Текст книги "ОТКРОВЕННО. Автобиография"

Автор книги: Андре Агасси

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц)

Мы проводим целый день в Милане, посещая церкви и музеи. Пол-часа стоим перед «Тайной вечерей» Леонардо да Винчи. Мы узнаем о записных книжках Леонардо, где можно найти беглые эскизы человеческих тел, а также футуристические изображения вертолетов и уборных современного вида. Мы оба поражены тем, что в одном человеке может уместиться столько идей. «Главное – вдохновение, – говорю я Фили, – в этом весь секрет».

Открытый чемпионат Италии проходит на кортах с красным грунтовым покрытием – оно сразу показалось мне неестественным. До этого мне приходилось играть лишь на зеленых грунтовых кортах, они считаются довольно быстрыми.

Красный грунт – это горячий клей и расплавленная смола, уложенные поверх зыбучих песков.

– Если уж человек погряз в эту чертову красную глину, то его уже не вытащишь, – жалуюсь я Нику на первой же тренировке.

– Все нормально, – ухмыляется он. – Нужно только привыкнуть. Не будь таким нетерпеливым, не пытайся забить каждый мяч.

Что он имеет в виду? Я проигрываю во втором раунде.

Мы летим в Париж, на Открытый чемпионат Франции. Здесь – тоже красное грунтовое покрытие. Я ухитряюсь выиграть в первом раунде, но вылетаю после второго. Мы с Фили вновь стараемся посмотреть город, узнать что-нибудь для общего развития. Отправляемся в Лувр, его бесчисленные картины и скульптуры ввергают нас в панику. Мы не знаем, куда свернуть, где остановиться, не в силах понять то, что видим. Оглушенные, переходим из зала в зал и вдруг видим картину, которую понимаем даже слишком хорошо. Это полотно эпохи итальянского Возрождения: молодой обнаженный мужчина стоит на вершине скалы. Одной рукой он схватился за голую, надломленную ветку дерева, другой держит женщину и двоих детей. Вокруг его шеи обвил руки старик, возможно, отец, сжимающий сумку с чем-то, похожим на деньги. Под скалой распростерлась бездна, усыпанная телами не сумевших удержаться. Все зависят от силы обнаженного мужчины, от его хватки.

– Чем дольше смотришь, тем, кажется, крепче рука старика сжимает шею этого парня, – говорю я Фили.

Фили кивает. Он смотрит на обнаженного мужчину и тихо говорит:

– Держись, брат.

В ИЮНЕ 1987 ГОДА мы отправляемся на Уимблдон. Я буду играть с французом Анри Леконтом на корте номер два. Его называют «кладбищенским кортом» из-за позорных поражений, которые неоднократно доводилось терпеть на нем самым разным игрокам. Впервые мне предстоит играть на священном для любого теннисиста стадионе, – и с первого же взгляда он мне категорически не нравится. Я, простой необразованный парень из Лас-Вегаса, не люблю все чужеродное, а Лондон для меня чужероден до крайности. Британская пища, автобусы, освященные веками традиции. Как ни странно, даже трава на газоне Уимблдона пахнет не так, как дома.

Чтобы еще больше сбить с толку игроков, официальные лица Уимблдона с удовольствием снобов, облеченных властью, рассказывают участникам, как следует себя вести. Меня же выводят из себя любые правила, особенно – бессмысленные. Почему я должен носить белое? Вообще, почему кого-то волнует, во что я одет?

Я почувствовал себя оскорбленным: почему меня здесь постоянно ограничивают и принуждают? Может быть, я здесь не очень-то нужен? Почему спортсмен должен показывать пропуск, чтобы пройти в раздевалку? Я участвую в этом турнире, но ко мне относятся как к чужаку, даже не давая тренироваться на кортах, где мне предстоит выступать. Приходится тренироваться в помещении, вне стадиона. Попробовать себя на травяном покрытии я впервые смог лишь в начале турнира. И с ужасом обнаружил, что мяч не отскакивает в нужном направлении, да он вообще не отскакивает, черт возьми, потому что эта трава не похожа на траву – скорее, на лед, тщательно залитый вазелином. Я так боялся поскользнуться, что старался двигаться на цыпочках. Оглядываюсь на британских болельщиков: заметили ли они, насколько мне дискомфортно? И тут меня охватывает ужас: болельщики нависают прямо надо мной! Этот корт скроен как кукольный дом. Леконт расправляется со мной, и вот мое имя пополнило список жертв «кладбищенского корта». Обещаю Нику никогда больше сюда не возвращаться. Скорее я вновь обниму своего отца, чем паду в объятья Уимблдона.

Несколько недель спустя все еще в омерзительном настроении я лечу в Вашингтон. На игру с Патриком Кюхненом в первом раунде выхожу совершенно опустошенным. Силы ушли все, без остатка. После утомительных разъездов по Европе я больше ни на что не способен. Переезды, поражения, стрессы выпили из меня все жизненные соки. К тому же день выдался на редкость жаркий, чувствую себя не лучшим образом. Остается лишь покинуть корт, хотя бы мысленно, что я и делаю. Когда за каждым из нас остается по одному сету, отключаюсь от игры. Разум покидает мое тело и отправляется вольно бродить куда-то за пределы стадиона. В третьем сете я исчезаю полностью. Проигрываю 6-0.

Я подхожу к сетке, чтобы пожать руку Кюхнену, он что-то говорит, но я не слышу и даже не вижу его. Он – лишь сгусток энергии в конце туннеля. Я подхватываю сумку и, спотыкаясь, бреду со стадиона. Перехожу через улицу в сторону парка Рок Крик, плетусь между стволов и, убедившись, что вокруг никого, ору деревьям:

– Мне все это дерьмо осточертело! Мне, черт побери, конец! Я выдохся!

Я шагаю куда глаза глядят и выхожу на какую-то поляну, где расположилась группа бездомных. Кто-то сидит на земле, другие спят, растянувшись на бревнах, пара мужчин играет в карты. Они похожи на троллей из детской сказки. Я подхожу к одному из них, настороженно глядящему на меня, открываю сумку и вытаскиваю несколько теннисных ракеток Prince:

– На, парень, хочешь – забирай! Мне это больше не нужно!

Бездомный пока не понимает, что происходит, зато видит, что

наконец-то встретил кого-то более безумного, чем он сам. Его товарищи потянулись в нашу сторону.

– Идите сюда, ребята, скорее! – объявляю я. – Пусть сегодня у нас тридцать восемь градусов в тени, все равно предлагаю превратить этот вечер в рождественский!

Я вываливаю из сумки оставшиеся ракетки, каждая из которых стоит несколько сотен долларов, и швыряю их бродягам:

– Забирайте, все забирайте! Мне это уж точно не понадобится!

После этого, наслаждаясь необычайной легкостью своей спортивной сумки, я отправляюсь в отель, где мы с Фили остановились. Я сижу на кровати, Фили – на другой, как в старые добрые времена.

– С меня довольно! – объявляю я. – Я больше не могу.

Он не пытается спорить. Он понимает. Кто поймет меня лучше него? Мы хотим спланировать дальнейшие шаги. Как сообщить Нику? А отцу? Чем я смогу зарабатывать себе на жизнь?

– Чем бы ты хотел заняться вместо тенниса?

– Не знаю.

Мы идем ужинать, продолжая обсуждать мое будущее, анализируя финансовое положение, – на моем счету осталась пара сотен долларов. Мы шутим: кажется, снова приближается эпоха картошки и чечевичного супа.

В нашем номере на телефонном аппарате мигает лампочка: принято новое сообщение. Организаторы из Северной Каролины сообщают, что один из игроков отказался участвовать в их турнире, интересуются, смогу ли я сыграть. За это гарантируют две тысячи.

Фили считает, что уходить из тенниса хотя бы с деньгами в кармане мне было бы гораздо легче.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Последний турнир. Надо бы достать хоть пару ракеток.

НА ЖЕРЕБЬЕВКЕ мне выпадает играть в первом раунде с парнем по имени Майкл Чанг. Я вырос, регулярно играя с ним. Сражался против него на всех юношеских турнирах и ни разу не уступил. С ним у меня никогда не было проблем. К тому же ему всего пятнадцать – он на два года моложе меня, а ростом едва ли мне до пупка. Для расшатанной психики Андре Агасси подобный матч – то, что доктор прописал. Заведомая победа. Выхожу на корт, улыбаясь.

Хм, а Чанг-то заметно изменился за то время, что мы не виделись. Уровень его игры растет, похоже, с космической скоростью. Он прыгает по корту шустро, как блоха. Мне потребовалось напрячь все силы, чтобы добиться победы. И все-таки я одержал верх. Моя первая победа за много месяцев! Наверное, стоит повременить с уходом хотя бы несколько недель. Сообщаю Фили, что хочу поехать в Страттон-Маунтин, где год назад мне сопутствовал успех. Это будет подходящее место для прощальной гастроли.

Мы летим в Вермонт с двумя знакомыми игроками – Питером Духаном и Келли Эверденом. Келли сообщает, что перед отъездом ему удалось добыть сетку турнира в Страттоне.

– Кто хочет узнать имя своего соперника?

– Я!

– Нет, Андре, лучше бы тебе этого не знать.

– Да ладно! Кто же мне достался?

– Люк Дженсен.

– Черт!

Люк – лучший молодой спортсмен в мире, безоговорочный фаворит турнира. Отворачиваюсь к окну и смотрю на облака. Ну почему я не ушел победителем? Почему не сделал этого после матча с Чангом?

ЛЮК ОДИНАКОВО ХОРОШО подает справа и слева, за что заслужил прозвище Двурукий. На его подаче мяч летит со скоростью 130 километров в час, с какой бы руки он ни бил. Тем не менее сегодня его первая подача уходит в аут, после чего мне удается выиграть и вторую. Победив в трех сетах и продвинувшись дальше в сетке турнира, я, кажется, поражен куда больше, чем Люк.

Следующий мой соперник – Пат Кеш. Он недавно выиграл Уимблдонский турнир – через двенадцать дней после того, как мои надежды похоронил «кладбищенский корт». Кеш – настоящая машина, спортсмен до мозга костей, он прекрасно двигается и столь искусно играет, что, кажется, находится в десяти точках корта одновременно. Однако в самом начале встречи я замечаю, что соперник не силен в подаче крученых мячей, получаю прекрасные, прямо-таки джентльменские пасы прямо на уровне глаз, имея возможность отвечать ударами, которые он не в состоянии парировать. Поскольку у меня нет шансов победить, хочу продемонстрировать достойную игру, чувствую себя свободным и раскрепощенным, и это заставляет Кеша нервничать. Он, кажется, шокирован происходящим. Он пропускает первые подачи, а, поняв, что призрак поражения отступил, я вкладываю все свои силы и умение в то, чтобы отбивать его подачи. Всякий раз, пропуская мой мяч, Кеш сердито смотрит на меня из-за сетки, будто хочет сказать: «Мы так не договаривались! Ты не должен был этого делать!»

В своей самонадеянности он делает глупую ошибку: все больше времени проводит у сетки с озадаченным видом, вместо того чтобы отступить к задней линии и придумать новую стратегию игры. После того как я в очередной раз отлично отбиваю его подачу, он отвечает довольно средненьким ударом с лета, и я вновь выигрываю мяч. Он стоит, уперев руки в бедра, на его лице – обида от жуткой несправедливости происходящего.

– Вот так и смотри, – думаю я. – Продолжай в том же духе!

Ближе к концу игры каждый мяч соперника представляет для меня столь легкую цель – так послушно летит в мою сторону, так легко отбивается, – что это кажется несправедливым. Легко выигрываю каждое очко: хотелось лишь провести игру достойно, но я завершаю ее триумфально! Поразительно, победа за мной: 6-7, 6-7.

Прихожу к выводу: Страттон-Маунтин – моя волшебная гора. Мой анти-Уимблдон. Годом раньше я показал здесь лучшую свою игру, сейчас же демонстрирую уровень вдвое более высокий. Это место завораживает меня, помогает расслабиться. Здесь – настоящая Америка. В отличие от заносчивой британской публики, болельщики в Страттоне узнают меня – или по крайней мере того идеального Андре Агасси, которым я хочу казаться. Они ничего не знают о напряжении последних двенадцати месяцев, о ракетках, подаренных бездомным, о моем предстоящем уходе. А если бы и знали, то не поставили бы это мне в вину. Они приветствовали меня во время матча с Дженсеном, а после того как я выиграл у Кеша, и вовсе считают меня родным. «Этот парень – наш! Он классно играет здесь!» Вдохновленный бурной поддержкой болельщиков, я дохожу до полуфинала, где мне предстоит встретиться с Иваном Лендлом, первой ракеткой мира. Самый важный матч в моей карьере. Отец прилетает на игру из Вегаса.

За час до игры Лендл бродит по раздевалке в одних кроссовках. Глядя на него, голого и такого расслабленного перед матчем, я понимаю, что сейчас произойдет. Поражение, которое увенчает все мои поражения. Я проигрываю в трех раундах. Однако ухожу с корта удовлетворенным: я выиграл второй сет. Целых полчаса давал прикурить первой ракетке мира. С этим можно жить. Я доволен. Но – ровно до тех пор, пока не прочел отзывы Лендла о моей игре в прессе. На расспросы обо мне он лишь фыркал: «Прическа и удар справа!»

9

Я ЗАВЕРШИЛ 1987 ГОД С ТРИУМФОМ, выиграв свой первый профессиональный турнир – это произошло в Бразилии, в Итапарике. Победа оказалась тем более впечатляющей, что за моей игрой наблюдала целая толпа бразильских болельщиков, изначально настроенных весьма враждебно. Но даже после того, как я выиграл у сильнейшего бразильца Луиза Маттара, болельщики, кажется, вовсе не испытывали недовольства. Напротив, меня посвятили в почетные бразильцы. Толпа выбежала на корт и, подняв меня в воздух, начала качать. Многие зрители пришли на стадион прямо с пляжа, и их тела были вымазаны кокосовым маслом, которым вскоре сказался покрыт и я. Женщины в бикини и стрингах покрывали меня поцелуями. Гремела музыка, кое-где начались танцы, кто-то сунул мне в руку бутылку с шампанским, чтобы поливать им толпу. Атмосфера карнавала соответствовала моему собственному победному настроению. Я все-таки сломил судьбу, выиграл пять матчей подряд. «Правда, чтобы выиграть Большой шлем, – подумал я с тревогой, – придется победить в семи».

Мне протягивают чек: девяносто тысяч долларов.

С этим чеком, все еще спрятанным в кармане джинсов, два дня спустя сижу в отцовской гостиной и занимаюсь прикладной психологией.

– Пап, – спрашиваю я. – Как ты думаешь, сколько я заработаю в следующем году?

– Миллионы, разумеется! – смеется отец.

– Хорошо, – отвечаю я. – В таком случае ты наверняка не будешь возражать, если я куплю машину.

Отец хмурится. Шах и мат.

Я знаю, какую машину хочу. Белый «корвет» с полным фаршем. Отец настаивает: они с мамой отправятся в автосалон вместе со мной и убедятся, что продавец меня не надувает. Не могу отказаться. Отец – мой квартирный хозяин и одновременно надсмотрщик. Теперь я редко живу под крышей академии Боллетьери, гораздо чаще обитаю у родителей, а значит, под отцовским контролем. Я путешествую по всему миру, зарабатываю неплохие деньги, понемногу обретаю славу, и все– таки приходится спрашивать у отца разрешения на каждый шаг. Да, это неправильно – но, черт возьми, вся моя жизнь неправильна. Мне всего семнадцать, я не готов жить один, с трудом выношу одиночество даже на теннисном корте. И все-таки я недавно был в Рио и держал в одной руке чек на девяносто тысяч долларов, другой обнимая девушку в стрингах. Я – подросток, который видел слишком много, мужчина– ребенок без собственного счета в банке.

В автомобильном салоне отец бродит туда-сюда вместе с продавцом, их торг все больше становится похожим на ссору. Почему я не удивлен? Всякий раз, когда отец выдвигает новое предложение, продавец отправляется к менеджеру за консультацией. Отец сжимает и разжимает кулаки.

В конечном счете они договариваются о цене. Еще чуть-чуть – и я стану владельцем автомобиля своей мечты. Отец надевает очки, в последний раз проглядывает документы, ведя пальцем по строчкам с цифрами…

– Постойте, что это такое? За что еще пятьдесят баксов?

– Это доплата за оформление документов, – объясняет продавец.

– Эти чертовы бумажки не мне нужны, а вам, вот и платите за них из своего кармана!

Продавца не заботит тон, с которым говорит отец. Но оскорбительные слова уже произнесены. Отец смотрит на продавца так же, как когда-то смотрел на водителя грузовика перед тем, как сбить его с ног. Один лишь вид всех этих машин привел его в прежний дорожный раж.

– Пап, машина стоит тридцать семь тысяч, а ты поднимаешь шум из– за какого-то полтинника!

– Они пытаются надуть тебя, Андре! И меня! Весь мир пытается меня надуть!

Он выскакивает из офиса продавца в главный демонстрационный зал, где за своими компьютерами сидят менеджеры. Он кричит им:

– Думаете, вам тут ничего не грозит? Думаете, вы в безопасности за своим прилавком? Может, осмелитесь выйти сюда, ко мне?

Он сжимает кулаки – готов подраться с пятью мужчинами сразу.

Мама обнимает меня за плечи, предлагает выйти и подождать снаружи. Это – лучшее, что мы можем сделать, считает она.

Мы стоим на тротуаре и видим сквозь огромную витрину автосалона, как отец продолжает изливать свой гнев. Он машет руками и стучит кулаком по столу. Все это похоже на ужасное немое кино. Я напуган и в то же время слегка завидую. Мне бы хотелось обладать хотя бы частицей отцовской ярости. Было бы здорово иметь ее в своем распоряжении во время трудных матчей. Интересно, многого ли я смогу добиться в теннисе, если научусь вот так аккумулировать свой гнев, направляя его на противоположную сторону площадки? Увы, весь свой гнев я направляю исключительно на себя.

– Мам, – спрашиваю я, – как ты все это терпишь столько лет?

– Сама не знаю, – отвечает она. – При всем при том он пока еще не попал в тюрьму и его никто не убил. Нам везет. Будем надеяться, что и сейчас этого снова не случится и все успокоится.

Помимо ярости моего отца, мне бы хотелось иметь хоть частицу материнского терпения.

Мы с Фили возвращаемся в автосалон на следующий день. Продавец, вручая ключи от новенького «корвета», смотрит на меня с жалостью. Он замечает, что я совсем не похож на отца, и хотя в его глазах это, безусловно, комплимент, я чувствую себя несколько обиженным.

По пути домой радость от обладания «корветом» выветривается. Я объясняю Фили, что отныне наши дела пойдут по-другому. Перестраиваясь из ряда в ряд, до упора выжимая педаль газа, говорю:

– Дальше ждать невозможно. Я должен сам распоряжаться своими деньгами. А заодно – и своей дурацкой жизнью.

ДОЛГИЕ МАТЧИ выжимают из меня все силы. А поскольку моя подача оставляет желать лучшего, таких матчей большинство. Не получается зарабатывать легкие очки на собственной подаче, так что с соперниками приходится биться все двенадцать раундов. Мое умение играть растет, а вот тело, напротив, начинает сдавать. Я тощий, даже хрупкий, мои ноги быстро устают, начинают сдавать нервы. Объясняю Нику, что моя физическая форма не позволяет тягаться с лучшими игроками планеты. Тот соглашается: ноги – это все.

Я нахожу в Вегасе тренера – отставного армейского полковника по имени Ленни. Крепкий, как мешок из рогожи, он ругается, как матрос, и хромает, как пират. Походку свою он получил на память о какой-то из давних войн, о чем не любит вспоминать. После часа занятий с Ленни я мечтаю, чтобы меня кто-нибудь пристрелил. Мой наставник ловит кайф, гоняя меня и попутно осыпая отборными ругательствами.

В декабре 1987-го на нашу пустыню неожиданно обрушились холода. Уличные зазывалы надели шапки Санта-Клаусов. Пальмы в гирляндах. Проститутки на Стрипе вышли на работу в сережках с рождественским орнаментом. А я признался Перри, что жду этого нового года с нетерпением: я почувствовал в себе силы, начал постигать теннис.

Выигрываю свой первый турнир 1988 года в Мемфисе. Мяч кажется живым, когда он отлетает от ракетки. Мой удар справа становится все сокрушительнее – бью, будто простреливая соперников. Все они смотрят на меня удивленно, в глазах читается вопрос: «Черт возьми, откуда это взялось?»

Нечто новое вижу и на лицах болельщиков. Их взгляды, просьбы об автографах и приветственные крики вызывают неловкость, но в то же время и тайную радость, как будто сбылось мое заветное желание, запрятанное так далеко, что и сам я не подозревал о его существовании. Я стесняюсь, но внимание подкупает. Меня раздражает, когда фанаты начинают одеваться, как я, но в то же время балдею от этого.

Одеваться, как я в 1988 году, означает носить джинсовые шорты. Это – мой отличительный знак, мой автограф. О них упоминается в каждой статье обо мне. Как ни странно, я не выбирал их – напротив, они выбрали меня. Это произошло в 1987 году в Портленде. Я участвовал в международном турнире, организованном компанией Nike, и представитель фирмы пригласил меня в свой номер люкс, чтобы показать последние модели спортивной одежды. Там уже был Макинрой, который, конечно, получил право первого выбора. Рассматривая вещь за вещью, он взял в руки пару джинсовых шортов и недоуменно спросил:

– Что это за ерунда?

У меня загорелись глаза. «Черт возьми, круто! – подумал я, облизнув губы. – Мак, если ты отказываешься, то, чур, они мои!»

Стоило Макинрою отложить шорты в сторону, как я вцепился в них мертвой хваткой. Теперь надеваю их на каждый матч, и именно такие шорты носят мои многочисленные фанаты. Спортивная пресса готова меня убить. Журналисты пишут, что все это результат моего стремления выделиться. На самом деле, как и в случае с ирокезом, я, наоборот, хочу спрятаться. Они пишут, что я пытаюсь сломать традиции тенниса. В реальности же я лишь делаю все, чтобы теннис не сломал меня. Они называют меня бунтарем, хотя бунтарского духа во мне ничуть не больше, чем в среднестатистическом подростке. Я всего лишь хочу быть собой, но, поскольку не знаю, каков я на самом деле, попытки поиска собственной идентичности выглядят бессистемными, неуклюжими и противоречивыми. Я веду себя как когда-то в академии Боллетьери: отвергаю авторитеты, экспериментирую с имиджем, пытаюсь достучаться до отца, бунтую против отсутствия свободы. Только теперь за этим наблюдает куда более многочисленная аудитория.

Любой мой шаг становится темой для пересудов. Меня называют спасителем американского тенниса, что бы это ни значило. Думаю, это из-за атмосферы моих матчей. Мои фанаты не только носят одежду, как у меня, но и копируют мою прическу. Я вижу ее у мужчин и женщин – честно говоря, на женщинах она смотрится лучше. Подражание льстит мне и в то же время смущает. Не могу поверить, что все эти люди мечтают быть Андре Агасси, ведь даже я не хочу им быть.

Раз за разом стараюсь объяснить это во время интервью, но у меня ничего не получается. Пытаюсь шутить, но мои слова звучат либо из-лишне льстиво, либо, напротив, оскорбительно. Пускаюсь в философские рассуждения, но выходит бессмыслица. Тогда решаю обходиться стандартными ответами и общеизвестными банальностями, озвучивая журналистам лишь то, что они, как мне кажется, хотят от меня услышать. Это лучшее, что я могу сделать. Если я не в состоянии разобраться с мотивами собственных поступков и справиться с собственными бесами, как же я могу рассказать о них журналистам, при этом не сорвав сроки сдачи интервью в печать?

Хуже всего то, что журналисты записывают мои слова, будто они – истина в последней инстанции. «Постойте! – хочу я их попросить. – Не пишите это, я лишь размышляю вслух! Вы спрашиваете меня о том, в чем я не разбираюсь, – обо мне. Позвольте же поразмышлять над ответом, поспорить с самим собой!» Но у них нет времени. Им нужны четкие ответы, черно-белые герои, добро и зло, простые сюжеты на семьсот слов – чтобы затем, не останавливаясь, двигаться к следующей теме. Если бы у меня было время, если бы я лучше понимал себя, объяснил бы журналистам, что лишь пытаюсь выяснить, кто я такой, пока же могу лишь сказать, кем не являюсь. Я – это не то, во что одеваюсь, не то, как я играю. И вообще я – совсем не такой, каким меня представляет публика. Не шоумен, несмотря на то что провел всю жизнь в Лас-Вегасе и люблю яркую одежду. Не enfant terrible, хотя без этого эпитета не обходится ни одна статья об Андре Агасси. (Разве можно обзывать человека словами, которые он сам не в состоянии произнести?) И, ради всего святого, не называйте меня панком или рокером! Я слушаю глупенькую мелодичную музыку вроде Барри Манилоу и Ричарда Маркса.

Я теряю волосы! Вот разгадка индивидуальности, мой секрет, который не могу сообщить журналистам. Я ношу длинную пышную стрижку, чтобы не было заметно, насколько стремительно я лысею. Об этом знают лишь Фили и Перри, оба – мои товарищи по несчастью. Фили недавно летал в Нью-Йорк, чтобы встретиться с владельцем «Мужского клуба причесок» и приобрести пару накладок. Он бросил свои стойки на голове. По телефону брат рассказал мне о потрясающем разнообразии накладок, которые предлагает «Мужской клуб».

– Ты даже не представляешь, сколько их тут, – сообщил он. – Это как салат-бар в Sizzler, только из волос.

Прошу Фили привезти накладку и для меня. Каждый день я нахожу часть своей индивидуальности на подушке, в раковине, в ванне.

«Ты будешь носить парик? – спрашиваю себя. – Играть в нем на турнирах?»

И отвечаю себе: «А что остается делать?»

В ФЕВРАЛЕ 1988 ГОДА в Индиан-Уэллс дохожу до полуфинала, где встречаюсь с немцем Борисом Беккером, самым знаменитым теннисистом мира. Он – счастливый обладатель прекрасной фигуры, копны волос цвета новенького пенни и мускулистых ног толщиной с мою талию. К моменту нашей встречи он в своей лучшей форме, но все же я выигрываю первый сет. Затем проигрываю два сета, включая третий – тяжелый, изматывающий. Уходя с корта, мы недобро косимся друг на друга, как пара быков. Обещаю себе: во время следующей нашей встречи непременно выиграю.

В марте в Ки-Бискейн я встречаюсь с Аароном Киркштейном, старым приятелем по академии Боллетьери. Нас часто сравнивают: и из-за того, что мы оба учились у Ника, и из-за рано развившихся способностей. Легко выигрываю два сета, но потом силы покидают меня. Киркштейн берет верх в следующих двух сетах. В начале пятого сета у меня начинаются судороги. Я по-прежнему в плохой физической форме, не могу выйти на следующий уровень. Я проигрываю.

Отправляюсь на остров Пальме неподалеку от Чарлстона (Южная Каролина), где выигрываю свой третий турнир. Мой восемнадцатый день рождения приходится на разгар соревнований. Директор турнира выкатывает в центр корта торт, все поют. Вообще-то я никогда не любил дни рождения. В моем детстве никто даже не вспоминал о наступлении этого дня. Но сейчас все по-другому – я стал совершеннолетним, об этом не устают повторять со всех сторон. Теперь в глазах закона я взрослый.

А, в задницу закон!

Лечу в Нью-Йорк на турнир чемпионов. Это знаменательная веха для любого спортсмена, ведь именно здесь встречаются на корте сильнейшие теннисисты планеты. Вновь мне приходится столкнуться с Майклом Чангом, который за время, что мы не виделись, успел обзавестись странной привычкой: всякий раз, обыгрывая кого-то, он воздевает руки к небу. Истово благодарит Бога за победу. Меня это раздражает. Мысль о том, что Бог принимает чью-либо сторону в теннисном матче, что он болеет против меня, сидя в ложе Чанга, оскорбительна и нелепа. Я одолеваю Чанга, наслаждаясь каждым своим святотатственным ударом. Затем мщу Киркштейну за недавнее поражение. В финале встречаюсь со Слободаном Живойиновичем, сербом, известным по игре в парном разряде, и обыгрываю его в трех сетах.

Я стал выигрывать чаще. Надо бы радоваться, однако я напряжен и встревожен. Я был доволен этим триумфальным для меня сезоном, проведенным на кортах с твердым покрытием, мне прямо-таки физически хочется продолжать играть на твердых кортах. Но начинается сезон грунта. Со сменой покрытия меняется все: на грунте иной теннис, разум и тело должны приучиться играть по-другому. Вместо того чтобы на скорости носиться из одного края корта в другой, быстро останавливаться и мощно ускоряться, ты должен скользить, наклоняться, танцевать. Натренированные мышцы теперь выступают лишь в качестве группы поддержки, а доминируют мышцы, которые традиционно были на вторых ролях. Это само по себе болезненно, тем более я до сих пор не понимаю, кто я и какой. Необходимость стать другим, грунтовым человеком, добавляет мне разочарования и беспокойства.

Друзья рассказывали: четыре вида покрытий в теннисе – как четыре времени года. Каждое хочет от тебя чего-то нового, дарит подарки и запрашивает за них свою цену. Каждое кардинально меняет виды на будущее, перестраивая твое тело на молекулярном уровне. После трех раундов Открытого чемпионата Италии в мае 1988 года я больше не Андре Агасси. Я вылетел.

Отправляясь на Открытый чемпионат Франции 1988 года, я ожидаю провала. Зайдя в раздевалку Ролан Гаррос, я обнаружил, что здесь уже собрались все великие специалисты по грунтовому покрытию. Подпирают стенку, глядят исподлобья… Ник называет их крысами. Они провели здесь много месяцев, тренируясь и поджидая, пока все остальные закончат сезон на кортах с твердым покрытием и прилетят сюда, в их грунтовую ловушку.

Париж сбивает меня с толку, как и любое новое место, даже, пожалуй, сильнее, чем остальные. Здесь в изобилии те же самые проблемы, что были в Нью-Йорке и Лондоне, но к ним добавляется языковой барьер, да и присутствие собак в ресторанах меня напрягает. Впервые зайдя в настоящее французское кафе на настоящих Елисейских полях, я с изумлением увидел, как одна из этих собак поднимает ногу и щедро орошает ножку соседнего столика.

Ролан Гаррос тоже полон странностей. Это единственный стадион из виденных мной, насквозь пронизанный запахом сигар и трубок. Когда в критический момент матча я выполняю подачу, кольца трубочного дыма вьются вокруг моего носа. Хотелось бы мне найти этого курильщика и объяснить ему кое-что – хотя, с другой стороны, я предпочел бы избежать встречи с ним, потому что не могу – себе даже представить того мохноногого хоббита, который способен сидеть на теннисном матче под открытым небом и курить трубку.

Невзирая на дискомфорт, ухитряюсь разбить трех соперников. Я даже обыгрываю признанного мастера грунтовых покрытий Гильермо Переса-Ролдана в четвертьфинале. В полуфинале мне предстоит играть с Мэтсом Виландером. Он третья ракетка мира, однако, на мой взгляд, Виландер на данный момент непобедим. Когда матч с его участием показывают по ТВ, бросаю все свои дела и прилипаю к экрану. Думаю, это его лучший год. Он уже выиграл Открытый чемпионат Австралии, и здесь, на Ролан Гаррос, считается фаворитом. Умудряюсь сыграть с ним на равных четыре сета, в пятом у меня начинаются сильные судороги. Проигрываю 6-0.

Напоминаю Нику, что собираюсь пропустить Уимблдон. Зачем переключаться на травяные покрытия, тратить столько энергии? Может быть, лучше месяцок отдохнуть, чтобы набраться сил для летнего сезона на кортах с твердым покрытием?

Ник счастлив, что ему не придется ехать в Лондон. Он любит Уимблдон не больше, чем я. Кроме того, он стремится побыстрее вернуться в Штаты, чтобы найти для меня лучшего тренера.

НИК НАНИМАЕТ ДЛЯ МЕНЯ чилийского силача по имени Пат. Я уважаю его: он никогда не заставляет меня делать то, что не готов сделать сам. Однако у Пата есть неприятная привычка брызгать слюной во время разговора, а также наклоняться надо мной, когда я работаю с тяжестями, роняя капли пота мне на лицо. Я уже подумываю о том, чтобы надевать на тренировку с Патом пластиковое пончо.