Текст книги "ОТКРОВЕННО. Автобиография"

Автор книги: Андре Агасси

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)

Не сплю два дня, а когда все-таки засыпаю – то как убитый.

НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ спустя играю против Скотта Дрейпера. Левша, талантливый теннисист, он выступает неплохо, но в прошлом я всегда побеждал его. По идее, у меня не должно возникнуть проблем и сейчас. И все-таки он без труда берет надо мной верх. Сегодня я настолько далек от победы, что начинаю сомневаться: неужели я мог побеждать его? Неужели еще совсем недавно я играл настолько лучше? Скотт превосходит меня в каждом моменте матча.

После игры журналисты спрашивают, все ли со мной в порядке. Они не обвиняют, не придираются. Говорят со мной, как Перри и Брэд: с искренней озабоченностью, пытаясь разобраться, что все-таки происходит.

А вот Брук это совсем не волнует. Теперь я постоянно проигрываю – за исключением тех случаев, когда вообще не являюсь на турнир, – а она лишь повторяет, что рада видеть меня около себя. К тому же, когда я стал играть реже, чем раньше, она заявила, что я гораздо реже впадаю в угрюмое настроение.

Ее безразличие отчасти связано со свадебными приготовлениями, но еще больше – с ее строгим предсвадебным режимом тренировок. Она работает с Джилом, чтобы выглядеть в свадебном платье как можно лучше. Она бегает, поднимает тяжести, растягивается, считает каждую калорию. Для дополнительной мотивации наклеила на дверцу холодильника фото, снабдив его волшебной рамкой в форме сердечка. Она говорит, что на снимке – идеальная женщина с идеальными ногами, именно такими, какие хотела бы иметь Брук.

Я смотрю на фото в изумлении, затем, протянув руку, трогаю рамку.

– Это?..

– Да, – кивает Брук. – Штефи Граф.

В АПРЕЛЕ играю за Кубок Дэвиса, с нетерпением ожидая приступа вдохновения. Я много работаю, много тренируюсь. Наш противник – Нидерланды. Мой личный противник – Сьенг Схалкен, спортсмен ростом метр девяносто пять. По его подаче, однако, можно сделать ошибочный вывод, что он никак не выше метра. Тем не менее он хорошо работает с мячом. К тому же Схалкен, как и я, – агрессор: он предпочитает играть от задней линии, стараясь загнать противника до смерти. Я уверен в себе. Погода удивляет: день солнечный, но ветреный. Голландцы в деревянных ботинках размахивают тюльпанами. Обыгрываю Схалкена в трех утомительных сетах.

Через несколько дней играю с Яном Симеринком по прозвищу Мусорщик. Симеринк – левша, он отлично бьет слета, быстро перемещается под сетку и надежно ее обороняет. Это, однако, единственные комплименты, которые можно сказать о его игре, в целом неумелой и комичной. Пытаясь ударить справа, он постоянно промахивается, а удары слева получаются откровенно слабыми. Его подача ниже всякой критики. Одно слово – Мусорщик. Начинаю матч уверенно, но вскоре обнаруживаю, что слабость моего соперника сама по себе – мощное оружие. Его беспомощные удары все время держат в напряжении. Ты не можешь предугадать его действия, рассчитать время. Через два часа игры у меня гудят ноги, сбивается дыхание, раскалывается голова. К тому же я проигрываю два сета. Еле ухитряюсь победить в матче. Теперь на играх Кубка Дэвиса у меня на 24 победы приходится лишь 4 поражения – рекорд среди американских спортсменов. Пресса превозносит мое достижение, недоумевая, почему я не могу поддерживать тот же уровень и в других играх. Похвалы эти, конечно, весьма условны, но меня они греют.

Увы, Кубок Дэвиса внес свои коррективы в мой график: пришлось пропустить маникюр. Брук дала мне множество указаний, касающихся подготовки к свадьбе, и одним из строжайших ее требований было привести ногти в порядок. Грызть пальцы на нервной почве – одна из давних моих привычек. Но Брук хочет, чтобы, когда она будет надевать на мою руку обручальное кольцо, пальцы выглядели идеально. Я не успеваю закончить маникюр до матча с Мусорщиком, поэтому возвращаюсь к нему после игры. Сижу в кресле напротив маникюрши, глядя, как она колдует над моими кутикулами, и говорю себе, что эта картина куда глупее и пошлее нашей игры с Симеринком.

«Это и есть настоящий мусор», – думаю я.

19 АПРЕЛЯ 1997 Г ОДА мы с Брук вступаем в брак под стрекот лопастей четырех вертолетов: они кружат над нашими головами, под завязку набитые папарацци. Церемония проходит в Монтерее, в маленькой церкви. В помещении стоит невыносимая духота. Я готов отдать все на свете за глоток свежего воздуха, но окна остаются наглухо закрытыми, иначе шум вертолетов помешает таинству.

Я обливаюсь потом не только из-за жары. Главная причина в том, что мое тело и нервы напряжены до предела. Под монотонное бормотание священника пот капает у меня с бровей, подбородка, ушей. Все глядят на меня: гости тоже потеют, но не до такой степени. Мой новый смокинг Dunhill уже насквозь промок. Даже туфли хлюпают при ходьбе. Для церемонии мне подобрали обувь на высокой платформе – еще одно требование Брук. Ее рост метр восемьдесят два, и она не желает возвышаться надо мной на свадебных фотографиях, поэтому на ней старомодные бальные туфли на низком каблуке, я же чувствую себя как на ходулях.

Перед тем как нам выйти из церкви, ее покидает «фальшивая невеста» – подсадная утка, которая должна, изображая Брук, увести за собой папарацци. Впервые услышав об этом плане, я был категорически против. Сейчас, видя, как уезжает наша фальшивая Брук, ловлю себя на мысли, недостойной едва женившегося мужчины: я хочу уехать вместе с ней. Было бы здорово, если бы какой-нибудь подсадной жених мог занять мое место.

Нас ожидает конный экипаж, чтобы доставить на ранчо Стоунпайн, где пройдет торжественный прием. Однако к экипажу мы едем на автомобиле. Я сижу рядом с Брук, уставившись в пол, подавленный внезапным истерическим приступом потливости. Брук говорит, что в этом нет ничего страшного. Она пытается меня утешить, но ничего не выходит. Все идет не так.

Зал, где проходит прием, встречает нас оглушительным шумом. Передо мной плывет карусель знакомых лиц – Фили, Джил, Джей Пи, Брэд, Слим, мои родители. Тут же какие-то знаменитости, с которыми я не знаком и никогда не встречался. Друзья Брук? Друзья ее друзей? Какие– то артисты из «Друзей»? Я ловлю взглядом Перри, добровольно назначившего себя на должность свадебного распорядителя. Вооружившись наушниками с микрофоном, он постоянно остается на связи с фотографами, флористами, официантами. Он кажется таким напряженным и занятым, что его вид заставляет меня нервничать еще сильнее, хотя это едва ли возможно.

В конце вечера мы с Брук уходим в номер для молодоженов, который по моему указанию украшен сотнями свечей. Их слишком много, комната напоминает духовку. Я снова обливаюсь потом. Мы начинаем гасить свечи – и тут срабатывает датчик дыма. Быстро отключаем его и открываем окно. Пока комната проветривается, возвращаемся в ресторан и проводим нашу первую брачную ночь, поедая шоколадный мусс вместе с припозднившимися гостями.

На следующий день торжественно прибываем на пикник для членов семьи и друзей. По желанию Брук мы – в ковбойских шляпах и джинсовых рубашках – приезжаем на празднество на лошадях. Мою зовут Сахарок. Ее печально блестящие глаза напоминают о Пичез. Гости окружают, пытаются втянуть в разговор, поздравляют, хлопают по спине, а мне хочется лишь поскорее сбежать отсюда. Большую часть вечеринки провожу со Скайлером – моим племянником, сыном Риты и Панчо. Вооружившись луком и стрелами, мы азартно стреляем, целясь в ствол дальнего дуба. Натягивая тетиву, я вдруг чувствую резкую боль в запястье.

ПРОПУСКАЮ ОТКРЫТЫЙ ЧЕМПИОНАТ Франции 1997 года. Из всех покрытий грунт наиболее опасен для больной руки. У меня нет никаких шансов продержаться пять сетов против спецов по грунтовым покрытиям, изо всех сил тренировавшихся на кортах этого типа, пока я делал маникюр и разъезжал на Сахарке.

Тем не менее собираюсь на Уимблдон. Брук получила роль в Англии, значит, она сможет отправиться со мной. Сменить обстановку – не такая уж плохая идея. Это будет первая наша поездка в качестве супругов – и, слава Богу, не на остров.

Хотя, если разобраться, Великобритания – тоже остров.

В Лондоне мы прекрасно проводим несколько вечеров: ужины с друзьями, экспериментальный театр, прогулки вдоль Темзы. Звезды обещают мне неплохой турнир. Но, задумавшись, решаю, что лучше было бы прыгнуть в Темзу – привыкнув к безделью, я не могу заставить себя тренироваться.

Сообщаю Брэду и Джилу, что снимаюсь с турнира, потому что чувствую себя в ловушке.

– В какой еще ловушке, черт побери? – вскипает Брэд.

– Я играл в эту игру по множеству причин, и ни одна из них, похоже, не имела отношения ко мне лично, – отвечаю я.

Эти слова вырываются из меня помимо воли, как действия той ночью со Слимом. Но в них, кажется, скрыта истина, которая оказывается настолько важной, что я записываю невзначай сказанную фразу, чтобы затем повторить ее перед репортерами. И перед зеркалом.

Снявшись с турнира, я остаюсь в Лондоне, ожидая, пока у Брук закончатся съемки. Как-то вечером мы в компании ее друзей-актеров отправляемся во всемирно известный ресторан Ivy, который Брук не терпится посетить. В ресторане компания оживленно болтает, лишь я, пристроившись в конце стола, молча налегаю на еду. Я ем, как в послед-ний раз: заказываю пять блюд, а потом запихиваю в себя три порции вязкого пудинга со вкусом ирисок.

Одна из актрис замечает, сколько еды исчезает на моем конце стола. Смотрит на меня с беспокойством:

– Ты всегда так ешь? – спрашивает она.

Я ИГРАЮ В ВАШИНГТОНЕ, мой противник – Флэч. Брэд призывает отомстить ему за прошлогоднее поражение на Уимблдоне, но меня эта идея не вдохновляет. Мстить? Опять? Кажется, мы уже это проходили. Мне жаль, что Брэд, ослепленный своей «бредософией», не в состоянии понять мои чувства. Он что, думает, что он – Брук?

Я, разумеется, проигрываю Флэчу, после чего заявляю Брэду: все, я закрываю лавочку до конца лета.

– На все лето? – недоумевает тот.

– Увидимся осенью.

Брук живет в Лос-Анджелесе, я большую часть времени провожу в Вегасе. Слим тоже там, и мы постоянно закидываемся метамфетаминами. Мне приятно чувствовать себя счастливым, полным энергии, удачно выбравшимся из душной ловушки. Мне нравится вдохновение, пусть и вызванное химией. Я не сплю несколько ночей подряд, наслаждаясь тишиной. Никто не звонит, не шлет факсы, не беспокоит. Можно спокойно бродить по дому, раскладывать по местам выстиранное белье и размышлять.

– Я хочу избавиться от пустоты, – говорю Слиму.

– Да, – отвечает тот. – Понимаю.

Помимо прочих радостей химии, я испытываю откровенное наслаждение от саморазрушения, от сокращения собственной карьеры. Десятилетиями я предавался мазохизму как любитель и вот теперь пытаюсь выйти на серьезный профессиональный уровень.

Физические последствия, однако, чудовищны. После двух суток под наркотой, без минуты сна, я похож на зомби. У меня еще хватает нахальства недоумевать, почему мне так плохо: я же спортсмен! Мое тело должно справляться с такими нагрузками! Вот Слим постоянно под наркотой, а чувствует себя прекрасно.

Между тем Слима невозможно узнать. И дело здесь не только в наркотиках. Его всегда до дрожи пугала перспектива стать отцом, и вот однажды ночью он звонит мне из больницы и сообщает: это все-таки произошло.

– Что именно?

– Она родила. На несколько месяцев раньше срока. Мальчика. Андре, он весит меньше килограмма. Доктора не знают, выживет ли он.

Я лечу в больницу Санрайз, где мы со Слимом когда-то появились на свет с разницей в двадцать четыре часа. Смотрю сквозь стекло на этого ребенка, едва достигающего размера моей ладони. Доктора говорят нам, что он очень слаб. Ему будут вводить антибиотики.

Наутро врачи сообщают: от антибиотиков пришлось отказаться. Лекарство вводили ребенку в ногу, и она воспалилась. Кроме того, он не в состоянии самостоятельно дышать, его надо держать на искусственной вентиляции легких. Это очень рискованно. Врачи считают, что легкие у ребенка недостаточно развиты для того, чтобы использовать аппарат ИВЛ. Но без аппарата мальчик умрет.

Слим молчит.

– Делайте все, что считаете нужным, – говорю я врачам.

Как и боялись медики, через несколько часов у ребенка отказывает одно легкое. Затем второе. Теперь ясно, что легкие ребенка не в состоянии вынести искусственную вентиляцию. Но жить без нее он не сможет. Они не знают, что делать.

Остается единственная надежда – аппаратура, которая может делать ту же работу, что и аппарат ИВЛ, не повреждая легкие. Она пропускает через себя кровь младенца, насыщая ее кислородом. Но ближайший подобный аппарат – в Фениксе.

Я заказываю медицинский самолет. Бригада врачей и медсестер отсоединяет младенца от аппарата ИВЛ и бережно, как хрупкое яйцо, несет на вертолетную площадку. Слим, его подруга и я летим другим самолетом. Медсестра дает нам номер телефона: приземлившись, мы сможем узнать по нему, пережил ли ребенок перелет.

Едва колеса нашего самолета касаются земли, я, сделав глубокий вдох, набираю номер:

– Он?..

– Он жив. Сейчас начнем подключать к аппаратуре.

В госпитале сидим и ждем. Стрелки часов, кажется, замерли. Слим безостановочно курит. Его подруга тихо плачет, невидяще глядя в журнал. Я отлучаюсь на минуту, чтобы позвонить Джилу. Он сообщает, что дела у Касси не очень хороши, она страдает от постоянных болей. Голос Джила в трубке похож на голос Слима.

Возвращаюсь в зал. Появляется врач, стаскивает с лица маску. Я не уверен, что смогу вынести еще одну плохую новость.

Доктор говорит, что ребенка благополучно подключили к аппаратуре. Пока все идет нормально. Все решится в ближайшие шесть месяцев.

Я снимаю для Слима и его подруги дом рядом с госпиталем. Затем лечу обратно в Лос-Анджелес. Наверное, следовало бы поспать во время полета, но я сижу, уставившись в спинку впереди стоящего кресла, и думаю о том, как хрупка наша жизнь. Все решится в ближайшие шесть месяцев. К кому из нас не относится эта пугающая фраза?..

Дома на кухне рассказываю Брук эту грустную, пугающую и чудесную историю. Она поражена – и озадачена.

– Как ты смог принять все это так близко к сердцу? – спрашивает она.

А как я мог не сделать этого?

НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ СПУСТЯ Брэд уговаривает меня ненадолго вернуться к спорту и принять участие в чемпионате АТП [34]34
  Чемпионат Ассоциации теннисистов-профессионалов


[Закрыть]в Цинциннати. Я встречаюсь с бразильцем Густаво Куэртеном. Он разбивает меня наголову за сорок шесть минут. Это мое третье подряд поражение в первом круге. Галликсон [35]35
  Том Галликсон – капитан сборной США по теннису


[Закрыть]объявляет о моем исключении из команды Кубка Дэвиса. Я один из лучших американских игроков за историю этих соревнований, и все же я не обвиняю его. Что тут скажешь?

На Открытый чемпионат США 1997 года приезжаю несеяным – впервые за три года. Хожу повсюду в персиковой рубашке, и в торговых палатках их тут же начинают разбирать, как горячие пирожки. Удивительно: люди все еще хотят одеваться, как я. Интересно, давно ли они смотрели на меня внимательно?

Дохожу до одной шестнадцатой, где встречаюсь с Рафтером, играющим свой лучший сезон. Он добирался до полуфинала Открытого чемпионата Франции, и на текущем турнире Рафтер – мой личный фаворит. Он отлично подает и бьет с лета, чем-то напоминает Сампраса. Однако мне всегда казалось, что наша конкуренция с Рафтером была бы более эстетически совершенной: он постоянен. Пит может отвратительно играть тридцать восемь минут, а затем за одну яркую минуту выиграть сет. Рафтер играет хорошо все время. Его рост – сто восемьдесят восемь сантиметров, у него низко расположенный центр тяжести, поэтому он может маневрировать резко, как спортивное авто. Рафтер один из наиболее сложных соперников на этом турнире: его тяжело обойти, но еще труднее ненавидеть. Он умеет достойно побеждать и достойно проигрывать. Сегодня он побеждает, по-джентльменски жмет мне руку у сетки и улыбается; в его улыбке чувствуется жалость.

ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ДНЕЙ предстоит играть в Штутгарте. Мне бы следовало посидеть тихо, отдохнуть и потренироваться, но вместо этого я еду в Северную Каролину, в маленький городок Маунт-Плезант. Это из-за Брук. Она приятельствует с актером Дэвидом Стрикландом, играющим в ее новом сериале «Неожиданная Сьюзан», а Дэвид едет в Северную Каролину, чтобы отпраздновать день рождения с семьей. Брук решила, что стоит составить ему компанию. По ее мнению, нам не помешает съездить в деревню, подышать свежим воздухом, и я не успеваю придумать причину для отказа.

Маунт-Плезант – забавный типично южный городок. Однако, хотя его название и означает «приятная гора», вокруг не видно ни одной горы, только холмы. Да и приятного здесь немного. Дом Стрикланда – комфортабельный, со старинными деревянными полами, мягкими постелями; он полон теплого, обволакивающего запаха корицы и домашних пирогов. Однако каким-то невероятным образом дом оказался стоящим на самом краю поля для гольфа, которое заканчивается в восемнадцати метрах от задней двери. Поэтому я все время вынужден наблюдать, как кто-нибудь старается загнать мяч в лунку. Хозяйка дома, бабушка Стрикланд, – пышногрудая, с крепкими и румяными, как яблоки, щеками, как будто только что сошла с картинки, изображающей владелицу типичного сельского жилища. Бабуля вечно стоит у плиты, выпекая пироги или помешивая очередную порцию паэльи. Конечно, такую еду не назовешь подходящей для спортсмена, однако я каждый раз съедаю полную тарелку и прошу добавки.

Брук на седьмом небе от счастья. Отчасти я ее понимаю. Дом окружают волнистые холмы, старые деревья, листья которых уже окрасились в девять оттенков оранжевого, и, кроме того, ей нравится Дэвид. У них есть свой язык, состоящий из шуток, понятных лишь им двоим, и добродушных подначек. Время от времени они перевоплощаются в своих персонажей и разыгрывают экспромтом какую– нибудь сцену, после чего хохочут до хрипоты. Потом торопятся объяснить мне, что именно сейчас делали, о чем говорили, стараясь, чтобы я не чувствовал себя брошенным. Но этих слов слишком мало и они всегда опаздывают. Здесь я – пятое колесо в телеге.

Вечером становится прохладнее. Стылый воздух пахнет соснами и землей, навевая на меня грусть. Я стою на заднем дворе, глядя на звезды, думая: что со мной не так? почему этот завораживающий пейзаж не радует меня? Вспоминаю момент, когда мы с Фили много лет назад решили, что мне пора уходить из спорта. Как раз тогда мне позвонили с предложением сыграть здесь, в Северной Каролине. Остальное – уже история. Но до сих пор я спрашиваю себя: а что, если бы?..

Решаю, что мне пора впрягаться в работу. Работа, как всегда, даст ответы на все вопросы. Кроме того, через несколько дней – турнир в Штутгарте. Было бы неплохо победить. Я звоню Брэду, и тот находит для тренировок корт неподалеку, всего в часе езды. Он добывает для меня спарринг-партнера – молодого парня, любителя тенниса, которому нечем заняться, кроме как каждый день стучать со мной по мячам. Ранним туманным утром еду в сторону Голубого хребта на встречу с ним. Я благодарю его за то, что уделил мне время, и слышу в ответ, что благодарить меня следует ему:

– Для меня это честь, мистер Агасси.

Чувствую себя преисполненным добродетели: даже здесь, в этом медвежьем углу, я не забываю о деле. Начинаем тренировку. Мы находимся высоко над уровнем моря, здесь мяч летит в самых непредска-зуемых направлениях, презирая законы гравитации. Совершенно бессмысленное занятие, подобное игре в невесомости.

А затем мой партнер повреждает себе плечо.

Следующие пару дней я провожу, поедая паэлью и отчаянно скучая. Когда мне становится настолько скучно, что, кажется, готов разбить голову о сосну, отправляюсь на курсы гольфа и развлекаюсь, пытаясь попасть в лунку прямо с крыльца.

Наконец, пора уезжать. Я целую на прощание Брук и бабушку Стрикланд и обнаруживаю, что оба поцелуя одинаково бесстрастны. Лечу в Майами, где пересаживаюсь на прямой рейс в Штутгарт. И кого же я вижу перед самой посадкой в самолет? Конечно, Пита! Как обычно. Он выглядит так, как будто весь последний месяц только и делал, что тренировался, а в свободное время лежал на койке в пустой камере, мечтая о победе надо мной. Сампрас кажется отдохнувшим и сконцентрированным, его ничто не способно отвлечь от намеченной цели. До этого я полагал, что наши с Питом различия слишком сильно раздуты прессой. Это казалось чрезвычайно удобной идеей: ведь для болельщиков, для Nike, для тенниса в целом было важно, чтобы мы с Питом оказались полными противоположностями, эдакими теннисными Yankees и Red Sox [36]36
  Легендарные американские бейсбольные команды, вечные противники.


[Закрыть]. Игрок, обладающий лучшей подачей, против того, кто лучше всех отбивает чужие подачи. Застенчивый калифорниец против нахального уроженца Вегаса. Мне это казалось чушью. Или, используя любимое словечко Пита, нонсенсом. Но сейчас, пока мы с ним ведем светскую беседу у выхода на посадку, пропасть между нами вдруг кажется пугающе огромной, словно расстояние между добром и злом. Я часто говорил Брэду, что теннис занимает непропорционально большое место в жизни Пита и чересчур незначительное – в моей. Однако, похоже, у Пита с пропорцией все в порядке. Теннис – его работа, и он выполняет ее вдохновенно и истово, тогда как все мои разговоры о жизни помимо тенниса так и остаются болтовней, удобным способом найти оправдание своим слабостям. Впервые за годы нашего знакомства, за все то время, что я удивляюсь его поступкам, начинаю завидовать его безмятежности. Хотелось бы мне столь же легко обходиться без вдохновения и столь же естественно не испытывать в нем потребности.

В ШТУТГАРТЕ проигрываю Мартину в первом круге. Брэд увозит меня со стадиона. В подобном настроении я его еще не видел. Он смотрит на меня с изумлением, грустью и, подобно Рафтеру, с жалостью. В отеле приглашает к себе в комнату.

Он лезет в мини-бар, извлекает оттуда две бутылки пива, даже не смотрит на этикетки. Его совершенно не смущает, что это немецкое пиво. Уж если Брэд пьет немецкое пиво, не замечая этого и не жалуясь, это неспроста.

На Брэде джинсы и черная водолазка. Он мрачен, суров – и я впервые замечаю, как он постарел.

– Андре, нам нужно принять важное решение, и мы сделаем это, прежде чем выйдем из комнаты.

– В чем дело, Брэд?

– Так не может больше продолжаться. Ты достоин большего. Ты был когда-то гораздо лучше. Пора покончить со всем этим – или начать все заново. Но ты не должен портить себе жизнь, как сейчас.

– Что?..

– Дай мне закончить. Ты еще можешь играть и выигрывать. По крайней мере, я так считаю. У нас есть шанс дождаться хороших времен. Но ты обязан полностью пересмотреть свою игру. Вернуться к истокам. Ты должен отказаться от турниров, перегруппироваться. С самого начала.

Если Брэд заявляет, что мне не надо участвовать в турнирах, это и правда серьезно.

– Вот что, – продолжает он. – Ты должен начать тренироваться так, будто не тренировался многие годы. Из последних сил. Пора привести в порядок тело и разум. Начни с самого низкого уровня. С партнеров, которые и помыслить не могли о том, чтобы когда-нибудь сыграть с тобой. Начни играть с ними.

Он замолкает, делает большой глоток пива. Я молчу. Мы на распутье и, кажется, шли сюда уже много месяцев. Или лет? Смотрю в окно, на автомобили, несущиеся мимо. Я ненавижу теннис больше всего на свете. Хотя… еще больше ненавижу самого себя. «Ну и что, что ты ненавидишь теннис? – говорю себе. – Кого это волнует? В мире миллионы людей, которые ненавидят свою работу, – и все же они выполняют ее, чтобы обеспечить себя. Наверное, можно делать то, что ненавидишь, качественно, с удовольствием? Пожалуйста, кто тебе запретит ненавидеть теннис? Но ты должен уважать его. А заодно и себя».

– Хорошо Брэд, – произношу я. – Я не готов к тому, чтобы все бросить. Я твой. Говори, что делать, – все выполню.

21

МЕНЯЙСЯ.Пора меняться, Андре. Так больше не может продолжаться. Меняйся, меняйся, меняйся. Я говорю себе это слово каждый день по несколько раз, когда мажу маслом тост или чищу зубы. Оно не звучит угрожающе, скорее, наоборот, успокаивает. Мысль о том, что я должен стать совершенно другим, помогает сосредоточиться на главном. В этот раз меня не терзают мучительные сомнения, сопровождавшие раньше любую попытку заняться собственными проблемами. Теперь я не потерплю неудачи. Я не имею на это права: изменюсь сейчас – или никогда. Одна лишь мысль о том, чтобы остаться в своем нынешнем состоянии, быть именно таким Андре Агасси до конца своей жизни, заставляет меня краснеть от стыда.

И все же даже лучшим нашим намерениям, бывает, мешают внешние силы, которые мы сами когда-то вызвали к жизни. Наши решения, особенно неудачные, создают импульсы, а неожиданно сильный импульс бывает дико сложно погасить – об этом знает любой спортсмен. Даже если мы поклялись измениться, сожалеем о допущенных ошибках и стремимся искупить их, силы из прошлого продолжают толкать нас по неверному пути. Именно эти импульсы правят миром. Именно они придерживают нас за локоть: мол, подожди, не спеши, мы же еще здесь не закончили!.. Как любит говорить один мой друг, цитируя какую-то древнегреческую поэму, «вечные боги не так-то легко меняют решенья» [37]37
  Строчка из «Одиссеи» Гомера (пер. В. Вересаева).


[Закрыть].

Через несколько недель после Штутгарта иду по аэропорту Ла Гвардия. Звонит телефон: в трубке слышен грубый мужской голос, в котором, кажется, звучит неодобрение. Голос власти. Он представляется врачом, работающим с АТП ( эти буквы вроде означают «Ассоциация теннисистов-профессионалов», думаю я). В его интонациях мне чудится знак катастрофы – он как будто собрался сообщить о моей смерти. Как выясняется, я недалек от истины. Этот врач проводил анализ моей мочи во время последнего турнира.

– Я должен сообщить вам, – заявляет мой собеседник, – что вы не прошли стандартный тест АТП на наркотики. В предоставленном вами образце мочи обнаружены следовые количества кристаллического метилена.

Я падаю в кресло в зале выдачи багажа, сдергиваю с плеча рюкзак и роняю его на пол.

– Мистер Агасси?

– Да, я слушаю. И что теперь?

– Существует стандартная процедура. Вам следует написать письмо в Ассоциацию, в котором вы признаете свою вину или заявите о своей невиновности.

– Гм.

– Вы знали, что существует вероятность обнаружения наркотика в ваших анализах?

– Да. Да, я знал об этом.

– В этом случае в письме вы должны объяснить, как это получилось.

– И что потом?

– Потом ваше письмо будет рассмотрено на комиссии.

– И?..

– Если вы сознательно употребляли наркотики, то есть, если вас при-знают виновным в этом, вы будете подвергнуты дисциплинарному наказанию.

– Какому именно?

Мой собеседник напоминает, что в теннисе существует три вида проступков, связанных с употреблением химических веществ. Самый серьезный проступок – употребление допинга, это влечет за собой дисквалификацию на два года. Однако, добавляет он, кристаллический метилен явно принадлежит к другой группе – наркотикам, которые употребляют ради удовольствия, к так называемым веществам, изменяющим сознание.

– И что мне за это грозит? – спрашиваю я.

– Дисквалификация на три месяца.

– Что сделать, когда я напишу письмо?

– Я сообщу вам, по какому адресу его направить. Вам есть на чем записать?

Нашариваю в рюкзаке ноутбук. Собеседник сообщает мне точный адрес и индекс, я все тщательно записываю, ошарашенный новостью, но вовсе не собираясь писать письмо.

Доктор произносит еще несколько слов, которые проплывают мимо моего сознания. Поблагодарив его, вешаю трубку. С трудом выбравшись из аэропорта, подзываю такси. Сидя на заднем сиденье, невидяще глядя в грязное окно, произношу в затылок водителю:

– Так много придется менять…

Я еду прямиком в пустой особняк Брук. К счастью, она в Лос– Анджелесе: я никогда не умел скрывать от нее эмоции, пришлось бы сообщить ей все сразу, а сейчас это ни к чему. Падаю на постель и отключаюсь. Проснувшись через час, первым делом думаю, что мне приснился кошмар. Однако через несколько минут осознаю: все это было на самом деле. Телефонный звонок, врач и метамфетамин – реальность.

Мое имя, моя карьера – теперь все это стоит на кону, брошено на игровой стол, за которым никто никогда не выигрывал. Все, чего я достиг, ради чего работал, скоро может обратиться в ничто. Мое недовольство теннисом всегда отчасти было связано с представлением об этой игре как о чем-то бессмысленном. Что ж, теперь все, чего я достиг, и вправду обессмыслится.

И поделом!

Лежу без сна до рассвета, соображая, что делать, к кому обратиться. Пытаюсь представить, каково это – быть публично опозоренным, и не из-за одежды или плохой игры, не из-за рекламного слогана, который кто-то навесил мне на шею, а исключительно из-за собственной глупости. Я стану изгоем. Вечным предупреждением.

Мне плохо, однако следующие несколько дней не поддаюсь панике. Только не сейчас, когда со всех сторон меня обступают другие, куда более серьезные горести, когда страдают многие из тех, кого я люблю.

Врачи собираются вновь оперировать шею маленькой Касси. Теперь очевидно, что первая операция была проведена неудачно. Я организую для нее перелет в Лос-Анджелес, где ей обеспечат лучший уход, однако все то время, что девочка восстанавливается после операции, она вынуждена неподвижно лежать на спине, не покидая больничной кровати, и очень страдает. Не в силах повернуть головы, Касси жалуется, что кожа у нее как будто пылает. Кроме того, у нее в комнате очень жарко, а Касси, как и ее отец, не переносит жары. Я целую девочку в щеку, шепчу ей:

– Не плачь. Мы справимся.

Смотрю на Джила, который, кажется, усыхает на глазах.

В ближайшем магазине покупаю самый мощный кондиционер, и мы с Джилом устанавливаем его в окне палаты, где лежит Касси. Я ставлю переключатель на максимальную мощность и нажимаю кнопку «Старт». Мы с Джилом хлопаем в ладоши, Касси улыбается, когда поток холодного воздуха сдувает челку с ее милого круглого личика.

Следующий мой визит – в магазин игрушек, в секцию, где продают приспособления для плавания. Покупаю резиновую надувную трубу, аккуратно подкладываю ее под Касси, уложив голову по центру, а затем осторожно надуваю. Голова девочки медленно приподнимается, шея при этом остается неподвижной. Взгляд, полный облегчения, радости, благодарности освещает ее лицо, и в этой мужественной маленькой девочке я вижу то, что так давно искал: улыбка, с которой она принимает страдания, моя помощь в облегчении ее участи – именно в этом и кроется первопричина всего. Сколько раз я мог уже понять это! Именно для этого мы здесь – чтобы бороться с болью и, по возможности, облегчать страдания других. Так просто. И так трудно это понять.

Джил смотрит на нас с Касси, и у него на щеках блестят слезы.

Позднее, когда Касси уснула, а Джил клюет носом, устроившись в углу палаты, я сижу на стуле с жесткой спинкой и, раскрыв на коленях блокнот, пишу письмо в Ассоциацию. Письмо это – сплошная ложь, кое– где перемежающаяся крупицами правды.