собираюсь. Перерыв кончился.

– Пять минут, – попросил Хогарт.

– Нет!

Хогарт вздохнул и обернулся. Сквозь кафетерий, в вестибюле больницы, он заметил стройную фигуру Айхингера в элегантном костюме. Полицейский огляделся и направился к стеклянной перегородке, за которой сидел портье.

Более неподходящий момент, чтобы попасться следователю на глаза, трудно было представить.

Хогарт вскочил.

– Ладно, идёмте!

– Ну вот.

Эдди неторопливо поднялся.

Пока Айхингер показывал служебный жетон и расспрашивал портье, они прошли у него за спиной к лифтам. Эдди рассказывал, что на прошлой неделе был в отпуске – четыре дня кемпинга с друзьями на фестивале под открытым небом. Погода стояла отличная, группы играли отпадно, зато пиво, как всегда, было тёплым, как суп.

А в архиве за это время папки, небось, уже до потолка громоздятся. Хогарт слушал вполуха, всё время поглядывая на Айхингера. Краем глаза он увидел, как портье жестом направил полицейского в обеденный зал.

Когда Айхингер высунулся из окошка портье, дверь лифта открылась, и Эдди с Хогартом исчезли в кабине. Прежде чем створки с мелодичным звоном сомкнулись, Хогарт успел выглянуть в щель.

К счастью, Айхингер ничего не заметил. Хогарт знал: терпением следователь не отличался. Наверняка он пробудет в столовой не дольше пары минут, а потом вызовет Эдди к стойке информации по громкой связи.

Пока светящиеся цифры отсчитывали спуск на третий подземный этаж, Эдди всё ещё рассказывал о концерте «Rammstein».

Через несколько секунд дверь на самом нижнем подвальном уровне открылась со звоном. В кабину втянулся типичный больничный запах – мазей, спирта и дезинфекции. К нему примешивался дух пластиковых панелей, которыми был обшит коридор.

Это напомнило Хогарту о визитах к смертному одру отца семь лет назад. С тех пор он ненавидел этот запах: стоило войти в клинику, и тот вместе с воспоминаниями уже не выходил из головы.

Хогарт пошёл за Эдди по коридору к архивным помещениям.

– Что Островски обсуждал с вами в пятницу вечером?

– Ну, он мне позвонил. Был страшно взвинчен. По телевизору как раз шла документалка про «Ваккен». Сначала я вообще не понял, кто это, а потом вспомнил. Его тогда называли «примарием с золотыми пальцами». Если кто и мог справиться со сложной операцией, так это он.

– Чего он хотел? – перебил его Хогарт.

– Это было полное безумие. Ему срочно понадобился доступ в архив. Лучше всего, если бы мы встретились в больнице в тот же вечер, но я, к счастью, смог отложить всё до утра понедельника. По выходным в архиве всё равно никто не дежурит. Он согласился и вдруг бросил трубку. Я бы, наверное, вообще забыл об этом разговоре, если бы сегодня в газете не прочитал про зверское убийство. Сразу позвонил в участок.

– Какие документы интересовали Островски?

– Ему нужно было что-то за 1988 год.

Эдди отпер дверь архива, но осёкся: та распахнулась сама, прежде чем он успел повернуть ключ во второй раз.

– И всё?

– Больше он ничего не сказал.

– Спасибо.

Хогарт уже собирался отвернуться, когда увидел, как рука Эдди шарит в темноте, хватая пустоту.

– У вас уборщица в кабинете тоже вечно всё переставляет? – донёсся из комнаты голос Эдди.

Хогарт заглянул внутрь. Рука Эдди скользила по столу, пока не нащупала настольную лампу; он щёлкнул выключателем. Комната мгновенно осветилась.

В помещении без окон стояли только стул, письменный стол с компьютерным терминалом и несколько шкафов. У задней стены в ряд располагались три закрытые двери – вероятно, в отдельные архивные секции. Во всяком случае, здесь папки до потолка не громоздились.

Хогарт вошёл и провёл пальцем по столу. На подушечке остался толстый слой пыли.

– В моём кабинете уборщица хотя бы пыль вытирает.

Он вопросительно посмотрел на Эдди.

– Где хранятся данные за 1988 год?

Эдди подошёл к одной из дверей и уже собирался вставить ключ в замок, когда Хогарт положил ему руку на предплечье. Затем вынул из кармана пиджака шариковую ручку и кончиком коснулся замочной скважины. Цилиндр провалился внутрь.

В свете лампы на металле отчётливо виднелись царапины. Кто-то сломал цилиндровый замок клещами, открыл дверь, а потом вставил цилиндр обратно.

Хогарт сунул руку в пиджак и выудил латексные перчатки, которыми уже пользовался утром на вилле Островски. Он открыл дверь и нажал выключатель на стене.

Ряд неоновых ламп замигал, высветив узкий проход, до самого потолка заставленный картотечными шкафами. Воздух здесь был тяжёлый, спёртый.

– Как можно выяснить, что произошло в 1988 году?

Эдди указал на книгу, висевшую на шнуре у стены.

– Для начала есть алфавитный именной реестр пациентов со ссылкой на соответствующий номер поступления…

Его перебил звонок мобильного.

– Портье, – простонал он, взглянув на дисплей.

Он уже собирался ответить, но Хогарт покачал головой.

– Ещё одну минуту, – попросил Хогарт.

Эдди перевёл телефон в беззвучный режим и сунул в карман брюк.

– В шкафах дела по каждому отделению разложены в хронологическом порядке – по номерам поступления пациентов.

– Звучит сложно.

Эдди рассмеялся.

– Кому вы это говорите? Наш бывший старший врач травматологии, старый пьянчуга доктор Фальтль – врач паршивейший, зато педант до мозга костей, – придумал эту систему, и мы до сих пор по ней вносим данные.

Эдди развёл руками.

– Представляю вам: метод Фальтля, прямо из каменного века!

– Электронного архива нет?

– Теперь есть. Но данные за 1988 год лежат в этих шкафах.

В резиновых перчатках Хогарт снял книгу с крючка. Сначала пролистал её с конца к началу, до буквы «О». Однако записи на фамилию Островски не нашёл. На букву «Д» не было ничего вроде Дорнауэра, а когда он дошёл до «Б», из книги выпало несколько разрозненных листов.

Кто-то вырвал страницы из журнала пациентов.

– Это не я! – запротестовал Эдди.

– Знаю. Мне нужны дела пациентов в инвалидных креслах или документы, связанные с повреждениями спинного мозга.

– Тогда нам нужна травматология.

Эдди пошёл впереди по узкому проходу, пока не остановился у нужного картотечного шкафа.

– Но без номера поступления придётся просматривать всё подряд.

Пока Хогарт выдвигал ящики, мобильный Эдди начал вибрировать.

– Мы почти закончили, – успокоил Хогарт архивариуса, снова потянувшегося к телефону.

Когда он открыл ящики следующего шкафа, то нашёл то, что искал. Секция с номерами с 314.020/88 по 314.085/88 отсутствовала целиком.

– Копии есть?

Эдди заглянул в ящик.

– Мужик, я не верю. Чёрт, тут больше шестидесяти записей нет!

Он провёл рукой по волосам.

– Можно выяснить, что именно пропало?

– Как? Дела исчезли, и, полагаю, соответствующая страница с именами пациентов тоже.

В коридоре послышалось жужжание лифта. Кто-то вызвал кабину наверх.

– Что произошло в 1988 году? – поторопил Хогарт.

– Вопроса полегче у вас нет? Мне тогда четырнадцать было.

Хогарт задвинул все ящики. Затем снял перчатки и засунул их в карман пиджака. Судя по звуку, кабина снова ехала вниз.

– Сейчас к вам спустится мой коллега. Ничего не трогайте и скажите полицейскому, что здесь был взлом. Он вызовет криминалистов и займётся всем остальным.

– А почему вы сами ему это не скажете?

– Мне надо уйти.

Хогарт вышел из прохода и быстро пересёк служебную комнату архива.

Когда он оказался в коридоре, раздался звон лифта. Прежде чем двери кабины открылись, Хогарт юркнул через противопожарную дверь на лестницу.

Примечания переводчика:

Примарий – австрийское должностное обозначение заведующего отделением больницы; сохранено как важная реалия.

Кайзерин-Элизабет – «Императрица Елизавета»; название больницы оставлено в транслитерации.

Slipknot, Rammstein – названия рок/метал-групп, оставлены без перевода.

Ваккен – Wacken Open Air, крупный немецкий фестиваль тяжёлой музыки.

ГЛАВА 7

Солнце садилось за собор Святого Стефана, заливая венский центр темно-фиолетовым светом. На пустеющую площадь ложились длинные тени. Прохожие торопливо расходились в разные стороны. С востока наползали грозовые тучи. Горизонт уже слился в темную массу, и через час должна была разразиться настоящая летняя гроза.

Хогарт сидел в машине, припаркованной в переулке у Штефансплац. Отсюда были видны собор, пешеходная зона и Шток-им-Айзен-плац. Наверняка он десятки раз проходил здесь, но ни разу не задержал взгляда на старом деревянном стволе, насквозь утыканном гвоздями.

После визита в Академию он все время вспоминал картину Мадлен Боман – толстую масляную корку, которая намертво врезалась ему в память.

Впрочем, стоял он здесь по другой причине – точнее, по двум. Во-первых, он выяснил, что означали цифры 05. Разгадка нашлась без труда, стоило узнать одну подробность об Абеле Островски: тот был не просто рядовым членом Австрийско-израильского общества, как предполагал брат Хогарта, а его секретарем.

Иными словами, занимал ту же должность, что и венский городской советник Хайнц Ниттель в семидесятые годы. Было и еще одно совпадение: 1 мая 1981 года Ниттеля убили террористы из группы Абу Нидаля – на улице, перед его домом в Хитцинге, несколькими точными выстрелами, когда он собирался сесть в машину. Рядом с телом убийцы вывели его кровью на плитах тротуара цифры 05.

След этого шифра уходил в 1944 год. Тогда австрийские католики, социалисты и коммунисты решили совместно противостоять национал-социализму и основали группу «05». Правда, ноль следовало читать как букву O, а пятерка обозначала пятую букву алфавита – E. 05 означало не что иное, как «OE», то есть Österreich – Австрия.

В последние дни Второй мировой войны этот знак часто наносили краской на фасад собора Святого Стефана, а после войны, в память о сопротивлении, выгравировали в кладке; его можно увидеть там и сегодня.

Такова была история. Но какое отношение шифр имел к убийствам двух секретарей еврейской общины? Хогарт понятия не имел, существует ли группа «05» до сих пор.

Если да – это предупреждение от нее или предупреждение ей?

С убийством Ниттеля все обстояло иначе: политическая связь там лежала на поверхности. Но в случае Островски Хогарт не верил в политический мотив. Слишком уж настойчиво следы вели к медицине: Островски спрятал от своего убийцы видеозапись пациентки, а из больницы похитили документы за 1988 год – очевидно, те самые данные, которыми он интересовался.

Уже несколько часов Хогарт спрашивал себя, что произошло в 1988-м. Это должно было иметь отношение к Линде Боман. Правда, одно обстоятельство не давало ему покоя: видеокассета относилась не к тому времени. Ей было самое большее десять лет.

Ветер пронесся по переулку и качнул машину. Вскоре первые капли дождя ударили в лобовое стекло. Мобильный Хогарта, стоявший на беззвучном режиме, завибрировал. Он лишь мельком взглянул на дисплей. Снова тот же номер – и снова он не ответил.

Хогарт вышел из машины и направился пешком к Михайлеркеллеру, до которого от парковки было не больше пяти минут.

Сообразуясь с глубокими сводами склепа, он надел прочные ботинки и водолазку под пиджак. Возможно, Татьяна снова обозвала бы его вид полным отстоем, но он знал, как холодно в катакомбах под церковью Святого Михаила.

Это здание, посвященное архангелу Михаилу, было одной из старейших церквей Вены и с двадцатых годов находилось под опекой ордена сальваторианцев. Особенность здешнего склепа заключалась в телах, которые в нем хранились: из-за климатических условий они не разлагались, а со временем мумифицировались.

Время от времени по многочисленным катакомбам проводили экскурсии, и Хогарт живо помнил школьные годы, когда впервые оказался перед мумией дворянина в замурованном гробу шестнадцатого века. Говорили, что в семейных усыпальницах погребено более четырех тысяч человек, ведь катакомбы простирались не только непосредственно под церковью, но местами уходили далеко за ее пределы.

Насколько далеко своды тянулись под городом, наверное, никто толком не знал.

Главный вход в церковь находился на Михайлерплац, а вход в склеп – с тыльной стороны здания, в Хабсбургергассе. В начале узкого переулка на стене дома трепыхался наполовину сорванный плакат: «Черная смерть в Вене».

Не слишком приветливая афиша как нельзя лучше подходила этому неприметному месту. Многоэтажные дома жались друг к другу, словно серые мазки кисти, и фронтонами почти касались крыш напротив. Не хватало только воды – и этот уголок вполне мог бы сойти за Венецию.

Вход в склеп был таким же непритязательным, как окружающие здания: ветхая кладка и черная как смоль деревянная дверь с железными накладками. Лишь витрина с объявлениями да отсутствие именных табличек выдавали, что это не жилой дом.

Прямо перед спуском в подвал к стене был прислонен рекламный штендер с названием выставки; только теперь плакат украшала уродливая черная личина. И здесь имя Мадлен Боман не упоминалось ни разу, что плохо вязалось с высоким искусством рекламы. Очевидно, известность и наплыв посетителей ее не интересовали.

Когда Хогарт собирался войти в ворота, из темноты выступила фигура.

– Привет.

– Какого черта ты здесь делаешь? – вырвалось у Хогарта.

К мрачной выставке живописи Татьяна подготовилась основательно: черные тени на веках, а в волосах – уйма геля.

– Радуйся, что я пришла. Ты же в искусстве ничего не смыслишь.

– В прошлом году я в Праге раскрыл кражу тринадцати картин маслом.

Уже произнося это, он понял, что оправдываться перед семнадцатилетней племянницей нет никакой нужды.

– Во-первых, не картин, а живописных полотен, что лишний раз доказывает: в искусстве ты не смыслишь ничего, – поправила она. – А во-вторых, тебе тогда тоже помогала женщина. Ты сам рассказывал.

– Ивона Маркович – частный детектив, занимается дзюдо и владеет «Вальтером PPK», – прошипел Хогарт.

– Все это нам не понадобится. Мы раскроем дело головой.

Татьяна развернулась и первой зашагала вниз по подвальной лестнице.

Хогарт последовал за ней. Уже через несколько ступеней стало прохладно. Сводчатый потолок блестел от сырости, как и стены. Место определенно не годилось для выставки ценных полотен. Но Мадлен Боман, похоже, считала подходящее к теме обрамление важнее сохранности экспонатов.

В конце лестницы с потолка свисал баннер, на котором название выставки еще раз было выведено готическими буквами.

«Черная смерть в Вене» выставка о чуме и холере – специальная экспозиция галереи Гримбальди

В чем-то вроде чаши для святой воды, устроенной в стенной нише, лежали визитные карточки художницы. Хогарт вытащил одну и рассмотрел при свете голых лампочек, свисавших с потолка вдоль открытого электрического провода.

Мадлен Боман. живописец, художница, акционистка Энгельсмюле, 1, Каленберг, A-1090 Вена-Дёблинг

Адрес был необычный. Приола ведь упоминал, что Мадлен живет одиноко и замкнуто. Интересно, однако, что ее дом на Каленберге находился неподалеку от виллы Абеля Островски.

Хогарт сунул карточку в карман и огляделся. Никто не встречал гостей, никто не требовал платы за вход, и, насколько он мог различить в сумрачном свете, не было ни шампанского, ни бутербродов. Казалось, здесь сделали все возможное, лишь бы не привлечь посетителей.

Тем не менее народу слонялось удивительно много – точнее сказать, чокнутых. Большинству было около сорока, то есть примерно столько же, сколько Мадлен. За редкими исключениями Хогарт видел только женщин. Они носили черные платья, серебряные цепи, множество колец; у некоторых глаза были густо подведены темными тенями, щеки тронуты мрачным румянцем, губы накрашены черным.

Самой Мадлен нигде не было. Среди этих гостей Хогарт выделялся как овца в волчьей стае. Зато Татьяна вполне вписывалась в обстановку, и если бы кто-нибудь спросил о его консервативном виде, он всегда мог отговориться тем, что сопровождает дочь.

– Странные типы, – прошептала Татьяна рядом с ним.

Хогарт удивленно посмотрел на нее.

– Это ты говоришь?

– Им же всем уже за сорок.

– А, ну да. Конечно.

Пока Татьяна отошла и двинулась вдоль картин по левой стороне сводчатого зала, Хогарт с другой стороны смешался с посетителями. Линда Боман не преувеличивала. Работы ее сестры были не только огромными, но и заключены в массивные рамы.

Некоторые начинались на уровне бедер и доходили до потолка, то есть имели чуть больше двух с половиной метров в высоту. Темные краски производили такое же мрачное впечатление, как картина со Шток-им-Айзен из кабинета Линды. Мотивы и здесь были сведены к самому главному, отчего полотна казались еще болезненнее.

Толстый слой масла, нанесенный на холст мастихином, блестел в свете и местами отбрасывал маленькие острые тени. У Хогарта возникало ощущение, будто изображение шевелится, стоит ему пройти мимо.

После одиннадцатой картины он решил, что с него хватит. Путешествие по одному из самых отвратительных периодов венской истории действительно удалось – если Мадлен и впрямь хотела шокировать посетителей и отбить у них аппетит.

Любопытно, что ни на одной работе не была указана цена. Либо в этой среде не принято было выставлять стоимость, либо Мадлен вовсе не стремилась продавать свои полотна. Хогарт не представлял, кто вообще мог бы купить такую безрадостную живопись – без изящества, деталей и какого-либо декоративного сопровождения. В спальне или гостиной эти картины уж точно смотрелись бы не лучшим образом.

Полотна на противоположной стороне свода он рассматривал только издали. Лишь теперь Хогарт заметил, что названия экспонатов были вынесены на таблички над рамами.

На заднем плане «Инфицированных» Вена представала одним огромным лазаретом: все дома были помечены белыми крестами – знаком болезни. На соседней картине, «Могильщик», тощая, бледная фигура в черном цилиндре стояла рядом со своей повозкой. Сгорбленный силуэт напоминал Кума Смерть, только вместо косы он держал лопату.

На следующем полотне мальчика в кепке, с грязным лицом и фонарем в руке, спускали на веревке в «Братскую могилу», чтобы он поискал живых в холерной яме. На «Чумной колонне» могучий император был изображен коленопреклоненным и смиренно склонившимся в молитве, дабы вымолить для своей державы конец мора.

И наконец, на картине «Чумные ямы за городом» служки подъезжали на телегах к городским воротам, чтобы выгрузить ужасно обезображенных мертвецов. Там распухшие тела буквально засыпали известью. Казалось, трупы плывут в белом море.

Сам того не желая, Хогарт задержал взгляд на картине дольше, чем следовало. Хотя изображение было лишено подробностей, ему почудились жуткий грохот колес и хлопанье кнута возницы. Жужжание мобильного вывело его из оцепенения.

К этому времени ему пытались дозвониться уже в пятый или шестой раз. И снова похожий номер: сначала Гарек, потом Айхингер, а теперь – канцелярия отдела убийств.

Эдди Зайдль наверняка описал криминальной полиции человека, который в архиве больницы императрицы Елизаветы выдал себя за следователя, и теперь они пытались с ним связаться. Без этого разговора Хогарт охотно обошелся бы. Пока у него не было правдоподобного объяснения своему поведению и пока он не понимал, что означает кассета, которую Островски почему-то хотел передать именно его брату, лучше было оставаться невидимым.

Он окончательно выключил телефон.

Так или иначе, этим вечером ему нужно было узнать больше о Линде Боман и прежде всего прояснить ее отношения с Островски. Но Мадлен все еще не появилась, хотя сводчатый зал с каждой минутой наполнялся людьми. Словно выставка была тайным местом встречи, по лестнице непрерывно спускались новые гости.

Многие, похоже, знали друг друга: вокруг Хогарта велось множество приглушенных разговоров.

Вдруг рядом возникла Татьяна. Она поспешно дернула его за пиджак.

– Там! – прошептала она.

Из арочного прохода, за которым лестница вела в глубокий подвальный ярус, вышла высокая женщина с широкими плечами и чертовски длинными ногами.

Примечания переводчика:

Штефансплац – площадь Святого Стефана в центре Вены.

Шток-им-Айзен-плац – площадь, названная по венской достопримечательности Stock im Eisen: старому стволу дерева, в который веками вбивали гвозди.

Михайлеркеллер – подвальные помещения/склеп при церкви Святого Михаила в Вене.

Михайлерплац – площадь Святого Михаила.

Хабсбургергассе – улица в центре Вены; название связано с династией Габсбургов.

Каленберг – холм и район на окраине Вены, традиционно связанный с виллами и уединенными домами.

«Черная смерть» – историческое название чумы, особенно пандемии XIV века; здесь использовано как название выставки.

«Кум Смерть» – передача немецкого образа Gevatter Tod, фольклорного олицетворения смерти.

«Акционистка» – указание на художницу, работающую в традиции акционизма; для Австрии это слово особенно окрашено ассоциациями с радикальными художественными практиками венского акционизма.