Текст книги "Ангельская мельница (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА 4

Луттенбергская академия искусств находилась на Ринге, опоясывавшем центр Вены. Двухэтажное здание окружали величественный Музей народоведения, Августинербастай и Хофбург, где размещалась Национальная библиотека.

Хотя Академия была возведена в том же затейливом стиле императорско-королевской монархии, что и соседние здания, – с колоннами, лестницами и множеством эркеров, – рядом с ними она попросту терялась.

Хогарт припарковал машину под липой. Солнечные лучи пробивались сквозь крону и вспыхивали в белой гальке, покрывавшей площадку перед Академией. Он сдвинул солнечные очки на макушку и уже собирался пройти по гравию к лестнице, когда по площадке с треском пронеслась ярко-синяя, тюнингованная «Aprilia».

Мопед описал круг вокруг фонтана и остановился прямо у его машины. Мотор ещё не успел заглохнуть, а Хогарта уже накрыло вонючим облаком выхлопных газов.

Эта девчонка появлялась всякий раз именно тогда, когда была меньше всего нужна.

Водительница стащила с головы такой же ярко-синий мотокроссовый шлем и встряхнула чёрными волосами, заплетёнными в дреды.

– Привет, дядя Питер.

– Терпеть не могу, когда ты меня так называешь.

– Может, мне лучше говорить тебе как-нибудь иначе, Хог? – Татьяна ухмыльнулась.

Хогарт с удовольствием собственноручно придушил бы Курта, эту болтливую старую кумушку.

Судя по всему, Татьяна уловила его яростный взгляд и тут же примирительно подняла руки.

– Мой отец не знает, что я здесь.

– А ты откуда знаешь, что я здесь?

– Новичкам везёт.

Татьяна слезла с мопеда, продела цепь через заднее колесо и шлем и защёлкнула замок.

Тем временем из Академии вышло несколько преподавателей. Они остановились в тени под козырьком у лестницы, переговаривались и поглядывали в их сторону.

Хогарту нужно было принять решение – и решение могло быть только одно: как можно скорее избавиться от Татьяны.

Порой она немного напоминала ему Курта, только Курта несло на био-хиппи-эзотерической волне, а Татьяну – куда дальше и резче. Несмотря на неполные семнадцать и хрупкую фигурку, она дважды в неделю колотила боксёрский мешок в зале, играла на басу в девичьей панк-группе «Johnny Depp», носила пирсинг в пупке и готическую татуировку на плече.

Под татуировкой значилось Spider – её прозвище в группе. Хогарт видел надпись под тонкой бретелькой майки. Вообще-то смотрелось неплохо, но на теле собственной племянницы ему это не нравилось.

Всю жизнь он уверял себя, что никогда не превратится в старого консервативного хрыча – такого, каким незадолго до смерти стал его отец. Но с тех пор, как Татьяна всё больше походила на фрика, уверенности у него заметно поубавилось.

– Татьяна, пожалуйста, – начал он. – Поезжай домой и…

– Я видела фотографию в газете. Убитый передал моему отцу видео, которое теперь у тебя.

Типично. Его брат просто не умел держать язык за зубами.

– Под каким предлогом мы сейчас туда войдём?

– Молчи! – Хогарт бросил взгляд на преподавателей у балюстрады.

– За кого мы себя выдадим? – прошептала Татьяна.

– Мы вообще ни за кого себя не выдаём, – прошипел Хогарт. – Ты едешь домой.

Татьяна привстала на цыпочки.

– Предлагаю: мы супружеская пара, интересующаяся искусством.

– Очень правдоподобно.

– Правда, тебе придётся снять солнечные очки. Такие сейчас никто не носит. Выглядят реально отстойно.

Хогарт оставил очки на месте.

– Езжай домой, – произнёс он раздражённо, но всё ещё более-менее спокойно.

– Ладно, теперь серьёзно. – Татьяна кивнула в сторону Академии. – Без меня ты ничего не выяснишь. Они же сразу поймут, что ты сыщик. У тебя ещё осталось фальшивое полицейское удостоверение?

– Гарек его у меня отобрал.

– Это тот симпатичный?

– Гарек – страшный. Симпатичного зовут Айхингер.

Хогарт заметил, что разговоры у балюстрады стихли. Теперь за ними наблюдали уже несколько человек.

– Ладно, идёшь со мной, – вздохнул он. – Но ты не произносишь ни слова. Поняла?

Татьяна кивнула.

– Ты моя дочь, в следующем месяце сдаёшь матуру и осенью хочешь изучать искусство среди всех этих сумасшедших. Ясно?

– Отличный план.

– Я тоже так думаю. Ты всё равно выглядишь как сумасшедшая.

Вольфрам Приола, ректор Академии, на сумасшедшего совсем не походил. Мужчина в чудовищной оправе с толстыми стёклами, с аккуратным пробором набок и коротко подстриженными седыми усами и бородкой напомнил Хогарту его собственного отца.

Хотя они жили в разных мирах, к отцу Хогарт всегда относился с уважением. Он восхищался демократичностью старика, его справедливостью и умом. Но при всём этом отец был дураком – по крайней мере в том, что касалось деловой хватки.

Не важно, за что тот брался: за магазин подержанных вещей, продуктовую лавку или антикварный салон. Горстка деловых партнёров всякий раз доводила его до разорения, и Хогарт ещё мальчишкой поклялся себе, что никогда не станет таким наивным, как его папаша.

Теперь он понимал: страховым детективом он стал затем, чтобы ловить мошенников, обводивших других вокруг пальца, и тем самым исправить то, чему в юности не сумел помешать.

Покашливание Приолы вернуло его в настоящее. Они стояли в парадном холле Академии, и каждый звук отражался от высокого купола с потолочной фреской и от мраморных плит роскошных лестниц.

Ректор, едва достававший Хогарту до плеча, ослабил узел галстука.

– У нас числится около восьмидесяти студентов, а преподаватели и приглашённые доценты ведут примерно двадцать дисциплин за семестр. Какое направление интересует вашу дочь?

В вопросах искусства Хогарт всегда оказывался не на своей территории. Как бы далеко ни была расставлена ловушка, он всё равно умудрялся в неё угодить.

– Да, искусство… – пробормотал он, бросив взгляд на Татьяну.

Та лихорадочно изучала учебный план на доске, висевшей за спиной Приолы.

– Педагогическое направление, история искусств или культурология – не совсем мои сильные стороны, – призналась Татьяна. – Меня больше интересует современное искусство, особенно когда оно соприкасается с глубинной психологией: что именно побуждает художника выбрать тот или иной мотив.

Приола приподнял бровь и стал похож на сову, только что обнаружившую на своей территории вторую особь со схожими интересами.

– Хороший выбор. В этом семестре мы, например, предлагаем семинар «Архетипы души в современном искусстве».

– Звучит интересно.

Лицемерка, – подумал Хогарт, хотя втайне был благодарен ей за то, что она так ловко справлялась.

– Курс пользуется популярностью, среди слушателей есть, помимо прочих, несколько известных персон. Причина, с одной стороны, в привлекательной теме, с другой – в преподавательнице. Профессор Боман – признанный авторитет в этой области, а её методы преподавания неортодоксальны, но точны.

Они добились своего.

Татьяна ткнула Хогарта кулаком в бок, когда они вслед за ректором направились к кабинету Линды Боман.

Примечания переводчика:

Ринг – венская кольцевая улица, проходящая вокруг исторического центра города.

Музей народоведения – перевод немецкого Völkerkundemuseum, этнографический музей.

Августинербастай – венский топоним (Augustinerbastei), связан с бывшими городскими укреплениями.

Хофбург – дворцовый комплекс в Вене; в тексте уточнено, что там размещалась Национальная библиотека.

Aprilia – итальянская марка мотоциклов и мопедов; оставлена в оригинальном написании.

Матура – австрийский выпускной экзамен, аналог аттестата зрелости и вступительного рубежа перед университетом.

ГЛАВА 5

Хогарт и Татьяна стояли перед письменным столом Боман. Представив их, ректор снова вышел и притворил за собой дверь.

Кабинет был небольшим, но безупречно прибранным. Он решительно не соответствовал тому представлению о преподавателях искусства, которое давно сложилось у Хогарта: тот охотно записывал их в один разряд с людьми беспорядочными, неряшливыми и слегка не от мира сего.

Современные полотна на стенах делали комнату похожей скорее на гостиную. Не хватало разве что камина и телевизора. В высокое окно виднелись фонтан и посыпанная гравием стоянка; там, под липой, стояла его машина.

Линда Боман сидела за столом и улыбалась Татьяне. Хогарт сразу узнал женщину, которую видел на видеозаписи, только теперь дал бы ей лет на десять больше.

Еще сильнее, чем на экране, она производила впечатление дамы – настоящей леди: чуть подкрашенные ресницы, миндалевидные глаза, узкие очки для чтения на кожаном шнурке, каштановые волосы, собранные в узел. По обе стороны лица выбивалось несколько прядей. На ней был кремовый свитер с косами и простое украшение на шее – бижутерия древесного оттенка.

Боман отложила шариковую ручку и выехала из-за стола. Она сидела в инвалидном кресле, управляла им вручную и ловко вписалась в поворот. Ноги были укрыты пледом.

Увидев кресло, Татьяна заметно вздрогнула. Хогарт был идиотом. Надо было сказать ей об этом еще до того, как они вошли в академию, но теперь было поздно.

– Добро пожаловать на отделение современного искусства. У нас есть примерно сорок минут до начала моего следующего семинара.

Боман протянула руку сначала Татьяне, потом Хогарту.

Его удивили жесткие, огрубевшие пальцы и крепкое рукопожатие. Но, заметив сильные руки, угадывавшиеся под свитером, он понял: этой женщине постоянно приходилось пересаживаться – из кресла и обратно.

Боман наполнила из графина три стакана виноградным соком и, разливая, рассказывала об академии. Вольфрам Приола уже пятнадцать лет был ректором этого художественного вуза. Обучение длилось восемь семестров и делилось на два этапа; каждый завершался дипломным экзаменом.

На выбор предлагалось всего три направления, зато дополнительно проводились экскурсии, проектные работы, свободные факультативы, индивидуальные занятия по художественной практике и зарубежные стажировки – правда, число участников там было ограничено. После успешной защиты дипломной работы выпускник получал степень «Mag. Art».

Профессор Боман протянула Татьяне папку с перечнем текущих учебных курсов и всеми регистрационными формулярами.

– Следующий вступительный экзамен состоится в сентябре. Для него нам понадобится папка с образцами ваших работ, чтобы оценить творческие способности и художественную пригодность. Затем следует аудиторная письменная работа и заключительное собеседование. Если вы пройдете и это, для зачисления в академию нам потребуются подтверждение гражданства, регистрационная справка, удостоверение личности с фотографией, аттестат зрелости и две фотографии.

И анализ мочи, – мысленно добавил Хогарт.

Татьяна слушала внимательно, пока наконец не указала на массивную картину, висевшую на стене за спиной Боман.

– Это вы написали?

– Остальные – да. Но эта принадлежит моей сестре, – ответила Боман, не оборачиваясь. – Масло, холст. Одна из ее ранних работ. Я сама уже давно ничего не пишу. Преподавание не дает расслабиться, а летние месяцы нужны мне, чтобы прийти в себя.

Хогарт посмотрел на картину. Из-за широкой витиеватой рамы она казалась вдвое больше. Полотно совсем не походило на образец современного искусства.

На нем был изображен старый древесный ствол, весь в наростах, пересекавший картину наискось и утыканный тысячами тяжелых гвоздей. За этим мрачным монументом проступали лишь темные тона – от синего через серый до черного. Их можно было принять и за лес, и с тем же успехом – за силуэт средневекового города.

– На картине изображен Шток-им-Айзен. Вы знаете легенду?

Хогарт кивнул, но Татьяна покачала головой, и Боман рассказала ей старое венское предание шестнадцатого века, где, как часто бывало в те времена, дело не обошлось без пари с дьяволом.

Один горячий подмастерье-кузнец заявил, что сумеет выковать замок, который даже дьявол не откроет. Подмастерье надел на дерево железное кольцо, повесил на него замок, а ключ бросил в Дунай. Ночь за ночью дьявол тщетно бился над металлическим обручем, пока не пришел в ярость и не утащил подмастерья с собой в ад.

С тех пор никому не удавалось снять кольцо – даже самому искусному слесарю. Говорили, будто ни одна человеческая рука не способна открыть этот замок. Поэтому каждый подмастерье, приходивший в Вену, считал своим долгом посетить ствол и в память о товарище, унесенном дьяволом, вбить в него гвоздь – пока дерево не оказалось сплошь покрыто железом.

– Шток стоит в центре Вены, на Грабене, – закончила Боман. – Благодаря медной пластинке на одном из железных штырей мы знаем, что последний гвоздь был вбит в 1832 году. Кстати, картина относится к раннему циклу работ моей сестры, посвященному венским народным верованиям.

Она невольно кивнула в сторону письменного стола.

Там стояла фотография в рамке: Линда Боман в инвалидном кресле. За ее спиной возвышалась высокая женщина в черном палантине и держала руку у Боман на плече. От снимка веяло чем-то жутким – словно за креслом стоял сам нечистый.

– Это она? – Хогарт указал на фотографию. – Вы удивительно похожи.

– Как и положено сестрам-близнецам.

На мгновение лицо Боман стало серьезным.

– Кстати, вчера вечером в галерее Гримбальди открылась выставка Мадлен. Ее картины можно увидеть ежедневно с восемнадцати часов. Если вам интересно, как искусство выглядит на практике и что ждет человека после учебы, сходите сегодня вечером туда со своей дочерью.

– Галерея Гримбальди? – Странное название для устроителя художественных выставок.

– Это организатор. Но их собственные помещения тесноваты: картины Мадлен для них слишком велики. Специальная выставка ее работ проходит в сводчатом подземелье Михайлергруфт.

– Вы тоже будете там сегодня вечером?

– Ни в коем случае. Моя сестра не особенно желает меня там видеть.

Улыбаясь, она отвернулась от Хогарта к Татьяне.

– Но для вашей папки с работами вовсе не обязательно писать такие тяжелые полотна маслом. Если хотите, на следующей неделе можете посетить несколько лекций в качестве вольнослушательницы – при условии, что ваши родители не против…

– О, мой отец разведен, – перебила ее Татьяна.

Боман задержала на Хогарте взгляд, и ему впервые показалось, что она внимательно рассматривает его с головы до ног. Пока он размышлял, одинока ли доцент, замужем или живет с партнером, из Татьяны уже полились чудовищные подробности – все как одна выдуманные на ходу.

– После того как мама бросила нас и уехала со своей подругой в Амстердам открывать лавку ароматических масел, скульптур и деревянных марионеток, мы с отцом остались одни… это было шесть лет назад.

– Татьяна, прошу тебя!

Она отмахнулась.

– Возможно, в моих жилах течет художественная кровь матери. Еще девочкой я знала, что хочу сделать со своей жизнью что-то большее, чем, скажем, оказаться секретаршей в каком-нибудь офисе. Вы ведь понимаете, что это такое, когда внутри сидит потребность прожить жизнь плодотворно: воплощать идеи, создавать вещи, которых не существовало бы, если бы их не сотворили.

Боман улыбнулась. Наверняка подобные восторженные речи подростков она слышала уже не впервые.

– Мой отец механик, он реставрирует старые машины, – продолжала Татьяна. – В каком-то смысле он тоже творческий человек, но разница все же есть, если вы понимаете, о чем я.

– Татьяна! – Хогарт схватил ее за руку. – Довольно!

Больше он никогда и никуда не возьмет с собой эту стерву.

– Дайте вашей дочери договорить.

Боман бросила на Хогарта насмешливый взгляд.

– Хорошо, когда молодые люди полны идей и жажды действия. Многое из этой эйфории жизнь у них все равно отнимет – отчасти и здесь, в академии. Потому что даже живопись – такое же ремесло, как реставрация машин: одна треть вдохновения и две трети пота. Многие приходят к нам свободными художниками, но уходят раньше срока, не выдержав тяжелой работы.

Боман взяла со стола большую фотографию и протянула Татьяне.

– Это снимок с прошлогоднего бала Академии. В начале осеннего семестра в моем семинаре было двадцать участников. Теперь восемь из них уже сошли с дистанции.

На фотографии была группа людей самого разного возраста; каждый – в костюме или вечернем платье. Посередине первого ряда сидела Линда Боман в коктейльном платье на тонких бретельках. Рядом с ней стояла женщина, которую Хогарт знал.

– Да это же жена прокурора Хаузера?

Боман взглянула на него с удивлением.

– Вы знакомы с Фридхельмом Хаузером?

– Он… – Хогарт осекся. – Его жена отдала машину в ремонт в мою мастерскую.

– Как тесен мир. – Боман усмехнулась. – Ректор Приола наверняка уже упомянул об этом: он придает таким вещам большое значение. Среди студентов есть не только люди, призванные к искусству, как я их называю, но и представители известных семей. Анне Хаузер – одна из них. Она посещает мои курсы уже много-много лет.

Анне Хаузер? Ее действительно так зовут? Сейчас он не имел права допустить промах.

– У Академии прекрасная репутация, – попытался он польстить Боман.

– Да бросьте! – Она небрежно махнула рукой. – Скорее дело в том, что живопись сама по себе – занятие завораживающее и притягательное, независимо от происхождения человека.

– А как вы пришли к живописи? – спросила Татьяна.

– Не хочу вас утомлять, дитя мое. Скажу только одно: я чувствовала стремление, похожее на ваше, но для меня целью никогда не были ни карьера, ни создание произведений для других. Мне нужно было выпустить что-то из себя. Моя мотивация отличалась от вашей: дело было не в творческом процессе, а в освобождении. Эту разницу трудно объяснить.

Она ненадолго умолкла.

– В общем, я изучала искусство, написала диссертацию о Дали, получила место ассистента в Академии и к тридцати годам извлекла из себя все идеи и впечатления, чтобы – как я всегда говорю – стать цельным человеком. С годами потребность писать ушла, и я все больше посвящала себя студентам.

– У вас было ощущение, что вы выгорели? – спросила Татьяна.

– Выгорела? – Боман задумалась. – Нет, слово не то. Скорее я была внутренне пуста. Но пуста в смысле завершенности. Знаете выражение: писать, чтобы жить? К тридцати все внутренние стройки были закончены. Я закрыла все темы, которые занимали меня всю жизнь, и они исчезли из поля зрения. Как точно сформулировал Шёнберг? Искусство происходит не от умения, а от необходимости. А мне больше не было необходимо писать. Осталась возможность передавать студентам накопленный опыт – в лекциях, семинарах, курсах и практических занятиях.

По нерешительному взгляду Татьяны Хогарт понял: она не знает, можно ли что-то на это ответить. Но Боман сама избавила ее от выбора.

– Спрашивайте смело.

– Я не уверена, но звучит немного так, будто вы с горечью переживаете то, что утратили эту необходимость.

Боман рассмеялась, и в ее смехе Хогарт услышал: в этой женщине нет ни капли горечи, хотя ей и приходится жить в инвалидном кресле.

– Горечь – неверное слово, – сказала Боман. – Но вы уловили оттенок, который во мне замечают немногие. Хотя на первый взгляд так не кажется, я человек, которому трудно доверять другим. Нежелание идти на компромиссы и привычка все ставить под сомнение тоже создают свои сложности.

– Но если что-то не складывается, это должно выйти наружу, – согласилась Татьяна.

– Разумеется. Многие мои коллеги – одинокие, замкнутые художники – всю жизнь тащат за собой свой груз и в конце концов уносят его в могилу. В этом смысле для Академии я фигура нетипичная.

Татьяна усмехнулась.

– Думаю, мы бы с вами поладили.

Боман ей подмигнула.

– Уверена, что да.

Хогарта поразило не только то, что перед ним оказалась такая уверенная в себе женщина, способная так открыто и просто говорить о себе с незнакомыми людьми. Не меньше удивило и другое: в Татьяне вдруг открылась совершенно новая сторона.

Сейчас она казалась куда большим, чем просто девчонкой с пирсингом, басисткой панк-группы, которая тренируется на боксерском мешке и ездит на кроссовом мопеде. Внезапно она стала выглядеть совсем взрослой.

На мгновение наступила глубокая тишина. Линда Боман взглянула на настенные часы. Их время почти истекло. Она вопросительно посмотрела на обоих, но обсуждать больше было нечего.

Наконец Боман поехала к двери, словно собиралась проводить гостей, однако стук снаружи заставил ее остановиться.

В кабинет вошел молодой человек.

– Почта, – коротко пробормотал он и положил преподавательнице на колени стопку писем и брошюр.

Сверху лежал сложенный номер утренней газеты. Именно фотография Абеля Островски и заголовок о зверском убийстве напомнили Хогарту, зачем они, собственно, пришли. Появление курьера пришлось как нельзя кстати.

– Ужасная история. – Хогарт кивнул на газету.

Боман вопросительно взглянула на него, затем развернула лист и прочла заголовок.

– Говорят, Островски был одним из лучших нейрохирургов, – добавил Хогарт, но на ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Мир огрубел. Но будь он ясен, искусства бы не существовало.

Линда Боман снова сложила газету и протянула им руку. Больше сейчас из нее ничего не вытянешь.

Когда они шагали по коридору к выходу, Хогарт покосился на племянницу.

– Ничего получше автомеханика тебе в голову не пришло?

– Реставратор олдтаймеров, – поправила она. – И чего ты вообще кипятишься? Мы ведь кое-что выяснили!

– Только не говори, что тебя и правда заинтересовала вся эта живописная чепуха.

– Не притворяйся! – Татьяна нахмурилась. – Мне нравится то, что она делает. Это не какое-нибудь барочное дерьмо, а настоящее интеллектуальное искусство.

– Нравится? Ты хоть раз была на вернисаже?

– Нет.

– Там одни психи ошиваются. – Хогарт сморщил нос. – Пустые разговоры за бутербродами с икрой и коктейлями, фотосессии для прессы, интервью для культурных новостей, поцелуйчики в щеку.

– А других предрассудков у тебя нет? – Татьяна бросила на него выразительный взгляд. – Нам только что объяснили, что в живописи ремесла не меньше, чем искусства. Кроме того, Боман сказала, что выставка ее сестры проходит в Михайлергруфт. Мы как-то были там со школой. Уж туда точно не забредет ни один репортер светской хроники. Возьмешь меня сегодня вечером с собой?

Хогарт резко остановился.

– А кто сказал, что я туда пойду?

– Я же тебя знаю. С твоей показной неприязнью ты просто хочешь от меня отделаться, чтобы пойти одному.

– Ах ты мелкая…

Хогарт осекся: навстречу им шел Приола.

– Ну что? Остались довольны? – крикнул ректор еще издалека.

– Профессор Боман – потрясающая женщина, – быстро сказал Хогарт, прежде чем Татьяна снова успела пуститься в свою историю про бывшую жену-лесбиянку и лавку марионеток в Амстердаме.

Перед внутренним взором возникла Линда Боман. В этот миг Хогарт понял, что его чувства к ней более чем двойственны. С одной стороны, он никак не мог отделаться от ощущения, что она что-то скрывает. С другой – он ни секунды не колебался бы, доверяя этой женщине племянницу для серьезного профессионального обучения, даже если речь шла всего лишь о безденежном ремесле художника.

– Она многое рассказала нам о себе, – добавила Татьяна с ноткой гордости в голосе, словно уже мечтала повторить путь профессора Боман.

– В самом деле? – Приола удивленно посмотрел на нее. – После той истории с родителями она редко говорит о себе.

Хогарта вдруг осенило.

– Ее отец – не тот самый Эрнест Боман, издатель?

– Именно. Владелец издательства Боман. Юридические книги и профессиональные журналы. Вы его знали?

– Только по прессе. – Хогарт попытался вспомнить. – Он умер примерно три года назад…

– В новогоднюю ночь 2004-го. – Приола вздохнул. – Это был влиятельный человек, он всегда поддерживал нужды Академии.

– Сестра Линды Боман тоже преподает в Академии? – спросил Хогарт.

– Нет.

Приола мягко улыбнулся. Его голос стал тише и больше не разносился по коридору.

– Мадлен совсем из другого теста. Она художница… – Он пожал плечами. – …неудачливая художница, если вам интересно мое мнение. Для преподавания она слишком нелюдима и слишком замкнута в своем мире. Надеюсь, вы однажды проявите себя лучше, юная леди, потому что я был бы рад приветствовать вас здесь осенью.

Приола улыбнулся Татьяне.

– Я постараюсь.

Приола поднял руку на прощание и поспешил дальше по коридору.

После того как Татьяна надела шлем и, показав двумя разведенными пальцами знак победы, выехала со стоянки, Хогарт остался у своей машины один.

Он смотрел ей вслед: Татьяна на своём байке сделала круг вокруг фонтана и так резко дала газу, что из-под колес брызнул гравий.

Наконец она исчезла.

В тот же миг у Хогарта зазвонил мобильный. Это была Лиза, его связная в «Телекоме».

Примечания переводчика:

Михайлергруфт – венская крипта при церкви Святого Михаила; реалия сохранена в транскрипции.