Текст книги "Ангельская мельница (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

– В случае успеха мой гонорар составит две промилле от страховой суммы.

– Почему вы шепчете?

– Две промилле от страховой суммы, – повторил Хогарт.

Кольшмид вздохнул.

– Мне известно.

– Если вас это устраивает, пришлите мне договор по факсу, и я верну подписанный экземпляр.

Хогарт крался по лужайке к дому.

– Но вычеркните пункт о запрете работы на конкурентов.

Хогарт никогда не принимал договоры с такой оговоркой. Иначе он не смог бы работать сразу на несколько страховых компаний, а как фрилансер предпочитал сам выбирать заказы. То, что не имело шансов на успех, его не интересовало.

– Если бы вы уже несколько раз не работали на нас с выгодой, я бы немедленно прекратил этот разговор, – сказал Кольшмид. – Но я согласен. Если это был поджог, доказательства нужны нам самое позднее к вечеру четверга.

– Не проблема.

– Не проблема? – эхом переспросил Кольшмид. – Позволю себе напомнить: вам есть что терять. Репутацию в отрасли, если вы…

– Не проблема.

Этому конторскому жеребцу не стоило объяснять ему, как выполнять работу.

Хогарт стоял у стены дома рядом с верандой. В цветочных клумбах вокруг дома виднелись довольно грубые следы обуви. В землю были воткнуты таблички, которыми полицейские пронумеровали улики. За кустом он заметил разбитое оконное стекло.

– Положитесь на меня.

Хогарт осмотрел террасу. На стекле и дверной ручке террасной двери тоже была белая пудра. Дверь была открыта.

Он уже собирался снять ботинки, чтобы войти в дом в носках, но заметил на приставном столике возле веранды пару латексных перчаток и синие бахилы.

– Я с вами свяжусь, – прошептал он.

– Еще одно, – сказал Кольшмид, прежде чем Хогарт успел закончить разговор.

Хогарт застыл. Из дома на террасу донеслись голоса. Он прижался к стене.

– Вы будете ежедневно докладывать фрау Доменик и держать ее в курсе хода расследования. Постоянно оставайтесь на связи по мобильному: возможно, нам придется еще до четверга представить отчет территориальной больничной кассе.

– Согласен. До свидания.

Фрау Доменик могла катиться ко всем чертям. Захочет – сама с ним свяжется.

Хогарт выключил мобильный и сунул его в карман брюк. Быстро натянул бахилы прямо на обувь, надел латексные перчатки и исчез за открытой дверью внутри дома.

Примечания переводчика:

Примарий – австрийское медицинское звание; руководитель отделения или ведущий врач клиники.

Территориальная больничная касса – реалия австрийской системы медицинского страхования; учреждение обязательного медицинского страхования по региональному принципу.

Промилле – одна тысячная доля; две промилле от страховой суммы означают 0,2 процента.

ГЛАВА 2

Питер Хогарт стоял в гостиной доктора Абеля Островски. В дверной щели, ведущей в соседнюю комнату, вспыхивали блицы фотографа уголовной полиции; сверху, с лестницы, доносились обрывки фраз и шаги криминалистов, работавших на верхнем этаже.

Из передней до него долетали голоса Айхингера, Гарека и брата. Хогарт быстро огляделся. В сумрачной гостиной всё подчиняли себе тяжёлый ковёр, массивные шкафы во всю стену и огромная люстра. На грузных комодах стояли чугунные подсвечники, пергаментный свиток с древнееврейским письмом под стеклянным колпаком и странные глиняные и каменные фигурки в витринах.

Он заметил выемки в дверных косяках: в них были вложены расписанные, украшенные резьбой футлярчики для свитков. Бумажные свитки внутри содержали молитвы из Торы. Эти обереги Хогарт знал по блошиным рынкам, но до сих пор ни разу не видел их в жилом доме.

Пробираясь по комнате, он словно вернулся в детство. Его отец, помимо прочего, держал антикварную лавку и складировал в квартире несметное количество хлама: торговые помещения были слишком тесны. Для младшего на три года брата эти давящие вещи всегда оставались обузой, а сам Хогарт среди антиквариата чувствовал себя как рыба в воде.

Чем внимательнее он осматривался, тем твёрже убеждался: Островски не стал жертвой обычного квартирного вора. Ни светлых пятен на обоях, ни одиноких гвоздей на стенах. Убийца не снял ни одной старинной рамы.

В доме наверняка имелись вещи и подороже, но по меньшей мере серебряный амулет с древнееврейскими буквами на журнальном столике, цепочка со звездой Давида или маленький семисвечник, усыпанный бриллиантами, поместились бы в любой карман. Ни один вор не упустил бы случая прихватить эту менору.

Обогнув деревянную перегородку с комнатными растениями, Хогарт увидел на ковре меловой контур. Тело уже давно увезли в судебную медицину. Поскольку в пятницу вечером Островски в последний раз говорил по телефону с Куртом, его, вероятно, убили вскоре после этого. Иначе на следующий день он попытался бы снова дозвониться до Курта.

Хогарт уставился на линии, очерчивавшие человеческое тело в позе эмбриона. Похоже, Островски связали ноги, а руки скрутили за спиной. Иначе это неестественно вывернутое положение объяснить было невозможно.

Рядом с контуром валялся опрокинутый стул. Хогарт присел на корточки. На ножках виднелись следы трения от верёвки, которая, скорее всего, уже находилась в лаборатории. Добывать заключение судмедэксперта не требовалось: следы говорили сами за себя.

«Жестоко убит» – как писали в газете – было преуменьшением года. Судя по тёмным пятнам, разбросанным по всему ковру, убийца чудовищно изувечил свою жертву.

Возле стула стояла лампа с фильтром ультрафиолетового света. Хогарт носком ботинка нажал на выключатель, и ковёр залило холодным сиянием. Внезапно перед ним проступило море пятен – они могли означать что угодно: кровь, мочу, слюну, сперму, пот. Но из-за содержания железа кровь в ультрафиолете всегда казалась чёрной, а таких отметин здесь было более чем достаточно.

Не нужно быть криминалистом, чтобы понять: это не обычные брызги, а следы размашистых ударов. Кровавые пятна тянулись через комнату на несколько метров. Убийца буквально разделал свою жертву дикими, беспорядочными порезами.

Лезвие ножа быстрыми движениями проходило по лицу Островски, по шее, рукам или ногам – кровь, сорвавшаяся с клинка, прилипла даже к стеклянной витрине у перегородки. На одном из стёкол кто-то размазал кровью цифры 05.

Кроме того, убийца, должно быть, стоял на плёнке или полотнище площадью около четырёх квадратных метров, а после преступления, возможно, свернул его, чтобы не оставить следов обуви. Такие картины не были Хогарту внове: работая страховым детективом, он время от времени сотрудничал с венской уголовной полицией по делам о взломах, несчастных случаях и убийствах.

Но кое с чем ему ещё сталкиваться не приходилось. Рядом со стулом стояло ведро с водой, в котором плавала окровавленная губка. Объяснение могло быть только одно: мучитель несколько раз приводил Островски в сознание. Значит, истязание было не вспышкой ярости, а заранее подготовленной пыткой.

Но зачем кому-то мучить старого, замкнуто жившего пенсионера?

Хогарт вспомнил о загадочной видеокассете.

На комоде возле телефона лежал раскрытый справочник: от Зеегера до Зетцнагеля. Хогарт на мгновение закрыл глаза и попытался восстановить последние часы жизни Островски.

Возможно, тем вечером Островски с кем-то разговаривал. Потом услышал, как с задней стороны виллы разбили стекло. В дом проник чужой, и бывший заведующий отделением понял: сейчас с ним случится нечто страшное. У него оставались считаные секунды.

Он бросился делать единственное, что ещё казалось важным: спрятать определённую видеокассету. Но, пробегая по комнатам, позвонил с мобильного не в полицию, а своему бывшему студенту Курту Хогарту. Островски попал только на автоответчик и торопливо наговорил последнее сообщение.

После этого он, должно быть, оказался в руках убийцы. Старика было нетрудно одолеть. Его привязали к стулу, пытали и несколько раз приводили в чувство. Либо Островски оказался крепким орешком, либо молчал потому, что попросту не понимал, чего от него требует мучитель.

Хогарт вздрогнул, услышав, как кто-то спускается по лестнице. Он быстро скользнул в соседнюю комнату и спрятался за дверью, прислонённой к стене.

– Какой идиот оставил лампу включённой? – рявкнул сотрудник на весь дом. – Крайник, это ты?

– Да пошёл ты! – прогремело сверху.

Сердце у Хогарта заколотилось где-то в горле. Он услышал, как мужчина выключил прибор; затем по комнате разнеслось щёлканье резиновых перчаток.

Хогарт дышал неглубоко. Прижавшись к стене, он поднял взгляд к дверному косяку. Здесь тоже в вырезанной выемке лежал футлярчик со свитком. Говорили, прикосновение к мезузе приносит удачу, но Хогарт не стал её трогать. Даже Островски эти молитвы не помогли, а уж он-то наверняка в них верил.

Осторожно выглянув из-за двери, Хогарт понял, что оказался, по всей видимости, в кабинете бывшего заведующего. Напротив стоял письменный стол; на нём лежали кипа и молитвенник для Хануки. На вешалке рядом с торшером висело чёрное облачение с кистями по краям, а за ним почти всю стену занимал массивный шкаф с полками, забитыми до отказа.

Пока по лестнице спускались ещё чьи-то шаги, Хогарт разглядывал наклейки на кассетах, сотнями сложенных на полках. Только номера – никаких пояснений. Ниже стояли телевизор и видеомагнитофон. Рядом с пультом лежал адаптер размером с VHS-кассету – для воспроизведения плёнок от камкордера.

В соседней комнате полицейские громко болтали о пустяках. В какой-то миг их разговор будто отдалился: Хогарт понял, что именно имел в виду Островски в своём звонке.

Заведующий говорил не о VHS-кассете, а о кассете от видеокамеры. И сотни футляров в шкафу содержали не аудиозаписи, а восьмимиллиметровые видеоплёнки. Вот зачем был нужен адаптер. Возможно, в ночь убийства, незадолго до смерти, Островски смотрел именно эту запись, и адаптер не случайно лежал рядом с видеомагнитофоном.

Сам видеомагнитофон всё ещё был включён. На дисплее мигало время.

Хогарт осмотрел полки. Все кассеты были пронумерованы, но в третьем ряду снизу одной не хватало: номера 348. Осторожно выйдя из укрытия, он заглянул в адаптер – пусто. Пальцами открыл крышку видеомагнитофона: отсек тоже оказался пуст.

Либо убийца забрал плёнку, либо её изъяла уголовная полиция… либо она всё ещё была в доме.

Хогарт выждал ещё несколько минут, пока сотрудники из гостиной не вышли на террасу. Снаружи он услышал, как они, разговаривая, закуривают.

– Кто вообще этот тип там, на улице?

– Тот, что всё время сюда звонил.

– Рольф его крепко прижал.

Мужчины рассмеялись. Хогарт воспользовался моментом и перебежал через гостиную на другую сторону дома. Бахилы шуршали по ковру, но следователи были слишком заняты собой, чтобы его услышать. Похоже, больше в доме сейчас никто не работал: из остальных комнат не доносилось ни звука.

В салоне Хогарт открыл все комоды, обыскал мини-бар и взобрался на стул, чтобы снять крышку кондиционера. Но в стенном углублении не нашлось ничего, кроме пыли и паутины.

На кухне он проверил холодильник, шкафы и ящики, перерыл салфетницу, банки с сахаром и мукой, даже заглянул в щель тостера. Цокольная планка кухонной мебели не поддавалась; иначе он предположил бы, что кассета спрятана под встроенной линией.

Рядом с кухней находился туалет. Хогарт осторожно поднял тяжёлую керамическую крышку сливного бачка. Излюбленный тайник для чужих секретов – но ни в бачке, ни под крышкой кассеты не оказалось.

Дальше он направился в ванную – просторную комнату с двумя умывальниками, душевой кабиной, ванной, облицованной золотой плиткой, и золотыми кранами. Огромное зеркало в барочной раме зрительно удваивало пространство.

И тут за своей спиной Хогарт увидел лысую фигуру. Он резко обернулся, вскинув руки, но человек не шевельнулся. Хогарт глубоко выдохнул. Перед ним стояла кукла в человеческий рост; на её поверхности красными кругами и линиями были отмечены рефлекторные зоны и точки акупрессуры. В кабинете его брата имелась похожая: Курт с её помощью объяснял пациентам действие определённых точек давления и массажных техник.

Сердце Хогарта всё ещё бешено колотилось. Он торопливо осмотрел ванную и заметил: на железных кольцах, свисавших с карниза над ванной, болтаются клочья пластика. Убийца сорвал занавеску и выбрал эти четыре квадратных метра плёнки площадкой для пытки.

Кроме шкафчиков с полотенцами и туалетными принадлежностями, здесь не было ни одного подходящего тайника. Хогарт нерешительно стоял посреди комнаты. Через окно, приоткрытое на проветривание, доносились от входа голоса Гарека и брата. Допрос всё ещё продолжался, но уже в следующий миг он услышал, как мужчины стали прощаться.

Оставались считаные мгновения, прежде чем его обнаружат в доме.

Почему, чёрт возьми, именно Курт? Если не считать отношений преподавателя и студента в университете, совместных лет в больнице и нескольких случайных встреч, Островски с Куртом ничего не связывало. Где проходила ниточка между ними? Один стал заведующим отделением и специалистом по спинному мозгу, другой – ортопедом с подготовкой в хиропрактике. И всё же у них должно было быть что-то общее…

Кукла.

Хогарт обернулся и уставился на фигуру в человеческий рост. Одна рука бессильно свисала вдоль тела, другая указывала в пространство перед собой. Нет, не просто в комнату – на ванну. Если Островски оставил подсказку, расшифровать её мог только Курт.

Хогарт опустился на колени перед ванной и простучал плитку. Одна плитка в нижнем ряду отозвалась глухо. Ревизионный люк к сливу. За ним обычно прятались трубы.

Когда Хогарт кончиками пальцев поддел плитку и вынул её из углубления, за ней обнаружилась кассета от камкордера. Восьмимиллиметровая видеоплёнка Sony. На футляре стоял номер 348.

Пока он разглядывал кассету, из гостиной донеслись голоса Гарека и Айхингера. Хогарт знал их обоих давно, но всё равно не был уверен, можно ли им доверять. В принципе – да: в конце концов, речь шла об убийстве, которое им предстояло раскрыть.

С другой стороны, он слишком хорошо знал, как быстро в Министерстве внутренних дел исчезают вещественные доказательства, если сверху приходит соответствующее распоряжение. К тому же в памяти застряла фраза, которую Островски наговорил на автоответчик Курта. Полиции он доверять не станет – возможно, она замешана в заговоре.

Островски ведь мог передать плёнку уголовной полиции, но по какой-то причине выбрал Курта. И пока Хогарт не узнает, что записано на кассете, он не выпустит её из рук.

Он медленно сунул находку в карман пиджака.

Идя к машине, Хогарт запихнул перчатки и синие бахилы в карман.

Курт уже нетерпеливо ждал возле «Шкоды».

– Где тебя так долго носило?

– Гулял. Садись.

Хогарт развернул машину, и они поехали вниз по Вальдорфгассе, в сторону города.

– Как прошёл допрос? – спросил он.

– Айхингер – редкая сволочь. Между вами что-то было, верно, Хог?

Хогарт вздрогнул, услышав это ужасное прозвище из уст брата.

– Давно было. Неважно.

– Не настолько давно, раз он до сих пор помнит. Если тебе от этого легче – я его тоже терпеть не могу.

– В отделе его многие терпеть не могут. Он пытался повесить на тебя убийство?

– Нет. – Курт замялся. – Но они сняли у меня отпечатки пальцев и обуви. Спрашивали, есть ли у меня связи с посольством Израиля или с Еврейской религиозной общиной, что я знаю об антисемитских движениях, какие петиции подписывал за последние полгода и где был в пятницу вечером.

Хогарт заметил, что руки Курта дрожат.

– Не накручивай себя. У тебя же есть пациентка – алиби.

– Я сказал, что был один у себя в кабинете.

– Ты рехнулся? – Хогарт оторвал взгляд от дороги. – Речь об убийстве!

– Не надо было мне тебе рассказывать.

– О чём? – Хогарт посерьёзнел. – Только не говори, что у тебя роман.

– Она просто знакомая.

– Просто знакомая, – повторил Хогарт. – Чёрт, Курт, ты изменяешь Сабине. Не могу поверить. Господи… Ты рассказал им о сообщении Островски на автоответчике?

– Конечно. А ты как думал? Но про видео я умолчал. Ты его нашёл? Я всё время высматривал тебя, но так и не увидел, как ты пробрался в дом.

– Тебе что-нибудь говорит число 05?

– В каком контексте?

– Понятия не имею.

– Нет. А куда мы вообще едем? – Курт посмотрел в окно.

– Ко мне. – Хогарт вытащил кассету из кармана и бросил брату на колени. – Там и посмотрим.

– Это она? – Курт повертел футляр в руках. – Такая маленькая? Без адаптера ничего не выйдет.

– В коробке с тысячами отцовских фильмов – дни рождения, Рождество, свадьбы – должен быть хоть один.

– У тебя отцовские плёнки? – вырвалось у Курта.

– Мать отдала их мне после его смерти.

– Но я хотел их забрать.

– Заберёшь. – Хогарт кивнул на кассету. – Номер тебе что-нибудь говорит?

– Не могу поверить, что отцовские плёнки у тебя.

– Номер, – повторил Хогарт.

– Триста сорок восемь, – прочитал Курт. – Может, номер дела.

– В кабинете Островски ещё несколько сотен таких плёнок. Но, похоже, важное – только на этой.

– Надеюсь, не какая-нибудь снаффовская дрянь.

Примечания переводчика:

Восьмимиллиметровая видеоплёнка / кассета от камкордера – компактный формат видеозаписи для любительских видеокамер. Для просмотра такой кассеты через обычный видеомагнитофон требовался специальный адаптер.

Хиропрактика – направление мануальной терапии, связанное с воздействием на позвоночник и суставы.

Снафф – разговорное обозначение предполагаемых видеозаписей реальных убийств или смертей, снятых ради развлечения или продажи. Реплика Курта передаёт его тревогу и отвращение.

ГЛАВА 3

Квартира Хогарта с террасой находилась на Тиволигассе, в венском Майдлинге. В самом сердце района, где бродячие псы загаживали парки, а машины вскрывали средь бела дня, Хогарт устроил себе под крышей убежище, куда можно было уйти и забыть обо всём вокруг.

В его владения входили бронированная дверь, звуконепроницаемые стёкла и дополнительные окна в скосах крыши, заливавшие светом каждую комнату. Этажом ниже располагался его офис. Общая аренда была вполне терпимой, место для парковки находилось всегда, а до метро и станции городской электрички было всего десять минут пешком. Чего ещё желать?

Единственное, что сводило его с ума, – дискотека в подвале дома, где торговали наркотой. Через чёрный ход, который уже не раз заваривали, но всякий раз снова взламывали, посетители дискотеки попадали во внутренний двор, а оттуда – на лестницу, где нередко устраивали мерзкие ночные сборища.

Иногда на ковриках у дверей валялись презервативы или шприцы. Молодёжи было плевать, сколько раз за ночь приходится выезжать полиции: они снова и снова шатались по лестнице, ссали на половики или просто валялись перед входными дверями до полудня.

Войдя в квартиру, Хогарт первым делом вывернул карманы и бросил на комод мобильник, запасную пачку сигарет и упаковку жвачки. Набитые карманы мешали ему сидеть. Всего лишь пунктик – привычка, от которой он никак не мог избавиться. Хуже всего было за рулём.

– Тут совсем не пахнет сигаретным дымом, – заметил Курт, следуя за ним через прихожую.

– Я хочу бросить.

– Ни за что не бросишь.

Они вошли в гостиную. Книжные полки были забиты видеокассетами со старыми чёрно-белыми классическими фильмами – от «Гамлета» до «Касабланки» и картин с Гленном Фордом, Уильямом Холденом или Грегори Пеком. Вот тогда ещё снимали хорошее кино.

Между стеллажами висели в рамках автографы звёзд вроде Риты Хейворт и Бетт Дэвис, а рядом – подписанные синглы Мадди Уотерса и Джона Ли Хукера.

Курт провёл пальцем по полке и не поднял ни пылинки.

– Ты всё ещё сам тут убираешься?

– Думаешь, я доверю эти сокровища уборщице?

– Старик, у тебя, должно быть, времени вагон.

– Зато одежду я отдаю в стирку и глажку, – сказал Хогарт. – А химчистка за углом – удовольствие не дешёвое.

Он вытащил из шкафа коробку. В ней лежали старая отцовская видеокамера – ещё без дисплея и с давно сдохшим аккумулятором, – многометровый клубок проводов, десятки коробок от кассет и адаптер, склеенный лейкопластырем.

– Надеюсь, эта штука ещё работает.

Хогарт выпрямился.

– Кофе?

– Я как на иголках, – поторопил его Курт. – Через полчаса у меня в кабинете следующая пациентка.

– Та, с которой ты изменяешь Сабине?

Курт промолчал.

– Тогда подготовь пока всё.

Хогарт бросил ему адаптер и пошёл на кухню, где включил эспрессо-машину.

– Давно ты с ней встречаешься?

– У нас с Сабиной уже полгода всё не очень, – уклончиво сказал Курт. – Когда Татьяна вошла в пубертат, Сабина начала ходить на курсы повышения квалификации: логопедия, НЛП, психология трудных детей и всякая такая ерунда. У меня с практикой дел по горло, так что общих тем почти не осталось.

– И вы встречаетесь у тебя в кабинете, во дворе вашего дома, прямо у Сабины под носом?

– Ты с ума сошёл? – крикнул Курт из соседней комнаты. – Она живёт в Альт-Эрлаа. Рядом с этим современным жилым комплексом есть мотель.

– Она, небось, тоже замужем? Тебе надо с ней порвать. Если Татьяна узнает, она тебя собственноручно прикончит, и я даже не смогу её за это осудить.

– Ты понятия не имеешь, что у нас с Сабиной за отношения, – проворчал Курт.

– Ты мне только что объяснил. Вы отдалились друг от друга. Она повышает квалификацию, а ты предпочитаешь массировать других женщин.

– Ты не знаешь Сабину.

– О, свою невестку я знаю. Но выбирал её ты.

Хогарт вернулся в гостиную с двумя чашками кофе: Курту, как всегда, досталась детская смесь – сладкая и наполовину разбавленная молоком; себе он принёс чёрный, без сахара. Он сел за журнальный столик.

– Мать тоже годами изменяла отцу.

В глазах Хогарта Курт был ничем не лучше. Видимо, брат и сам это понимал, потому что не возразил.

Телевизор уже работал, адаптер с кассетой был вставлен в видеомагнитофон. Хогарт нажал кнопку на пульте. Сначала на экране появилось одно лишь мерцание. Потом в зернистых чёрно-белых тонах проступила больничная палата.

Зарешечённое окно, торшер в углу, кровать с поручнями и тумбочка с подносом. Белая плитка на стенах, неоновая лампа и открытая электропроводка под потолком. Обстановка казалась такой же старой, как сама запись. Картинка дрожала: снимали явно ручной камерой, без штатива.

– Господи, только бы это не было снафф-видео, – заныл Курт.

– Заткнись.

Хогарт услышал, как нажали кнопку. Оператор включил зум. Раздался скрип. Затем в кадр въехала женщина в инвалидной коляске. Она пересекла комнату и подрулила к длинной стороне кровати. С трудом перетащила себя на край матраса.

Хогарт дал бы ей чуть больше тридцати. На ней водолазка; у неё были длинные каштановые волосы, сияющие глаза и располагающая улыбка. Во всём этом видео она одна казалась светлым пятном. В ушах поблёскивали крупные кольца из бижутерии, и хотя – насколько Хогарт мог разобрать на расплывчатой записи – женщина была без макияжа, выглядела она свежо и привлекательно.

Во всяком случае, запись сделали не в конце шестидесятых, как он сперва подумал. Этому противоречил бы уже сам формат кассеты.

– Линда, вы в хорошей форме. Попробуйте ещё раз, теперь с другой стороны, – произнёс низкий голос прямо в микрофон камеры.

Женщина перебралась с кровати обратно в коляску, подъехала к другой кровати и взгромоздилась на более высокий матрас. На всю процедуру ушла почти минута. Когда её ноги наконец свесились через край, она одёрнула юбку до колен.

– Где это может быть? – спросил Хогарт.

Курт пожал плечами.

– В физиотерапевтическом учреждении. Но я не знаю ни одного, где всё было бы настолько убого…

Он осёкся: в кадр вошли двое мужчин в белых халатах.

Хогарт мысленно восстановил фотографию с первой полосы утреннего выпуска.

– Один из них Островски?

Курт покачал головой.

Один из врачей занёс какие-то данные в карту пациентки.

– Вы делаете успехи, фрау Боман, но многое ещё надо освежить.

Второй врач сел в ногах кровати.

– В Академии искусств есть пандус?

Она улыбнулась.

– Вероятно, они его построят. Или им придётся носить меня в аудиторию на руках.

– Я мог бы этим заняться.

– Каждый день?

– Если вы захотите.

Она смущённо улыбнулась.

– А что скажут ваши остальные пациенты, доктор Дорнауэр?

– Предоставьте это мне.

Врач поднялся, улыбаясь.

– Думаю, завтра мы с вами увидимся снова.

Картинку на несколько секунд сменило мерцание. Новая сцена открывала другую комнату, но та ничуть не уступала предыдущей по убогости. Те же врачи, та же женщина – только теперь она тренировалась пересаживаться из одной инвалидной коляски в другую.

В третьей сцене Хогарт увидел, как женщина перебирается из коляски в ванну; упражнение выполняли в одежде, как сухую тренировку. Затем последовало несколько силовых подходов с гантелями под руководством физиотерапевтки.

Наконец появились ещё две сцены: в одной женщина в коляске преодолевала лестницу из трёх ступенек, в другой пересаживалась на автомобильное сиденье. От записи к записи она становилась увереннее, а ближе к концу, как показалось Хогарту, действовала уже автоматически.

После ещё одного номера с ванной – на этот раз в купальнике и в воде – изображение погасло. В общей сложности записи не заняли и десяти минут.

Курт изумлённо посмотрел на Хогарта.

– И это всё?

– Похоже.

Хогарт прокрутил плёнку вперёд, но до самого конца экран продолжало затягивать мерцанием.

– В чём смысл такой записи?

– Неверно разученные движения быстро входят в привычку. Людям с физическими ограничениями регулярно проводят освежающий курс терапии. Похоже, здесь документировали прогресс пациентки.

– И в этом заведении учат обращаться с инвалидной коляской?

– Не только.

Курт отпил кофе.

– Пациенты учатся ходить в туалет, одеваться, справляться по хозяйству. Но важнее всего растяжка и тренировка мышц живота. Они часто застаиваются. Представь себе такой центр как фитнес-клуб для людей с инвалидностью: массаж, акупунктура, электротерапия, подводная гимнастика.

– Ты знаешь эту Линду Боман? – перебил его Хогарт.

Когда он произнёс имя вслух, в голове что-то звякнуло, но он не понял, откуда оно ему знакомо.

– Никогда не видел. А вот доктор Дорнауэр мне известен. Лично я с ним не знаком, но его реабилитационная клиника для частных пациентов – одна из самых известных в Вене, хотя и несколько пыльная, и не сказать чтобы очень престижная. Есть лучше, современнее.

– Ты бы отправил туда своих пациентов?

Курт посмотрел на него так, будто у Хогарта были не все дома.

– Ты видел эту обстановку? Возможно, фильм уже довольно старый, но до сегодняшнего дня там мало что изменилось. В современных клиниках, в отличие от этой, применяют неврологические методики, чтобы активировать мышечные цепи и не дать им истончаться.

Он уставился в пустую чашку.

– Нам надо отдать плёнку криминальной полиции.

– И что я скажу Гареку? Что украл кассету из дома Островски?

Хогарт заходил по комнате.

– Почему Островски хотел передать фильм именно тебе, а не полиции? Какой заговор он мог иметь в виду? Тебе ничего не приходит в голову?

Курт не знал, что ответить.

– Возможно, эта женщина знает убийцу Островски. Может быть, она в опасности.

Хогарт покосился на пачку Stuyvesant на столе. Это был тот самый зудящий момент в каждом деле, когда сигарета становилась почти необходимостью.

– Если до вечера я ничего не выясню, отправлю кассету Гареку анонимным письмом. Договорились?

– Ты у нас детектив в семье. Это твой мир, не мой.

– Ну конечно.

Так Курт ловко умывал руки, а Хогарт пусть со всем разбирается.

Пока он выходил в прихожую, чтобы позвонить со стационарного телефона, из гостиной доносился голос Курта: тот разговаривал по мобильному. Хогарт набрал номер знакомой из бухгалтерии Telekom; в основном она занималась рассылкой напоминаний должникам.

У неё был доступ к реестру всех внутренних телефонных соединений, и время от времени она снабжала Хогарта справками. Но от Лизы нельзя было отделаться наличными, как от прочих информаторов: после каждой услуги приходилось приглашать её и мужа на ужин. А Лиза не отличалась скромностью, что означало: скоро для них двоих снова придётся оплачивать ужин при свечах в отеле «Marriot».

После нескольких попыток он дозвонился. На этот раз его интересовали все звонки, совершённые в ночь убийства с мобильного Островски и с его стационарного телефона. Лиза пообещала через несколько часов передать список.

Когда Хогарт вернулся в гостиную, Курт стоял у окна.

– Спасибо, моя дорогая!

Он закончил разговор и опустил мобильник.

– Твоя пациентка? – спросил Хогарт с циничной ноткой.

– Да прекрати ты наконец!

Курт сердито уставился на него.

– Нет, это была Татьяна. Я попросил её поискать в интернете некую Линду Боман, и…

– Ты с ума сошёл! – вырвалось у Хогарта. – Надеюсь, ты не сказал своей дочери, что мы работаем над делом?

– Мы? Это ты работаешь над этим делом. Я всего лишь хотел что-нибудь узнать об этой женщине. Ты сам сказал, она может быть в опасности.

– Может! – крикнул Хогарт. – А может, она сама убийца.

– Она сидит в инвалидной коляске! – возразил Курт. – И что теперь?

– Пока мы этого не знаем, не стоит подключать к расследованию весь мир. Ты же знаешь Татьяну. Стоит ей учуять что-то загадочное – и она вцепится как репей.

– Моя дочь – репей! – фыркнул Курт. – В её глазах я скучный массажист. Она спрашивает, как прошёл день, и, едва я собираюсь ответить, её уже и след простыл. А вот ты для неё – Великий Детектив.

– Я виноват, что у тебя жизнь такая скучная? – буркнул Хогарт. – Расскажи ей о своих похождениях, Казанова, тогда она точно тебя выслушает.

– Отличная идея.

Курт бросил на него злой взгляд.

– Всё равно твои дела её интересуют больше. Она бы, наверное, с радостью торчала у тебя в офисе сутками.

На самом деле Татьяна бывала здесь чаще, чем Курт догадывался. Иногда после школы она заходила к Хогарту в офис, чтобы порыться в его папках или вытащить из него подробности закрытых дел.

Каждый раз она говорила, что когда-нибудь станет детективом, хотя понятия не имела, насколько скучна жизнь сыщика. Уже много лет Хогарт пытался выбить из неё эту блажь – безуспешно. Его племянница была не только въедливой, но ещё и выносливой упрямицей. Семейная черта.

Хогарт рухнул на диван и сцепил руки за головой.

– Что она выяснила?

– Профессор Линда Боман всего на год старше тебя, шестьдесят четвёртого года рождения. Преподаёт современную живопись в Луттенбергской академии искусств.

– Неплохо.

Иногда это цифровое безумие всё-таки приносило пользу.

Курт протянул ладонь.

– С тебя десять евро.

– Скажем так: я должен тебе обед в McDonald’s.

Хогарт вскочил, вышел в прихожую и схватил бумажник, мобильник и ключи от машины.

– Прямо сейчас? Но… – запротестовал Курт.

– В другой раз.

Хогарт направился к двери.

– Ну давай, шевелись. Я думал, у тебя встреча в кабинете.

Курт последовал за ним.

– А ты куда?

– Наша фрау профессор, наверное, уже сгорает от желания со мной познакомиться.