Текст книги "Ангельская мельница (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА 21

Высадив Татьяну у дома, Хогарт позвонил Линде. Но та быстро от него отделалась: её всё ещё допрашивала уголовная полиция. А поговорить с ней было необходимо. Он стал настаивать на встрече, и Линда в конце концов перенесла разговор на вечер: он мог заехать к ней в бунгало около восьми. Уже кое-что. К тому же до тех пор оставалось время заняться другими делами.

Сначала он попытался дозвониться до Элизабет Доменик из «Medeen & Lloyd», но та не брала трубку. Без заключения химической лаборатории по делу о пожаре в региональной больничной кассе он дальше не продвинется, поэтому решил пока выяснить побольше о Мадлен Боман. Эта безумная художница, находившая удовольствие в том, чтобы писать маслом умерших от чумы, казалась ключом ко всей путанице с исчезнувшими папками и страшно изуродованными трупами.

Прокручивая в памяти всё, что ему удалось собрать о Мадлен, Хогарт ехал к западной окраине Вены, через квартал вилл, где стоял дом Островски. В кассетнике звучал Джон Ли Хукер – эта музыка помогала ему приводить мысли в порядок. Вскоре он выехал на Хёэнштрассе, поднимавшуюся к вершине Каленберга. Он собирался наведаться в Энгельсмюле. Правда, сам не знал, чего хочет больше: застать Мадлен дома или обнаружить мельницу пустой. При всех обвинениях, которые сейчас на него валились, заявления о взломе ему недоставало примерно так же, как защемлённого нерва в спине.

Добравшись до плато, которым водители автобусов пользовались как разворотной площадкой, он сбросил скорость. Именно здесь он ночью поджидал Мадлен, чтобы проследить за ней до мельницы. Отчётливо виднелся трёхметровый новый участок отбойника; по обе стороны к нему примыкало ржавое, помятое железо. Должно быть, именно в этом месте Эрнест и Агата Боман два с половиной года назад сорвались на машине в ущелье. Той ночью Хогарт видел между деревьями отблеск лунного света. Возможно, автомобиль до сих пор лежал там, внизу. Во всяком случае, ректор Приола говорил, что его так и не подняли.

Хогарт остановил машину на повороте и вышел. Днём вид был ошеломляющий. Дунай, словно сверкающая лента, огибал скалы у подножия горы; солнце играло на воде. Хогарт поставил ногу на отбойник и уставился в ущелье. От одной мысли о том, как машина летит вниз по каменной стене, у него закружилась голова. После смерти издателя изменилось многое: сёстры рассорились, выплаты Фальтлю прекратились, Линда порвала с Приолой. Возможно, смерть родителей была таким же несчастным случаем, как и мнимое падение Линды с лестницы. Будь он проклят, если хотя бы не попытается взглянуть на разбившийся автомобиль.

Он быстро бросил пиджак на заднее сиденье. Пока не передумал, достал из багажника фонарик и сунул его вместе с мобильным в карман брюк. Затем перелез через отбойник. Нога тут же поехала по щебню. Он вцепился в острый край железа и рассёк себе ладонь у основания большого пальца. На лбу мгновенно выступил пот. Чёртова безумная затея.

От одного взгляда в пропасть сердце начинало бешено колотиться. То, что на спуске он угробит туфли, а возможно, и брюки, было наименьшей из забот. Стоило поскользнуться на осыпи или споткнуться о корень и не успеть ухватиться за дерево – и он полетел бы вниз к чёртовой матери. Пусть бы Айхингер или Гарек лезли туда и рисковали шеей. Потом он снова подумал о брате и о ботоксе, который тому подсунули. Он должен был вывести настоящего убийцу на чистую воду – а разбитая машина, возможно, была первым звеном в длинной цепи убийств.

Спускаясь по откосу, перебираясь от дерева к дереву и всё глубже забираясь в лес, он вскоре чувствовал уже только запах грибов и опавшей сосновой хвои на влажной земле. Этот запах напомнил ему школьные походы. До чего же цепкими бывают некоторые ассоциации. В кронах щебетали птицы. Ниже солнечный свет пробивался между стволами ровными столбами. Вдруг он подумал, что спуск наверняка окажется куда легче последующего подъёма к машине. Но возвращаться было поздно: он уже слишком далеко ушёл вниз по склону.

Он карабкался от одной сосны к другой, обдирал руки и вытирал пот со лба, так что вскоре смола липла у него к щекам. Комья земли на подошвах становились всё толще; не прошло много времени, как рубашка выбилась из брюк, а пот ручьями потёк по спине. Этот спуск уже не имел ничего общего со школьным походом.

Он как раз подумал, что он чёртов упрямец и мог бы сейчас спокойно сидеть дома, когда ноги у него поехали. Он рухнул навзничь, ударился лопаткой о камень, успел ухватиться лишь за хвою на ближайшей ветке и заскользил вниз. С ревом Хогарт попытался вцепиться в корень, но скорость всё росла; его едва не перевернуло через голову. Он сорвал за собой лавину гравия и комьев земли и успел только прикрыть голову руками.

Когда ему уже показалось, что сейчас он по широкой дуге полетит в ущелье, к берегу Дуная, он со всей силы врезался в дерево. Удар вышиб воздух из лёгких. Первые несколько секунд он тщетно пытался вдохнуть. Наконец тело снова стало ему повиноваться. Он осторожно пошевелил руками и ногами. К счастью, ничего не сломано. Если не считать синяков и ушибов, он ещё легко отделался. По обе стороны от него скатывались камешки. Совсем рядом глухо звякнул металл. Хрипя, он приподнялся и огляделся. Но тут же снова осел на землю: колени стали ватными.

Сосна, за которую он держался, цеплялась корнями за каменный уступ. Если бы дерево не остановило падение, он сорвался бы по отвесной скале в свободный полёт. Лишь сокол, с криком круживший над ущельем, стал бы свидетелем этого полёта. На мгновение птица неподвижно застыла в воздухе, а потом камнем бросилась в пропасть.

Руки у Хогарта дрожали. Такой безрассудной выходки он не совершал с детства, с тех времён, когда вместе с братом лазал по каменоломням и забирался в пещеры. Домой они возвращались перепачканные; у Курта обычно были разбиты колени и порваны штаны, но взбучку почему-то получал Хогарт. Тогда ему было двенадцать. Теперь ему перевалило за сорок, и, если не считать пробежек, к подобным вылазкам он был совершенно не готов.

Когда он ещё раз, на дрожащих ногах, заглянул в ущелье, то увидел примерно в двух метрах ниже помятый чёрный «Мерседес», повисший в расщелине. Капот был смят, как гармошка, и намертво заклинен между скалами. Несколько камней, которые Хогарт сорвал вниз, лежали на багажнике. Неудивительно, что машину до сих пор никто не поднял. Вытащить её из ущелья можно было только вертолётом. Уже одно извлечение двух тел из развороченного кузова представляло собой смертельно опасное предприятие.

Хогарт задумался, как пожарные доставали Эрнеста Бомана и его жену из этой груды железа, – и тут заметил канаты с карабинами, обвитые вокруг деревьев; их концы уходили в ущелье. Вероятно, спасатели спускались именно по ним. Он наклонился вперёд и вгляделся вниз, пока не различил узкую каменную площадку под обломками машины. По одному из канатов можно было спуститься на этот выступ. Оттуда он сумел бы осмотреть автомобиль ближе.

Карабин держался крепко, канат не был ни трухлявым, ни потрескавшимся, и Хогарт обвязал его вокруг тела. Затем спустился вдоль скальной стенки на два метра, пока ноги не коснулись площадки. Рядом с ним вверх колёсами висел «Мерседес», зажатый между камнями. Машина влетела в расщелину с такой силой, что её оттуда не выбило бы даже землетрясение. Все четыре шины спустило, стёкла растрескались, колпаки исчезли, а решётка радиатора и бампер лохмотьями свисали с кузова.

На пассажирской двери и крыше ещё виднелись следы дисковой пилы, которой пожарные вскрывали автомобиль, чтобы добраться до тел. Хогарт, прижимаясь к скале, протиснулся к машине и заглянул внутрь. Ключ из замка зажигания был вынут, бардачок пуст. Кожаные сиденья разбухли от дождя, как и меховые чехлы на руле и рычаге переключения передач. Одометр показывал больше двухсот пятнадцати тысяч километров, а стрелка расхода топлива вяло висела в красной зоне резерва.

Хотя автомобиль превратился в сплошную развалину, мерседесовская звезда всё ещё была на месте. До падения этот «Мерседес-Бенц» восьмидесятых годов был прекрасной машиной. Судя по наклейке на растрескавшемся лобовом стекле, следующий техосмотр TÜV должен был состояться только в сентябре 2005 года.

Хогарт снял с бёдер канат, присел и заглянул под днище. Поскольку остов висел в скалах под углом, туда можно было пролезть. Ось хоть и не сломалась, но её полностью перекосило. Под машиной отвратительно воняло калом и мочой. Великолепно. Похоже, он сейчас ногами влезает прямо в жилище куницы. Но одежда и так была уже испорчена, так что теперь это не имело значения.

Он посветил фонариком по днищу. Между колёсами просматривался моторный отсек. Механиком он не был, но за годы работы страховым детективом успел осмотреть немало разбитых автомобилей на предмет вмешательства. У двадцатипятилетнего «Мерседеса» проще всего было бы повредить тормозные шланги. Хогарт провёл пальцами от тормозного диска вдоль шланга, когда вдруг в кармане брюк завибрировал мобильный.

– Чёрт.

Он даже не попытался вылезти из-под машины, только отложил фонарик и с трудом выудил телефон. Может, это Элизабет Доменик перезванивала из офиса страховой.

– Алло? – выдохнул он.

– Хогарт? – Это был голос Кольшмида, как всегда до крайности раздражённый. – Надеюсь, мне не нужно напоминать вам, какой день завтра?

Руководитель выездного отдела «Medeen & Lloyd» всегда звонил в самый неподходящий момент. Если бы Хогарт не знал наверняка, он решил бы, что Кольшмид обладает редким даром: выходить на связь с фрилансерами именно тогда, когда сильнее всего действует им на нервы.

– Кольшмид, я перезвоню вам через час…

– Нет, не перезвоните. Если уж совсем точно, вы никогда не перезваниваете! – выкрикнул маленький человечек с напомаженной прической. – Как продвигается расследование? Могу я уже сообщить советнику Расту об успехе?

Да, передайте Расту, что я сижу посреди огромной кучи куничьего дерьма, – мысленно ответил Хогарт.

На заднем плане он слышал, как страховщик нервно щёлкает шариковой ручкой.

– Я… – Хогарт вздрогнул, когда что-то прыгнуло на крышу машины. Он окаменел и затаил дыхание.

– Что? – рявкнул Кольшмид.

Какое-то животное протопало по крыше, а вскоре – по крышке багажника. Должно быть, та самая проклятая куница, что изгадила пространство под машиной.

– Я работаю вместе с Элизабет Доменик, – выдавил Хогарт.

Он нервно посмотрел между ног на каменный выступ, но ничего не разглядел.

– Для конкретных выводов пока рано. Мы ждём результатов из химической лаборатории, куда…

– Фрау Доменик попала в автокатастрофу! – перебил его Кольшмид.

– Что? – Хогарт невольно дёрнулся вверх и ударился головой о железо.

– Грузовик протаранил её автомобиль. С сегодняшнего утра она лежит в Вильгельминеншпитале. Боюсь, на её помощь нам больше рассчитывать не приходится.

Хогарт стиснул зубы, проглотив ругательство.

– Как она?

– А как ей быть с треснувшим ребром, сломанными ногами и сотрясением мозга?

Во рту у Хогарта пересохло.

– Когда она сможет выйти из больницы?

– Откуда мне знать? И разве сейчас это важно?

Кольшмид был просто душка – деликатен, как всегда. Хогарт не понимал, о чём ещё говорить с этим человеком.

– По крайней мере, она успела до аварии отвезти пробы в лабораторию на Розенштайнгассе, – добавил Кольшмид, когда Хогарт промолчал. – Правда, результата можно ждать не раньше завтрашнего полудня.

– Мне нужен ещё один день.

– У вас его нет! – рявкнул Кольшмид.

Куница топталась по машине. Хогарт ударил ногой по железу, чтобы прогнать животное. В ответ раздался пронзительный визг, от которого его пробрало до костей. Будто кошку дернули за хвост.

– Расследование сейчас довольно сложное. Я подозреваю, что за пожаром стоит нечто большее, чем простой вандализм.

– Послушайте, меня интересует только пожар в больничной кассе – был это поджог или нет. Всё прочее нас не касается. О господи, кажется, этот разговор я веду с вами уже не в первый раз. – Кольшмид вздохнул. – К счастью, на этот раз вы подписали пункт о неконкуренции.

Сердце у Хогарта оборвалось.

– Что я подписал?

Кольшмид на мгновение замолчал.

– Вы что, не читали договор?

На секунду в его голосе и правда послышалась весёлая нотка.

– Разумеется, я прочитал договор, прежде чем отправить его по факсу.

Хогарт, ты полный идиот!

В ту же секунду он понял, что его карьере конец. Кольшмид подсунул в текст договора пункт о неконкуренции, а он не заметил его, потому что впопыхах проверил только финансовые условия.

– А я ещё удивился, почему вы приняли договор без обсуждений – это на вас не похоже. – Кольшмид глубоко вдохнул. – Если вы до завтрашнего вечера не урегулируете страховой случай больничной кассы к нашему полному удовлетворению и нам придётся выплатить страховую сумму, пункт о неконкуренции обязывает вас следующие шесть месяцев работать только на нашу страховую компанию и только на наших условиях. Кроме того, в этом случае мы не обязаны возмещать вам расходы и возможные издержки. О надбавках и суточных тоже можете забыть; к тому же мы потребуем вернуть аванс.

Эта мерзкая крыса его подставила! Никогда больше он и пальцем не пошевелит ради этого скользкого типа – даже если тот приползёт к нему на четвереньках, потому что все его сотрудники валяются в больнице с переломами и сотрясением мозга.

Не сказав больше ни слова, Хогарт оборвал связь. Больше всего ему хотелось швырнуть мобильный в ущелье. Вместо этого он в бешенстве принялся колотить туфлей по железу и орать во всю глотку, пока наконец не смог нормально дышать. Обессиленный, он лежал на спине и смотрел в днище автомобиля. Издалека донеслось, как куница поспешно карабкается по скале, убираясь прочь.

Вдруг Хогарт рассмеялся. Не только из-за этой поганой твари, но и из-за собственной руки, которая всё ещё торчала между колёсами внутри машины. Всё время, пока он говорил по телефону, он держал пальцами тормозной шланг. Но только теперь увидел, что шланг был аккуратно перерезан. Он представил, как Эрнест Боман в ледяную, снежную новогоднюю ночь отчаянно давит на тормоз, а машина всё набирает скорость, на повороте скользит по ледяной корке и лоб в лоб проламывает отбойник.

Кто-то изрядно постарался, чтобы отправить издателя на тот свет, – и Хогарт будет проклят, если это не тот же человек, что устроил пожар в больничной кассе и убил врачей… а именно женщина, которая обычно работает кистью художника.

Примечания переводчика:

TÜV – австрийская система обязательного технического осмотра автомобилей; в тексте означает отметку о прохождении/сроке следующего техосмотра.

Вильгельминеншпиталь – венская больница, название передано транслитерацией.

Хёэнштрассе, Каленберг, Розенштайнгассе, Энгельсмюле – венские топонимы; сохранены в русской транскрипции.

ГЛАВА 22

Подъём к машине, оставленной на Хёэнштрассе, занял у Хогарта полчаса. Он подтягивался от ветки к ветке и у каждого дерева по нескольку минут стоял, пыхтя и хватая ртом воздух.

Зато он снова начал курить. Вот уж главное достижение.

Уже почти добравшись до отбойника, он поклялся себе больше никогда не прикасаться к сигаретам, даже если ему снова вскружит голову женщина масштаба Мадлен Боман.

В заляпанных грязью ботинках, рваных брюках, пропотевшей рубашке и с ободранными, перепачканными смолой руками он рухнул за руль. Выудил мобильник. После взлома в квартире по дисплею тянулась трещина; падение с откоса тоже явно не пошло телефону на пользу. В таком виде за него на блошином рынке не дали бы и цента.

Сначала он позвонил Гареку. Разговор вышел коротким. Хогарт посоветовал отправить группу криминалистов к машине Боманов, попавшей в аварию: серия убийств, вероятно, началась куда раньше, чем они до сих пор полагали.

От Гарека он узнал, что уголовная полиция уже разыскивает Мадлен, но та не берёт трубку дома и не появляется ни в галерее Гримбальди, ни в выставочном зале Михайлергруфт. Пусть сейчас она и играла в невидимку, полицейские наконец поняли: художница причастна к делу.

Затем Хогарт позвонил в цветочный магазин в нескольких кварталах от своей квартиры и заказал букет роз. Он продиктовал текст для открытки: «Желаю Вам скорейшего выздоровления, чтобы к нашему совместному ужину в стейк-хаусе Вы были в форме», – и велел доставить букет Элизабет Доменик в больницу Вильгельминеншпиталь.

Потом он поехал домой и принял горячую ванну. В гостиной крутилась пластинка Мадди Уотерса, а он лежал в воде с закрытыми глазами. Пенная ванна с щедрой порцией травяных экстрактов была сейчас именно тем, что нужно.

Обработав ссадины, он принялся наводить порядок. Заодно выбросил в мусорное ведро все пачки сигарет. Невероятно, в каких только местах он держал аварийный запас «Stuyvesant».

Около восьми вечера Хогарт сел в машину и поехал в сторону Дунайской башни. Пришло время кое-что прояснить с Линдой Боман.

Посёлок, где стояло бунгало Линды, располагался между Старым Дунаем и так называемым Разгрузочным руслом, боковым рукавом реки. На этом клочке земли, с обеих сторон окружённом водой, находился парк с Дунайской башней и высотными зданиями UNO-City.

Посёлок состоял из одноэтажных домов; между ними было достаточно деревьев и лужаек, чтобы казалось, будто ты попал в садовый квартал. Старики Боманы знали толк в жизни.

Дом Линды стоял в переулке, отходившем от Штрандбадштрассе. Её синий фургон был припаркован прямо перед зданием. От машины до входной двери, расположенной на уровне земли, она могла без труда добраться в инвалидном кресле.

Пока Хогарт звонил и ждал, он посмотрел вниз по улице. В просвете между деревьями стояла синяя «Тойота». Двое мужчин сидели внутри неподвижно и наблюдали за улицей.

Наконец Хогарт услышал, как по скрипучему полу прихожей приближаются колёса инвалидного кресла. Линда открыла дверь. На ней был синий свитер с высоким воротом и крупное ожерелье из камней и деревянных бусин. Волосы, как всегда, были собраны в узел.

Никаких оскорблений. Женщина сняла узкие очки для чтения, обмотала кожаный шнурок вокруг дужек и улыбнулась ему.

– Я не думала, что вы и правда придёте.

Хогарт откашлялся.

– Я, конечно, не всегда говорю правду, но если уж что-то обещаю, то держу слово. – Он достал из-за спины бутылку Château la Montanage. – Выпьете со мной коньяку?

Она посмотрела на него с жалостью.

– Я уже приняла таблетки, но вы ведь не могли этого знать. Проходите, для начала.

Она отъехала в сторону.

В доме пахло перечной мятой. Все комнаты были обставлены в светлых тонах: белые ковры, множество растений, акварели на стенах. В углу булькал аквариум с переливчатыми радужными рыбками. Потолочные споты и многочисленные ароматические свечи создавали уют – совсем не такой, как в Энгельсмюле.

Но стоило Хогарту расслышать мягкие звуки, доносившиеся из радио, как у него невольно поднялись волосы на затылке. Love Deluxe, Sade. Этот голос он узнал бы из тысячи. После визита в Энгельсмюле с этим альбомом у него были связаны самые неприятные воспоминания.

Очевидно, сёстры были похожи больше, чем хотели признавать, – по крайней мере в музыкальных вкусах.

Хогарт огляделся. Больше всего следов от колёс осталось на деревянном паркете между кухней и гостиной. Там пол был отполирован почти до зеркального блеска.

Немного поговорив о пустяках, они сели за кухонный стол. Бутылка коньяка осталась закрытой. Вместо неё Линда принесла из кухни графин яблочного сока.

– Зачем вы хотели со мной поговорить? – наконец спросила она.

Хогарт откинулся на спинку стула. Наконец-то пустая болтовня закончилась.

– Я хотел извиниться за своё поведение в академии.

– Во время вашего первого визита или второго? – перебила она.

– За оба. Теперь вы уже знаете от инспектора Айхингера, что я как детектив проверяю некоторые дела для страховых компаний.

– Инспектор Айхингер, кажется, вас не слишком жалует, – заметила она.

На мгновение улыбнувшись, Линда снова стала серьёзной.

– Меня интересуют только два вопроса: над чем вы сейчас работаете и какое отношение эти расследования имеют ко мне?

– Я расследую пожар в Венской территориальной больничной кассе. Скорее всего, это был поджог. Кроме того, я полагаю, что причинённый ущерб связан с убийствами Островски, Дорнауэра и Фальтля – людей, которых вы знали.

Линда не дрогнула.

– Этих трёх врачей наверняка знали многие. Почему вы вышли именно на меня?

Вот он, ключевой момент. Видео. С него всё и началось. Стоит ли действительно рассказывать Линде?

– Определённые доказательства вывели меня на ваш след, – сказал он наконец. – Правда, их украли из моей квартиры.

– Кто?

– Вероятно, ваша сестра.

Линда некоторое время молчала.

– Вы знакомы с Мадлен?

– Вы сами предложили мне посетить её выставку в Михайлеркеллере.

– Ах да. Ужасные картины, правда?

– Если честно… да. Кстати, этот фингал – от неё.

– Вы подошли к ней слишком близко?

– Судя по всему.

Линда попыталась скрыть усмешку.

– Мадлен всегда была сильнее нас обеих. Мне жаль, что я втянула вас в эту историю.

– Скорее всего, я всё равно наткнулся бы на Мадлен.

– Берегитесь её. Она – ловушка для мужчин.

Линда бросила взгляд на его правую руку.

– Вы не женаты, верно? И та юная девушка, которая сопровождала вас в академию, не ваша дочь.

– Моя племянница.

Она вдруг рассмеялась, и напряжение разом сошло с неё. Плечи опустились, и она впервые улыбнулась свободно, без прежней зажатости.

– О господи, страховой детектив и его племянница. – Она покачала головой. – Ваша история о том, что вы автомеханик, с самого начала показалась мне странной.

Хогарт вопросительно посмотрел на неё.

– Когда вы пришли ко мне в кабинет, вы упомянули, что знаете Анну Хаузер, жену прокурора: она якобы ремонтировала у вас машину. – Линда сделала паузу. – У Анны Хаузер вообще нет водительских прав. В академию её всегда привозит муж.

Хогарт пожал плечами.

– Серьёзный промах.

– Возможно, были и другие? – предположила она.

Возможно. И всё же чутьё до сих пор редко его обманывало.

При мысли об этой амазонке с тяжёлыми серебряными кольцами и глубоким вырезом, закутанной в чёрную тунику до пола, у него по спине пробежал холодок.

Теперь, когда он почти не сомневался, что за взломом стояла Мадлен, Хогарт начал понимать, почему на выставке она флиртовала с ним, а потом пригласила к себе в Энгельсмюле. Наверняка она тоже заметила, что он лжёт: он вовсе не автомеханик, а его мнимая дочь на самом деле не собирается изучать искусство.

А когда он ещё и стал расспрашивать её о сестре, у Мадлен остался только один выход: выяснить, что ему известно, кто он такой и почему шпионит за ней и Линдой. В конце концов она вломилась в его квартиру и нашла видео.

Хогарт сам себе диву давался.

А ведь на какой-то миг он решил, что она флиртует с ним потому, что он такой обаятельный и привлекательный тип. На самом деле он оказался всего лишь идиотом, которого ледяная женщина обвела вокруг пальца.

Линда, в отличие от Мадлен, была совсем другой, даже если ректор Приола подозревал обратное.

Линда с любопытством рассматривала его.

– Почему вы так на меня смотрите?

– Вы гораздо мягче, откровеннее и чувствительнее вашей сестры.

– Не думаю, что вы вправе такое утверждать.

Она смущённо отвела взгляд.

– Конечно, не вправе. Простите. И мне жаль, что уголовная полиция допрашивала вас несколько часов.

– Ничего страшного. Их интересовала только Мадлен.

– Вы знаете, где она сейчас?

– Вероятно, на своей выставке…

Линда насторожилась.

– Полицейские ведь не думают, что Мадлен имеет какое-то отношение к убийствам?

Хогарт не ответил.

– Прошу вас, это же смешно. Зачем ей?

– Она хотела убрать все документы, доказывающие, что психически больна и что именно она виновата в вашей аварии, – предположил Хогарт.

Линда покраснела.

– Вы знаете? И историю с…?

– Ножницами?

Она тяжело вздохнула.

– Я надеялась, что это никогда не всплывёт.

– Поэтому вы скрыли, что знали жертв? Чтобы прошлое вашей сестры не вышло наружу?

– Вы не понимаете. Если кто-нибудь снова начнёт ворошить эту старую историю, репутация семьи будет запятнана. И хуже того: если выяснится, что Мадлен больна, её могут отправить в лечебницу.

Невероятно. Неужели эта женщина не понимала, о чём идёт речь?

– Но теперь это уже не просто телесное повреждение ножницами. Речь идёт об убийстве.

– Это смешно! – воскликнула Линда. – Зачем Мадлен кого-то убивать?

– Она убила трёх врачей, которые знали о нападении с ножницами, чтобы скрыть свою болезнь. Потом замела следы и убрала документы, связывавшие вас с жертвами.

Линда рассмеялась.

– Я не криминальный психолог, но предположения у вас довольно шаткие. И почему это должно было случиться именно сейчас?

– Возможно, Фальтль после двух с половиной лет перерыва снова захотел её шантажировать?

Линда выпрямилась в инвалидном кресле.

– Что, простите?

Хогарт помолчал. На заднем плане слышался только мягкий голос Sade.

Он готов был откусить себе язык.

– Альфред Фальтль шантажировал вашего отца, – тихо сказал он.

Линда побледнела. Она поднесла руки ко рту, чтобы сдержать крик.

– Фальтль, хирург? Эта свинья… – выдавила она сквозь пальцы.

Невольно она одной рукой разгладила шерстяной плед, лежавший у неё на коленях, словно хотела согреть бедро.

Она посмотрела на Хогарта.

– Мадлен знала об этом?

Не дожидаясь ответа, она заговорила дальше:

– После смерти родителей она стала единственной наследницей. Наверняка ей попались на глаза отцовские банковские выписки. Но она ни словом об этом не обмолвилась.

Хогарт сглотнул, увидев, как в глазах Линды собираются слёзы. Очевидно, прямо сейчас весь её мир переворачивался вверх дном.

Ему следовало с самого начала держаться от этого дела подальше и никогда не приходить к Линде в академию. Вечно он лезет в чужие дела.

– Как долго продолжался шантаж? – спросила она холодным, отстранённым голосом.

– Семнадцать лет.

– Семнадцать лет, – повторила Линда.

Она тыльной стороной ладони вытерла щёки.

– Я прошу вас оставить меня одну… и коньяк, пожалуйста, заберите с собой.

Когда Хогарт вышел из дома с бутылкой в руке, он несколько мгновений смотрел на луну: та как раз выплыла из-за Дунайской башни и заливала улицу молочным светом. Фонари уже погасли. И всё же он различил двух типов, которые по-прежнему сидели в синей «Тойоте».

Почему ребята из группы наружного наблюдения всегда выбирают такие приметные машины?

Он машинально сунул руку в карман пиджака. Пусто. Разумеется.

Чего бы он только не отдал сейчас за сигарету.

На следующее утро, ровно в восемь, почтальон позвонил в дверь Хогарта, чтобы вручить экспресс-письмо. Увидев эмблему земельного суда рядом с австрийским орлом, Хогарт почувствовал, как желудок сжимается до размеров грецкого ореха.

Ведомственные конверты с окошком, напечатанные на бледно-зелёной бумаге из вторсырья, никогда не сулили ничего хорошего. Венская прокуратура передала заявление Айхингера в суд, и в письме лежала повестка: Хогарта вызывали на слушание для выяснения обстоятельств дела – так значилось в официальной формулировке.

Явиться следовало сегодня, в 13:15. Судью звали Маргарет Браунсторфер, и это тоже не предвещало ничего доброго. Прозвище Железная леди она носила не зря: по сравнению с ней Маргарет Тэтчер казалась милой, сговорчивой дамой.

Хогарт скомкал повестку. Обычно подобные служебные процедуры тянулись неделями, но стоило делу коснуться чьих-то личных интересов, как жернова бюрократии начинали молоть чуть быстрее обычного.

И Айхингер, и прокурор Хаузер хотели как можно скорее убрать его с горизонта. Но доставлять им такое удовольствие Хогарт не собирался. Правда, следовало приготовиться к основательной взбучке от судьи.

Лучше всего, конечно, было бы явиться в зал суда сразу с доктором Флизеншу. Этот адвокат представлял всё больше членов семьи Хогартов. Может, Флизеншу даже предоставлял семейную скидку?

Но сейчас не стоило пороть горячку. Для начала Хогарт попытался дозвониться Гареку, однако мобильный у того был выключен. В отделе тоже никто не отвечал.

После третьего гудка звонок переадресовали на мобильник Гомеса. Тот говорил так заполошно, будто стоял на пороге, застряв одной рукой в рукаве пиджака. После короткого: «Привет, Хог, на этот раз тебе придётся раскошелиться больше чем на пятьдесят евро», – Хогарт узнал, что Гомес едет к Линде Боман, чтобы сопровождать её на Центральное кладбище, где она собиралась встретиться с Гареком и Айхингером.

Хогарт невольно уставился в окно.

– Какого чёрта вы делаете на кладбище?

Над городом лежала свинцовая пелена тумана. Идеальная погода для утренней прогулки между могильными рядами.

– Эта Боман похлеще моей матери. Командует нами только так, – проворчал Гомес. – Она во что бы то ни стало хочет присутствовать при эксгумации… Слушай, мне пора. До связи.

Эксгумации?

Хогарт отказался от завтрака и вылил остатки чёрного кофе в раковину. Затем надел новые лакированные туфли, тёмный костюм и пальто и тоже поехал на кладбище.

Венское Центральное кладбище к этому времени вмещало уже вдвое больше мертвецов, чем город – живых. На его территории, помимо католического участка, имелись евангелический, иудейский, мусульманский и русский православный. Если точно не знать, куда идёшь, здесь можно было блуждать днями.

Хогарт припарковался у Восточных ворот. Какой-то шутник повесил на входную решётку рукописную табличку «Сегодня выходной»; листок трепыхался на ветру. Впрочем, в четверг утром дверь сторожки и в самом деле оказалась заперта.

Значит, ему предстояло обойти всё кладбище в поисках вскрытой могилы. Он шёл мимо мавзолеев и мраморных цоколей; утренний холод пробирался под пальто, под костюм, а в памяти поднимались давно забытые картины.

В детстве они с братом – им тогда едва исполнилось пять и восемь – часто сопровождали отца на это кладбище в туманные осенние дни. Когда старик отворачивался, они носками ботинок чертили фигуры на гравийных дорожках или заставляли каштаны прыгать по мраморным плитам.

Три могилы подряд и скульптура ангела – таков был рекорд Курта. Иногда они бегали за воронами или толкали друг друга в кучи листьев, которые садовники сгребали у обочин.

Во время долгих прогулок по бесконечным аллеям, тянувшимся от одного лесистого участка к другому, они проходили мимо могил Брамса, Нестроя, Шуберта, Бетховена и композиторов семейства Штраусов. Восьмилетнего мальчишку всё это интересовало примерно так же, как результаты очередных выборов в Национальный совет.

Отец Хогарта был ходячей культурной энциклопедией и почти о каждой почётной могиле знал какую-нибудь историю. Теперь купить место на Центральном кладбище стало не так-то просто, а лежать в одном из многочисленных семейных склепов – вопросом чистого престижа.