Текст книги "Ангельская мельница (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА 18

После привычной пробежки и скудного завтрака Хогарт на следующее утро попытался разузнать побольше о сестрах Боман. То, что из-за знакомства с прокурором Хаузером и якобы слабого сердца Мадлен они сейчас были для уголовной полиции неприкосновенны, дела не облегчало. Если Хаузер узнает, что Хогарт по-прежнему сует нос в это расследование, ему несдобровать.

Оставался только один способ выяснить что-нибудь о Линде. Хогарт поехал в Луттенбергскую академию искусств.

Полчаса он ждал в актовом зале, прислушиваясь к редкому хлопанью дверей и немногочисленным шагам, гулко отдававшимся в коридорах. Судя по всему, жизнь в академии начиналась не раньше девяти.

Наконец появился ректор Приола. В пальто, шляпе и с портфелем он походил на чиновника, только что явившегося на службу в налоговое управление. Сон еще лип к его глазам, галстук съехал набок, будто одевался он в страшной спешке.

Приола, по-видимому, еще помнил визит Хогарта двухдневной давности – тогда рядом с ним была Татьяна, – потому что направился к нему, вопросительно приподняв брови.

– Доброе утро. Записываете к нам вашу дочь?

Приола уже протянул было руку, но вдруг отпрянул.

– Что с вами случилось?

Он без стеснения уставился на фингал Хогарта и разбитую губу.

– Мы можем поговорить о профессоре Линде Боман? – коротко спросил Хогарт.

Приола замялся.

– Ваша дочь ведь на самом деле не собирается учиться в нашей академии, верно?

Хогарт кивнул.

– Вы из полиции?

Дальше лгать не имело смысла. Хогарт протянул ему визитку, где значился страховым детективом. Он объяснил Приоле, что по поручению «Medeen & Lloyd» расследует пожар в Венской территориальной больничной кассе, который, вероятно, связан с убийствами примария Островски, доктора Фальтля и физиотерапевта Дорнауэра. Возможно, Линда Боман каким-то образом замешана в этой истории.

Нижняя губа Приолы дрогнула.

– Полиция уже приходила по этому поводу, но с профессором Боман говорили недолго.

– Я знаю. Благодаря близким отношениям с прокурором Хаузером она сейчас защищена. Однако я подозреваю, что кое-какие сведения она от уголовной полиции скрывает.

– Какие именно?

– То, что она знала примария Островски и доктора Дорнауэра.

Веки Приолы на мгновение дрогнули.

– Что вы хотите узнать от меня?

– Все, что вспомните о Линде или Мадлен. Какие у них отношения? Как произошла автокатастрофа, в которой погибли их родители? И что за несчастный случай приковал Линду к инвалидному креслу?

Ректор нерешительно покачал головой.

– Это личные дела Линды.

– Она замкнута и не станет сотрудничать с уголовной полицией, – возразил Хогарт. – А так она только глубже увязнет во всем этом. Если она вам небезразлична, вам стоит ей помочь.

Приола посмотрел на визитку так, будто не мог решить, сердиться ли на Хогарта за сказочку, которую тот скормил ему два дня назад, или все-таки признать, что Линде будет лучше, если он заговорит.

Наконец он вернул карточку.

– Профессор Боман придет на первую лекцию самое раннее через час. До тех пор можем поговорить у меня в кабинете.

Хогарт последовал за ним.

Кабинет Приолы, как и кабинет Линды Боман, находился на втором этаже, с видом на парковку и фонтан. Комнаты были примерно одинаковыми по размеру, только рабочее пространство ректора оказалось сверху донизу завалено бумагами и папками. Когда Хогарт вошел и огляделся, Приола, казалось, ничуть не смутился – словно работать в таком хаосе было совершенно нормально.

Пока Хогарт отодвигал на диване письма и бланки заявлений, освобождая место, Приола повесил шляпу и пальто на вешалку, а портфель положил на письменный стол. Потом приоткрыл окно: в кабинете стоял застарелый запах сигарного дыма, – и включил эспрессо-машину в нише.

Кофе они пили на диване.

– Девушка, с которой вы приходили, действительно ваша дочь? – спросил Приола.

– Племянница. Кстати, искусством она правда интересуется. Но играет в рок-группе.

Приола усмехнулся.

– И как же вы стали страховым детективом?

Хогарт терпеть не любил, когда расспрашивали его самого, тем более сейчас, когда это он собирался вытянуть кое-что из Приолы. Но в эту минуту лучше было выложить карты на стол. На удивление, сделать это оказалось нетрудно: мягкий голос ректора снова напомнил ему отца.

Хогарт рассказал, что увлекался старыми фильмами и в двадцать один год собирался поступать в киношколу. Но денег у родителей было мало, брат хотел изучать медицину, и Хогарту пришлось выбрать обычную профессию.

Благодаря знакомству отца с Хельмутом Растом из «Medeen & Lloyd» он заработал первые деньги клерком, оформляя простые полисы. Позже работал страховым агентом, затем страховым детективом – занимался липовыми заявлениями о страховых случаях, – а в конце концов стал независимым расследователем и специализировался на взломах и кражах.

Пока Хогарт говорил, Приола курил сигару и лишь изредка отпивал из чашки. Их беседу ничто не прерывало. Только красная лампочка автоответчика мигала в глубине комнаты, на письменном столе.

– Спасибо за откровенность, – сказал наконец Приола, когда Хогарт закончил. – Так почему вы считаете, что профессор Боман что-то знает об убийствах, но скрывает это?

– Я…

Звонок телефона оборвал его.

Прежде чем включилась запись автоответчика, Приола поднялся и взял трубку. Некоторое время он слушал молча. Потом посмотрел на наручные часы.

– Думаю, около десяти.

Он положил трубку.

Лицо у него побледнело.

– Сотрудники уголовной полиции спрашивали о Линде Боман. Через полчаса они будут здесь.

Хогарт постарался не выдать удивления. С какой стати Гарек и Айхингер вдруг снова заинтересовались Линдой Боман?

Приола снова опустился на диван и, задумавшись, уставился на тлеющий кончик сигары. Свой прежний вопрос он, похоже, забыл.

– Пора вам рассказать мне о Линде больше, – сказал Хогарт.

Приола коротко поднял глаза.

– Я уже говорил вам во время прошлого визита: после гибели родителей она очень изменилась. Смерть отца ее сломала. Она уже не такая жизнерадостная, как раньше. Хотя они с сестрой терпеть друг друга не могут, с каждым годом Линда все больше становится на нее похожа. Их мать, Агата Боман, гранд-дама издательского мира, была такой же жесткой и озлобленной. От генов, видно, не убежишь.

Приола рассказал, что автокатастрофа Эрнеста и Агаты Боман произошла в новогоднюю ночь с 2004-го на 2005 год. Насколько он знал от Линды, семья праздновала на «Ангельской мельнице», в родительском доме, сорокалетие дочерей.

Тридцать первого декабря стояла ледяная ночь. Лесные дороги сковало морозом, сосны вокруг мельницы сгибались под плотной шапкой снега. В открытом камине потрескивали дрова, алкоголя лилось более чем достаточно.

Далеко за полночь между Мадлен и отцом вспыхнула ссора. Как обычно, речь шла о несправедливости, с которой Эрнест Боман обращался со своими дочерями. Линда пыталась погасить конфликт, но Эрнест Боман и его жена все равно ушли из дома.

По лесной дороге они добрались до заасфальтированной Хёэнштрассе, где стояла их машина. Оттуда собирались ехать во второй дом – бунгало неподалеку от Дунайской башни.

Но на Хёэнштрассе автомобиль попал на ледяную полосу, его занесло, и на повороте он вылетел с дороги. Машина пробила ограждение и с восточной стороны Каленберга пронеслась над верхушками деревьев в ущелье, пока наконец не разбилась о скалы. Оба погибли мгновенно.

Хогарт смутно помнил, что сообщение о смерти издателя тогда мелькало в прессе.

– Авария расследовалась?

Приола посмотрел на него так, будто понял, куда клонит Хогарт.

– Дело было мутное. Официально родители Линды не были пьяны, но я в этом сомневаюсь. Думаю, они были залиты алкоголем под завязку. Более неудобный заголовок трудно было себе представить, если вспомнить, что выпускало издательство Боман: юридические специализированные журналы, сборники со сменными листами, издания для нотариусов и адвокатов и тому подобное…

Он помолчал.

– Поскольку у семьи Боман – в том числе из-за издательской деятельности отца – были хорошие связи в министерстве и прежде всего с прокурором Хаузером, расследование быстро закрыли. СМИ не стали, как обычно, смаковать подробности. Оба тела, правда, извлекли, но машина висела в таком труднодоступном месте, что поднять ее наверх не удалось.

– Странно.

– Ущелье находится не на общественной территории, а на участке Боманов. Страхование гражданской ответственности не покрывало расходы на подъем. Мадлен и Линде пришлось бы оплачивать извлечение обломков из собственного кармана.

– И в чем проблема?

Хогарт при всем желании не мог представить, чтобы две наследницы издательства Боман страдали от безденежья.

– Типография, издательский дом, возможная страховка жизни?

Приола отмахнулся.

– Издательство было в долгах, и его продали за бесценок. К тому же «Shonebakers» отказалась выплачивать страховую сумму целиком. Из-за долгов Бомана последние два взноса не перечислили, кроме того, так и не выяснили до конца, не покончили ли супруги с собой в состоянии алкогольного опьянения.

То, что осталось от наследства, дочери должны были получить поровну. Но они рассорились: Линда винила сестру в смерти родителей. По каким бы причинам это ни произошло, за несколько дней до оглашения завещания она посетила нотариуса. Линда не хотела брать никаких денег из того, что могло остаться.

За исключением бунгало у Дунайской башни, она отказалась от всех наследственных притязаний. Мадлен оставила себе «Ангельскую мельницу», а Линда переехала в город. Уладив свою часть бюрократической волокиты, она порвала со своим спутником жизни.

– У Линды был мужчина? – вырвалось у Хогарта.

На мгновение он лишился дара речи.

– Кто?

Приола взглянул на наручные часы, потом перевел взгляд в окно.

– Об этом я говорить не хочу.

– Вы сказали, Линда изменилась после смерти родителей.

Приола кивнул.

– Она была на грани нервного срыва. Я взял на себя половину ее курсов, иначе она не смогла бы довести зимний семестр до конца.

Он снова посмотрел в окно, на парковку. Сигара в пепельнице уже погасла.

– С тех пор она больше не пишет картин. В академии оставила только самые необходимые лекции. Даже манера преподавания у нее изменилась. Стала мрачнее – как и вся ее жизнь.

Когда Хогарт был у нее в кабинете, он ничего этого не заметил. Какой же открытой и веселой должна была быть Линда еще несколько лет назад?

– Откуда вы все это знаете?

Этот вопрос давно жег Хогарту язык.

Ректор посмотрел на него так, будто взвешивал, сколько можно доверить. Провел пальцами по бородке.

– Вы спрашивали меня о спутнике жизни Линды. Тогда мы были парой.

– Вы двое?

Хогарт невольно вспомнил презрительное замечание Мадлен о сестре, которое та выплюнула ночью на «Ангельской мельнице».

– Не в сексуальном смысле. – Приола уставился в пол. – Вы же понимаете: женщина, парализованная от пояса… Но платонически – и чуть больше. Мне было нужно немного. Линда дала мне все, чтобы я был счастлив. А я никогда не давал ей повода чувствовать себя неловко. И все же она разорвала отношения. Настоящей причины я не знаю до сих пор.

Хогарт уставился на раздражающе мигающий красный огонек автоответчика. Потом подвинулся к краю дивана.

– Если вы были парой, вы должны знать, была ли Линда знакома с примарием Островски или доктором Дорнауэром.

Приола посмотрел на него печальными глазами.

– Конечно, она знала обоих. Круг людей в инвалидных креслах и физиотерапевтов не так уж широк: там все друг друга знают. Островски лечил ее травму позвоночника после падения, а доктор Дорнауэр занимался с ней физиотерапией.

У Хогарта в животе разлилась глухая тяжесть.

– От полиции она это скрыла.

– Возможно, именно поэтому полицейские и хотят снова с ней поговорить… – Приола словно прилип взглядом к оконному стеклу. – Легка на помине.

По гравийной дорожке как раз проехала машина и остановилась на стоянке для посетителей. Впрочем, это был не автомобиль Гарека и не машина Айхингера.

Когда дверца синего минивэна открылась, Хогарт увидел темно-каштановые волосы Линды. Она подняла с пассажирского сиденья инвалидное кресло, перенесла его через себя и разложила рядом на гравии. Затем достала из машины колеса и насадила их на ступицы.

Хогарт и Приола молча наблюдали за привычной, отточенной процедурой. Линда вынесла одну ногу с водительского сиденья, уперлась в руль и перетащила тело в кресло. Потом перенесла вторую. После этого разложила боковые опоры и подножки.

– Должно быть, это ад – не иметь возможности ходить, – пробормотал Хогарт.

– Поговорите с человеком, которого недавно парализовало ниже пояса, – ответил Приола. – Больше всего на свете он мечтает снова ходить, прыгать, танцевать. Но с годами к этому привыкают. Машину с автоматическим управлением переоборудуют под человека в инвалидном кресле: рычаги газа и тормоза выводят на руль. Неспособность ходить становится наименьшей из бед.

Он покосился на Хогарта.

– А потом спросите того же человека, когда он десять лет просидит в кресле, о самом заветном желании. Он захочет чувствовать свое тело. Из-за паралича у большинства начинаются проблемы с мочевым пузырем и почками, появляются пролежни. Некоторые уродуют себе бедра или от отчаяния кладут ногу на раскаленную конфорку, суют ее в кастрюлю с кипятком – лишь бы снова хоть раз почувствовать пальцы. Напрасно. Быть запертым в бесчувственном теле – вот что такое ад.

Линда с трудом продвигалась по гравию к асфальтовой аллее, ведущей к главному входу в академию. Приола отвернулся от окна.

– Пока полицейские не приехали, я спрошу ее, почему она лжет. Хотите пойти со мной?

– Я…

Взгляд Хогарта снова упал на мигающий огонек автоответчика, который все это время не давал ему покоя.

Это красное свечение!

Мысль ударила внезапно, как вспышка молнии.

Каким же он был идиотом. Почему не догадался раньше?

Он мог повернуть расследование убийств в решающую сторону.

– Мне нужно идти.

Приола удивленно посмотрел на него.

Хогарт протянул ректору руку.

– Спасибо, что уделили мне время.

Приола быстро выглянул в окно. Линды Боман уже не было видно.

– Выйдите через боковую дверь: по коридору до конца и направо.

– Спасибо.

Хогарт исчез за дверью.

Пробежав по коридору, он свернул не к актовому залу, а направо, в боковое крыло академии. Указатель вел к боковому выходу. Но едва Хогарт открыл дверь и собрался выйти наружу, путь ему преградила Линда Боман. Он едва о нее не споткнулся.

Она сидела в инвалидном кресле; ноги были укутаны пледом, на коленях лежало несколько папок. Линда уже подняла руку, чтобы взяться за дверную ручку.

– Фрау Боман…

Хогарт почувствовал, как жар приливает к голове и краска бросается в лицо. За считаные секунды ему пришлось перестроиться: из страхового детектива – в отца-одиночку, который растит дочь и реставрирует в своей автомастерской старые автомобили.

Линда опустила руку.

– Господин Хогарт, верно? Я узнала вашу машину на стоянке. Так и подумала, что вы попытаетесь улизнуть из академии через боковой выход.

В ее голосе не осталось и следа прежней приветливости. Она не сделала ни малейшей попытки въехать в здание или отъехать в сторону, чтобы пропустить его. Просто оставила Хогарта стоять на месте – наполовину в дверном проеме, с рукой на ручке.

Похоже, лжи и игре в прятки пришел внезапный конец.

– Кто вы на самом деле? – резко спросила она.

Даже сердитая, она выглядела обворожительно. На Линде был светло-коричневый свитер с высоким воротом и та же бижутерная цепочка под дерево, что и два дня назад. Очки для чтения торчали в волосах, словно солнечные. Из узла сбоку выбилось несколько прядей и легло на шею.

– Давайте зайдем внутрь и спокойно поговорим, – предложил он.

– У меня мало времени. Кто вы на самом деле? – повторила она. – Полагаю, девушка рядом с вами вовсе не ваша дочь. Вы из полиции?

Хогарт покачал головой.

– Какое, однако, совпадение: на следующий день после вашего визита сюда явилась уголовная полиция и тоже стала расспрашивать меня о некоем примарии Островски. Ловко вы это устроили – привлекли мое внимание к газетной статье.

– О некоем примарии Островски? – переспросил Хогарт. – Почему вы скрываете от уголовной полиции, что знали и Островски, и Дорнауэра?

Она сверкнула глазами.

– Почему вы за мной шпионите? И кто, черт возьми, рассказал вам, что я сказала уголовной полиции?

– Если вы и дальше будете умалчивать о том, что знаете по этим убийствам, у вас очень скоро начнутся серьезные неприятности.

Линда глубоко вдохнула.

– Вы мне угрожаете?

– Напротив. Я хочу вам помочь… – признался Хогарт.

Она на мгновение застыла и удивленно посмотрела на него.

– Не можете. Возможно, однажды вы или ваши коллеги-ищейки и докопаетесь до моих мотивов.

– Я не сотрудник уголовной полиции, я…

Рядом заскрипели по гравию автомобильные шины. Хогарт и Линда одновременно обернулись. Машина Айхингера остановилась рядом со «Шкодой» Хогарта. Следователь вышел вместе с полицейским. Они быстро осмотрелись и направились прямо к ним.

В голосе Линды прозвучало раздражение.

– Что им опять здесь понадобилось?

– Это я могу вам сказать. – Хогарт понизил голос. – Полагаю, полицейские выяснили, какие документы были украдены из архива клиники Дорнауэра.

Линда вопросительно посмотрела на него.

– Они сравнили оставшиеся дела с микрофишами, – объяснил он. – По-видимому, была похищена ваша медицинская карта: протокол перевода из больницы Святой Елизаветы в реабилитационную клинику, подписанный старшим врачом Альфредом Фальтлем, соответствующие выписки и итоговые заключения.

Краем глаза он следил за реакцией Линды. Она выглядела растерянной, словно не понимала, что происходит.

– Говорите правду, – посоветовал ей Хогарт.

Это было всего лишь ощущение, но в разговоре с Линдой что-то казалось ему странным. Что именно – он не понимал. Наконец Хогарт протиснулся мимо и оставил ее одну.

Быстрыми шагами он пошел навстречу Айхингеру.

Тот уже издали помрачнел, завидев Хогарта.

Когда они поравнялись, полицейский преградил ему дорогу. Тем временем коллега Айхингера направился дальше, к Линде, которая все еще ждала у бокового входа.

– Фрау профессор Боман! – окликнул ее полицейский.

Больше Хогарт ничего не услышал.

Айхингер окинул его взглядом с головы до ног.

– Это кто тебе физиономию разукрасил? Бывшая подружка? – Он усмехнулся, потом упер руки в бока и посерьезнел. – Какого черта ты здесь делаешь?

– Мой брат все еще в предварительном заключении? – вместо ответа спросил Хогарт.

Айхингер промолчал.

– Вы наконец нашли в клинике Дорнауэра документы Боман, верно?

Хогарт знал этот взгляд. Он попал в точку. Айхингер кипел от злости. Желваки у него ходили.

– Вы взялись не за того. Отпустите уже Курта.

– Он по-прежнему подозреваемый. А если ты и дальше будешь вынюхивать по этому делу, тоже попадешь в их число, – пригрозил Айхингер.

– У вас на Курта ничего нет.

– Пока нет. Хаузер уже запросил ордер на обыск. Судья подпишет его в течение ближайшего часа. Дам тебе добрый совет.

Он ткнул пальцем Хогарту в грудь.

– Не лезь в это и убирайся отсюда.

Хогарту надоело, что на него давят и раздают добрые советы. Он молча отвернулся и пошел к своей машине.

Сев за руль, он увидел, как полицейские сопровождают Линду в здание.

И снова подумал о мигающем автоответчике в кабинете Приолы.

Вот он, ключ. Он должен был догадаться гораздо раньше.

Но еще не поздно. Нужно только поторопиться – прежде чем следователи уголовной полиции в квартире Курта затрут все следы.

ГЛАВА 19

Хогарт проехал через центр и направил машину к месту у тротуара, которое как раз освободилось. Вышел из автомобиля и огляделся.

В Рудольфспарке играли дети. Полицейских машин поблизости не наблюдалось.

Он не знал, сколько брат платил за квартиру на двух нижних этажах углового дома и примыкавшую к ней практику, но сумма наверняка была внушительная. Кто жил и работал здесь, должен был выкладывать соответствующие деньги.

Хогарт прошел через арку во внутренний двор. Подъездная дверь была открыта. На лестничной площадке, рядом с дверью Курта, стояли горшки с желтыми и фиолетовыми кустами олеандра. У Сабины, как говорится, была легкая рука: в ее доме все росло и цвело. С потолка свисало кашпо с пеларгониями, буйно разросшимися во все стороны.

Обычно под олеандром прятали квартирный ключ – на случай, если Татьяна вернется из школы раньше и забудет свой дома, что случалось довольно часто. Хогарт уже сто раз втолковывал им: прежде чем взламывать дверь, грабители первым делом заглядывают под коврики, в цветочные горшки и водосточные решетки. Но Сабина считала его опасения преувеличенными, а Курт, как обычно, принимал ее сторону.

В конце концов, она была учительницей, он – мануальным терапевтом, и ни один из них никогда не сталкивался со взломами.

Прежде чем самому приняться за поиски запасного ключа, Хогарт позвонил. Сабина и в самом деле оказалась дома.

– Сегодня без школы? – спросил он, когда она открыла дверь в вылинявшем синем спортивном костюме.

– Я взяла отгул. – Сабина прикрыла ладонью микрофон мобильного. – Уже несколько часов говорю с адвокатом, уголовной полицией и пациентами Курта, – прошептала она.

Потом снова поднесла телефон к уху и, продолжая разговор, пошла через прихожую.

Хогарт вошел в квартиру. На кухне работало радио. В воздухе еще держался запах кофе, тостов и омлета. Поверх него витал другой аромат, который он не мог точно распознать: то ли от ароматических свечей, то ли от благовонных палочек.

Хогарт снял туфли. Сабина собственноручно придушила бы его, оставь он хоть крупинку грязи на светлом персидском ковре.

Пока Сабина разговаривала по телефону на диване в гостиной, он прошел в конец прихожей. Дверь в комнату Татьяны была открыта. На ней висел самодельный плакат ее группы Johnny Depp, подписанный ее сценическим именем – Spider.

Хогарт огляделся и заметил на комоде стационарный телефон. После того как убийца выкрал из его квартиры видеозапись Островски, оставался только один способ снять с Курта подозрения по делу об убийстве.

Он хотел перемотать пленку автоответчика, но аппарат оказался цифровым, с картой памяти. Тем лучше.

Хогарт открыл в меню список звонков, чтобы прослушать записи за пятничный вечер. Один из вызовов должен был быть от Островски: тот просил Курта найти спрятанную у него в доме видеозапись. Такая запись, с одной стороны, доказала бы, что видео действительно существовало, а с другой – объяснила бы, почему следы обуви и отпечатки пальцев Курта оказались на месте преступления.

На дисплее не было ни одной записи. Тогда Хогарт нажал кнопку воспроизведения и прислушался, но через несколько секунд аппарат снова отключился. Можно сойти с ума.

Кроме приветствия, на карте памяти не осталось ни одного сообщения.

Он прошел в гостиную. Сабина сидела на диване, подтянув колени к груди; она как раз положила мобильный и провела рукой по волосам.

– Почему на автоответчике нет сообщений?

– Я стерла их полчаса назад, – пробормотала она, не поднимая глаз.

Хогарту стало дурно.

– Зачем?

– Что значит – зачем? – Она посмотрела на него.

На лбу у нее залегли тревожные складки, глаза покраснели.

– Потому что карта была забита. Там всего пятнадцать минут памяти. Телефон звонит без конца. Мне пришлось перезванивать пациентам Курта и отменять приемы. А потом я удалила сообщения.

Словно в подтверждение, в прихожей зазвонил телефон. Включился автоответчик, и послышался голос Татьяны:

– Хогартов нет дома…

– А ты вообще что здесь делаешь? – спросила Сабина.

Хогарт прислонился головой к дверному косяку и на мгновение закрыл глаза. Если бы он пришел всего на час раньше.

– Их можно как-нибудь восстановить?

Сабина коротко рассмеялась.

– Стерто – значит стерто. Теперь скажешь наконец, что тебе здесь нужно?

– Уголовная полиция скоро будет тут. У следователей ордер на обыск.

Сабина выпрямилась. Она сидела на диване неподвижно, с окаменевшим лицом.

– Никто в эту квартиру не войдет.

Хогарт вздохнул.

– Ты не сможешь им помешать. Лучше впусти их: они все обыщут, ничего не найдут и уйдут.

Идея с автоответчиком лопнула как мыльный пузырь. Оставался только один шанс как можно быстрее вытащить Курта из этой истории. Нужно было раскрыть его алиби.

– Я пойду в практику Курта, – сказал он.

– Что тебе там нужно?

– Я…

Телефон снова зазвонил, и Сабина закатила глаза. Пока она разговаривала с одним из клиентов Курта, Хогарт взял с полочки рядом с входной дверью ключ от практики и вышел из квартиры.

Практика располагалась на нижнем этаже соседнего строения. На матовом стекле двери был приклеен листок с надписью: «Временно закрыто – подробная информация по телефону…» Ниже стоял номер мобильного Сабины.

Хогарт отпер дверь и вошел. Его встретила знакомая смесь запахов тигрового бальзама и всевозможных массажных масел.

В вытянутом помещении за вешалкой и туалетом располагались приемный кабинет Курта и небольшой офис. Дальше находились две массажные кабины с мягкими кушетками. Через широкую стеклянную витрину со стороны улицы в офис падал резкий свет, но в кабинах жалюзи были опущены.

Хогарт сел за письменный стол Курта. Возможно, Островски звонил не в квартиру, а сюда, в практику. Но к телефону на столе автоответчик подключен не был.

Он откинулся на спинку кресла и уставился на плакаты на стене. Вот, значит, как выглядят рефлекторные зоны, нервные пути и десятки акупунктурных точек.

В углу стоял манекен в человеческий рост, похожий на тот, что он видел в ванной Островски. Каким-то образом нужно было выяснить адрес пациентки, с которой Курт провел вечер пятницы, пока Сабина и Татьяна гостили у матери Хогарта.

Он сидел в кожаном кресле, закинув ноги на стол, смотрел в окно и размышлял, когда перед домом остановилась машина. Из нее вышли Гомес и несколько коллег в штатском. Среди них был и тот долговязый тип с взъерошенной шевелюрой и очками а-ля Джон Леннон.

Они не теряли ни минуты. Чернила под подписью Хаузера на ордере на обыск еще, наверное, не успели высохнуть, а следователи уже ворвались в дом, как стадо слонов, чтобы перевернуть каждый квадратный сантиметр двухэтажной квартиры.

Если уж они вбили себе в голову, что в камере предварительного заключения сидит тот самый человек, ничто и никто не мог их переубедить. Оставалось лишь ждать, когда вся эта компания появится в практике, чтобы и здесь поставить все вверх дном.

Хогарт убрал ноги со стола и выдвинул ящики. Он знал, что компьютера у брата нет.

Он перерыл письма, фотографии, планы города, канцелярские принадлежности и кассеты с музыкой для релаксации. После долгих поисков нашел две продолговатые черные коробки с заполненными от руки карточками пациентов.

Хогарт вспомнил слова брата. С этой женщиной Курт не стал бы встречаться у себя в практике. Она жила в Альт-Эрлаа. Рядом с современным жилым комплексом стоял мотель. Огромный жилой массив!

Он перелистал около пятисот карточек, задерживаясь только на женских именах. В конце концов отобрал пять: все эти пациентки жили в жилом комплексе Альт-Эрлаа или на соседних улицах. Три отпали сразу – им было за шестьдесят; еще одна, девочка возраста Татьяны с заболеванием суставов, тоже не подходила. Оставалась некая Виктория Бергер, 1969 года рождения, то есть на год моложе Курта.

Номер городского телефона в карточке был зачеркнут так густо, что разобрать его не представлялось возможным. Ниже значился мобильный. Не раздумывая, Хогарт набрал его прямо с аппарата Курта.

В трубке прозвучал женский голос – приятный, с любопытным оттенком:

– Алло.

– Доброе утро, – сказал Хогарт.

На заднем плане слышались радио и шум машин. Вероятно, она ехала в автомобиле.

– Алло? Кто говорит? Это шутка?

В голосе появилась растерянность. Скорее всего, она увидела на дисплее номер Курта и теперь недоумевала, почему слышит незнакомого мужчину.

– Я брат Курта, – объяснил он. – Не знаю, известно ли вам уже, но со вчерашнего полудня Курт находится в предварительном заключении. Его проверяют по делу об убийстве.

Она слушала внимательно и не перебивала. Уже одно то, что она поняла, о каком Курте речь, подтвердило: он дозвонился куда нужно.

– Убийство произошло в ночь на субботу, и я знаю, что тот вечер Курт провел с вами, – продолжил Хогарт. – Я, как и вы, прекрасно понимаю, что он невиновен. Проблема в том, что он не раскрывает свое алиби, и…

– Послушайте! – перебила она. – Мы с мужем едем за покупками. Я не знаю, что вам от меня нужно, и у меня нет времени продолжать этот разговор.

Хогарт уставился в окно. Было чуть больше одиннадцати утра. Какая наглость с его стороны – вот так врываться посреди милого семейного похода по магазинам!

В эту секунду Татьяна пронеслась по улице на своей «Априлии» и, взвизгнув тормозами, остановилась перед домом.

– Вы – единственный шанс Курта на алиби, – сказал Хогарт, стараясь говорить как можно мягче. – Я понимаю, ситуация щекотливая. Но если вы не поговорите с уголовной полицией и не дадите показания, Курт надолго останется в предварительном заключении.

Женщина помолчала. Хогарт почти физически слышал, как у нее за висками бешено крутятся шестеренки. Наверняка она ломала голову, откуда он узнал о ее романе с мануальным терапевтом, и при этом не могла спросить его напрямую. Потом в трубке послышались голоса двух ссорящихся детей, а следом – мужской голос:

– Кто это, дорогая?

– Понятия не имею. Какой-то псих!

– Не кладите трубку! – крикнул Хогарт. – Мы найдем способ…

– Я не могу вам помочь, – перебила она.

После этого в трубке раздались короткие гудки.

Виктория Бергер боролась за свой брак так же, как Курт – за свой. Хогарт никогда не заставит ее заговорить. Он оперся лбом о ладони и закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, когда дверь в практику открылась.

Внутрь влетела взволнованная Татьяна. В одной руке она по-прежнему сжимала связку ключей, в другой – мотокроссовый шлем.

– Мама сказала, что ты здесь, и велела посмотреть, что ты тут делаешь…

Хогарт забарабанил пальцами по столешнице.

– Думаю.

– Полиция сейчас обыскивает нашу квартиру. Ты не можешь что-нибудь сделать?

– Не волнуйся. Что они там найдут? Твой отец не имеет к убийствам никакого отношения. Сама мысль об этом смешна…

Хогарт осекся. Выражение лица Татьяны опровергало его слова. Он резко поднялся с кожаного кресла.

– Что они нашли?

– Я видела, как они достали что-то из шкафа в гостиной, упаковали в пластиковые пакеты и сразу схватились за мобильные. У мамы случился нервный срыв.

– Что они нашли? – повторил Хогарт.

– Я слышала, как они говорили об этом по телефону. Коробку с пятьюдесятью миллиграммами ботокса фирмы «Аллерган», несколько наконечников для дротиков и духовую трубку.

– Черт! – Хогарт смахнул бумаги со стола.

– Как это попало к нам в квартиру? – Голос Татьяны сорвался.