Текст книги "ОТКРОВЕННО. Автобиография"

Автор книги: Андре Агасси

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц)

– Парень, которому ты проиграл, он же на два года старше тебя, – говорит он. – У тебя есть еще два года, чтобы добиться такого же уровня. Два года – это целая вечность, особенно если как следует постараться. Ты действительно стараешься?

– Да, сэр.

– У тебя еще многое впереди, сынок.

– Но я больше не хочу играть! Я ненавижу теннис.

– Ха-ха-ха! Конечно, ненавидишь. Сейчас. Но там, глубоко внутри, ты вовсе не ненавидишь его.

– Нет, ненавижу!

– Тебе это только кажется.

– Нет, я, правда, ненавижу!

– Ты так говоришь, потому что ты сейчас зол, как черт, это лишь доказывает, что тебе не все равно. Что ты хочешь победить. Ты можешь это использовать – запомни сегодняшний день, и пусть он помогает тебе побеждать. Если не хочешь опять испытать туже боль, что и сегодня, будь готов на все, чтобы избежать этого. Ты готов на все?

Я киваю.

– Прекрасно. Теперь поплачь. Пусть эта боль останется с тобой еще ненадолго. А потом скажи себе: «Ну, все, хватит». И возвращайся к работе.

– Договорились!

Я вытираю слезы рукавом, благодарю Руди, и, когда он уходит, я уже готов к бою. К битве с драконом. Я готов часами бить по мячам. Если бы Руди стоял позади меня и шепотом подбадривал, я бы смог, наверное, победить дракона. Тут неожиданно появляется отец. Он садится за руль, и мы медленно, как головная машина похоронной процессии, выезжаем со стоянки. Напряжение между нами столь велико, что я сворачиваюсь калачиком на заднем сиденье и закрываю глаза. Я хочу выскочить из машины, убежать, найти Руди и упросить его тренировать меня. Или даже усыновить.

Я НЕНАВИЖУ ВСЕ ЮНОШЕСКИЕ ТУРНИРЫ без исключения, но особенно – общенациональные: ставки на них выше, а кроме того, они проходят в других штатах, а это значит – самолеты, мотели, арендованные машины и ресторанная еда. Отец тратит деньги, инвестируя в мое будущее, и, если я проигрываю, часть его инвестиций потрачены впустую. Проигрывая, я обкрадываю весь клан Агасси.

Мне одиннадцать лет, я играю в национальном чемпионате в Техасе, на грунтовом корте. Среди участников юношеских национальных турниров я – один из лучших на грунтовых покрытиях, я никак не могу проиграть, и все же проигрываю в полуфинале. Я даже не попадаю в финал. Теперь мне предстоит играть утешительный матч, определяющий обладателей третьего и четвертого места. И, что еще хуже, в этом матче мне придется сойтись со своим заклятым врагом, Дэвидом Кассом. В рейтинге он стоит сразу после меня, однако во время наших с ним встреч он становится, кажется, совершенно другим игроком. Что бы я ни делал, Касс всегда побеждает, и сегодняшняя игра – не исключение. Проигрываю в трех сетах. Я разбит. Я разочаровал отца. Я ввел семью в расходы. Но я не плачу. Хочу, чтобы Руди гордился мной, и сдерживаю слезы.

Во время церемонии награждения сначала вручают первый приз, затем – второй, потом – третий. После этого организаторы объявляют: в этом году вручается специальная награда – за спортивное мастерство мальчику, показавшему самую интересную игру. Невероятно, но звучит мое имя – может быть, потому, что весь последний час я безостановочно кусал губы. Мне протягивают приз, приглашая подняться и взять его. Последнее, чего я хочу, это получить сейчас специальный приз за спортивное мастерство, – и все же забираю его, благодарю организаторов, и в этот момент что-то меняется во мне. Этот приз действительно классный. И я действительно играл здорово. Я направляюсь в машину, прижимая к себе трофей, отец идет в шаге позади меня. Я не говорю ни слова, молчит и он. Сосредоточенно слушаю, как наши туфли шаркают по цементу. Наконец я нарушаю молчание.

«Мне не нужна эта фигня», – говорю я, думая, что отец ждет именно этих слов. Отец подходит ко мне. Он вырывает кубок у меня из рук и изо всей силы швыряет его о землю. Осколки летят во все стороны. Отец подбирает самый большой кусок и вновь швыряет его о цемент, разбивая на мелкие части. Затем он собирает остатки моего спортивного трофея и швыряет в ближайший мусорный бак. Я молчу. Я знаю, что не надо ничего говорить.

ЛУЧШЕ БЫ Я ИГРАЛ В ФУТБОЛ [18]18
  А. Агасси имеет в виду американский футбол, здесь и дальше.


[Закрыть], а не в теннис. Ненавижу спорт, но, если мне необходимо заниматься чем-то, дабы ублаготворить отца, я бы предпочел футбол. Трижды в неделю в школе я играю в футбольной команде: мне нравится, как ветер треплет волосы, когда я бегаю по полю, нравится бороться за мяч и знать, что, если я не забью, небо не упадет на землю. Судьба отца, семьи и всей планеты не лежит на моих плечах. Если наша команда проиграет, виноваты будут все и никто не станет орать на меня за это. В командных видах спорта, думаю я, можно неплохо устроиться.

Отец не возражает против игры в футбол, считая, что это поможет мне лучше двигаться на корте. Однако как-то я получил травму, потянув ногу в схватке за мяч, и из-за этого был вынужден пропустить дневную тренировку на корте. Отец был недоволен. Он смотрел то на ногу, то мне в глаза, как будто я поранился нарочно. Но травма есть травма: с этим не может поспорить даже отец. И он куда-то ушел.

Через пару минут мама заглянула в расписание и обнаружила, что днем у меня – футбольная тренировка.

– Что будем делать? – спросила она.

– Команда на меня рассчитывает, – ответил я.

– Как ты себя чувствуешь? – вздохнула мама.

– Кажется, я смогу играть.

– Хорошо. Надевай форму.

– Думаешь, папа расстроится?

– Ты же знаешь отца. Он может расстроиться из-за чего угодно.

Она отвезла меня на футбол и оставила там. После небольшой пробежки вдоль поля моя нога чувствовала себя вполне прилично. Просто удивительно. Обхожу защитников, я ловок и дружелюбен, показываю, чтобы мне дали передачу, хохочу вместе с товарищами по команде. Мы вместе, мы стремимся к общей цели. Это очень хорошее чувство, приятное.

И вдруг я замечаю отца. Он в конце автостоянки. Вот он идет к футбольному полю. Вот говорит с тренером. Вот орет на него. Тренер машет мне рукой:

– Агасси! С поля!

Я бегу к ним.

– В машину! – говорит мне отец. – И быстро снимай форму.

Я бегу в машину. На заднем сиденье лежит мой теннисный костюм. Надев его, возвращаюсь к отцу, отдаю ему футбольную форму. Он идет на поле и бросает ее тренеру прямо в грудь.

По пути домой отец заявляет:

– Ты больше не будешь играть в футбол.

Я умоляю дать мне еще один шанс. Я объясняю отцу, что не люблю оставаться в одиночестве на огромном корте. Теннис – очень одинокая игра. Там некуда спрятаться, если что-то идет не так. Нет скамейки запасных, нет боковой линии, нет персонального угла. Ты один, будто голый перед всеми.

В ответ он орет не своим голосом:

– Ты – теннисист! Ты будешь лучшим в мире и заработаешь кучу денег! Таков наш план, и хватит об этом!

Отец непреклонен, он в отчаянии. Ведь он хотел добиться того же поочередно от Риты, Фили и Тами, но у него ничего не вышло. Рита отказалась – категорически. Тами очень скоро перестала делать успехи. У Фили отсутствовал бойцовский дух. Он все время говорит так о Фили – мне, маме, даже самому Фили – прямо в лицо. Фили лишь пожимает плечами, демонстрируя таким образом, что инстинкта убийцы у него и вправду нет.

Но отец говорит Фили гадости:

– Ты прирожденный неудачник!

– Да, я такой, – отвечает Фили самым печальным тоном. Прирожденный неудачник. Я был рожден, чтобы стать неудачником.

– Ты! Ты сочувствуешь противнику! Не хочешь стать самым лучшим!

Фили даже не пытается это отрицать. Он хорошо играет, у него есть талант, но он не стремится к совершенству. А совершенство в нашем доме – это даже не цель. Это – закон. И если вдруг ты не совершенен, ты – неудачник. Прирожденный неудачник.

Отец записал Фили в эту категорию, когда ему было примерно столько же, сколько сейчас мне. Тогда он выступал на национальных юношеских чемпионатах. Он не просто проигрывал, он никогда не реагировал на попытки соперников сжульничать, отчего отец краснел, как рак, и во весь голос выкрикивал ругательства прямо с трибуны.

Фили как моя мать: он долго терпит, но потом все же взрывается. В последний раз это случилось, когда отец перетягивал теннисную ракетку, мама гладила, а брат, растянувшись на кушетке, смотрел телевизор. Отец почему-то стал выговаривать Фили, безжалостно критикуя его выступление на недавнем турнире. И вдруг тоном, которого я ни разу от него не слышал, Фили крикнул:

– Знаешь, почему я не выиграл? Из-за тебя! Потому что ты назвал меня прирожденным неудачником!

Фили задыхался от гнева. Мама расплакалась.

– Хочешь, я с этого момента буду роботом? – спросил брат. – Как тебе идея? Я буду роботом, ничего не буду чувствовать, и тогда я пойду и буду делать все, что ты скажешь!

Отец перестал натягивать струны ракетки. Он выглядел счастливым, почти умиротворенным.

– Ну надо же, – сказал он. – Ты, наконец, понял!

В отличие от Фили, я каждый раз ругаюсь с соперниками. Иногда мне хочется научиться у Фили умению пожимать плечами в ответ на несправедливость. Если противник пытается сжульничать, как Таран– го, кровь тут же бросается мне в лицо. Чаще всего я мщу оппоненту уже на следующей подаче: когда обманщик бьет в центр корта, я объявляю, что мяч упал за линией, и смотрю на него, всем видом давая понять: теперь мы квиты.

Я делаю это не для того, чтобы порадовать отца, но он всякий раз доволен.

«Ты смотришь на жизнь не так, как твой брат, – говорит он. – У тебя есть талант, энергия – и удача. Ты родился с серебряной ложкой во рту».

Он говорит это каждый день: иногда – убежденно, иногда – восхищенно, временами – с завистью. Я бледнею, когда слышу эти слова. Думаю, что мне досталась удача Фили, я, наверное, как-то сумел украсть ее, ведь если я родился с серебряной ложкой во рту, то он, кажется, был рожден неудачником. В двенадцать лет он сломал запястье, упав с велосипеда, и это несчастье стало первым в череде непрекращающихся проблем. Отец был так зол на Фили, что заставлял его выступать в юношеских турнирах, несмотря на сломанную руку. От этого проблема с запястьем у Фили стала хронической, и с мечтами о спортивной карьере пришлось расстаться. Чтобы поберечь поврежденную руку, Фили был вынужден постоянно использовать удар слева с одной руки, что сам он считает отвратительной привычкой, с которой тем не менее не смог расстаться, даже когда рука зажила.

Наблюдая за неудачами Фили, я думаю: дурные привычки и отсутствие удачи – воистину безнадежное сочетание. Я смотрю на брата, когда он приходит домой после тяжелых поражений: на его лице ясно написано, что он чувствует себя последним из бездарных неудачников. Отец же загоняет в него это чувство еще глубже. Фили сидит в углу и казнит себя за неудачу. Это, по крайней мере, похоже на честную битву один на один. Но потом вступает отец, помогая Фили есть поедом самого себя. В ход идут и пощечины, и оскорбления. Кажется, он делает все, чтобы Фили лишился рассудка. В крайнем случае – чтобы возненавидел меня и начал задирать при каждом удобном случае. Вместо этого после каждой порции обид и оскорблений, полученных от отца и себя самого, Фили относится ко мне с еще большей заботой и вниманием. Он хочет, чтобы я избежал его судьбы. Поэтому хоть отец и обзывает его неудачником, я считаю Фили победителем и горжусь, что у меня такой старший брат. Как можно радоваться, что твой старший брат – неудачник? Возможно ли такое? Не глупость ли это? Что ж, это еще одно из моих противоречий.

МЫ С ФИЛИ проводим вместе все свободное время. Он забирает меня из школы на своем скутере, мы едем домой через пустыню, болтая и смеясь над тем, как пронзительно ноет мотор – точь-в-точь как комар. У нас общая спальня в задней части дома – наше убежище от отца и тенниса. Брат очень беспокоится о своих вещах – впрочем, как и я. Он провел посреди комнаты белую линию, которая делила ее пополам, будто теннисный корт: одна половина – моя, другая – Фили. Я сплю в передней половине. Моя кровать – рядом с дверью. Ночью, перед тем как выключить свет, мы совершаем ритуал, без которого я уже чувствую себя неуютно: пристроившись на краю кроватей, мы перешептываемся через нашу пограничную линию. Чаще всего говорит Фили, который на семь лет старше меня. Он раскрывает передо мной душу, повествуя о своих сомнениях и разочарованиях. Рассказывает, каково это – никогда не побеждать, постоянно слышать, что ты – прирожденный неудачник. Он делится мыслью занять у отца денег, чтобы продолжать заниматься теннисом и все-таки попытаться стать профессионалом. Хотя отец, соглашаемся мы оба, отнюдь не тот человек, на чью поддержку хотелось бы рассчитывать.

Однако из всех неудач, выпавших на его долю, самой тяжелой Фили считает проблему с волосами. Андре, говорит он, я лысею. Он сообщает это голосом, каким мог бы рассказать о том, что доктора оставляют ему лишь четыре недели жизни.

Но он не расстанется с шевелюрой без борьбы. Лысина – вот тот противник, с которым Фили дерется со всей яростью отчаяния. Он полагает, что лысеет из-за недостаточного прилива крови к голове, и поэтому каждый раз во время нашей ночной беседы он стоит на голове. Брат опирается головой о матрас и осторожно поднимает ноги вверх, для равновесия опираясь о стену. Я молюсь, чтобы это помогло, прошу Бога о том, чтобы мой братишка Фили, прирожденный неудачник, не потерял хотя бы свою шевелюру. Я лгу Фили, утверждая, что его странный метод лечения определенно помогает. Я люблю брата и готов говорить ему что угодно, если ему от этого станет лучше. Ради брата я сам готов, если понадобится, простоять на голове всю ночь.

После рассказа Фили о бедах наступает мой черед. Я восхищаюсь тем, как он умеет переключаться. Он выслушивает очередную гадость, сказанную отцом, оценивает, насколько глубоко она меня затронула, и выдает тщательно отмеренный кивок. Для мелких проблем – короткий кивок. Для крупных неприятностей – оживленный кивок и нахмуренные брови. Даже стоя вниз головой, Фили умеет столько выразить в одном кивке, сколько другой человек не скажет вам в письме из пяти страниц.

Однажды ночью Фили просит кое-что пообещать ему.

– Конечно, Фили, что угодно.

– Если отец скажет тебе есть таблетки, никогда их не ешь!

– Таблетки?

– Андре, послушай, что я тебе скажу. Это очень важно.

– Да, конечно, Фили, я слушаю.

– В следующий раз, когда ты поедешь на национальный турнир, если отец предложит тебе таблетки, не ешь их.

– Он уже дает мне экседрин, заставляет принимать его перед матчем, потому что в нем полно кофеина.

– Да, я знаю. Но я говорю о других таблетках. Те – тонкие, белые и круглые. Не ешь их. Делай, что хочешь, только не ешь.

– А что, если отец меня заставит? Я же не смогу с ним спорить.

– Да, конечно. Хорошо, дай мне подумать.

Фили закрывает глаза. Я вижу, как кровь приливает к его голове, как его лицо багровеет.

– Я придумал, – наконец говорит он. – Если тебе придется глотать эти таблетки, если он заставит тебя, играй как можно хуже. Нарочно проиграй. А потом скажи ему, что тебя всю игру трясло и ты не мог сконцентрироваться.

– Ладно. А что это за таблетки?

– Это колеса.

– Что?

– Наркотики. Накачивают тебя энергией. Я знаю, он хочет попро-бовать тебе их подсунуть.

– Откуда ты знаешь?

– Он их мне давал.

Действительно, на национальном турнире в Чикаго отец дает мне таблетку. Протяни руку, говорит он. Это тебя поддержит. Выпей.

Он кладет таблетку мне на ладонь. Тоненькую, белую, круглую.

Я глотаю ее. Чувствую себя прекрасно, все как обычно. Но приходится притвориться, что мне не по себе. Противник старше меня, но, хотя он не представляет для меня проблемы, я поддаюсь, изо всех сил тяну время, проигрываю несколько геймов. Я делаю вид, что мне чертовски трудно играть, гораздо труднее, чем на самом деле. Уходя с корта, я говорю отцу, что плохо себя чувствую и, кажется, сейчас упаду в обморок. Он выглядит виноватым.

«Ладно, – говорит он, проводя рукой по лицу, – ничего не получилось. Больше не будем это пробовать».

Когда турнир заканчивается, я звоню Фили и рассказываю о таблетке.

– Черт возьми! – говорит Фили. – Я так и знал!

– Я сделал, как ты мне велел, и у меня все получилось.

В голосе брата я слышу ноты, которые хотел бы слышать в голосе отца. Он гордится мной, но в то же время боится за меня. Вернувшись домой, я крепко обнимаю его, и первую мою ночь дома мы проводим, перешептываясь через белую линию и празднуя одну из наших нечастых побед над отцом.

Через некоторое время вновь играю с противником старше меня и побеждаю. Это тренировочный матч, ничего особенного, и играю я гораздо лучше соперника, – но поддаюсь, теряю очки, делаю вид, что игра для меня складывается гораздо тяжелее, чем на самом деле, – так же, как в Чикаго. Уходя с корта номер семь в Кембриджском клубе – того самого, где я обыграл мистера Брауна, – чувствую себя опустошенным, потому что мой соперник выглядит совершенно потерянно. Я ненавижу проигрывать, но сейчас ненавижу и выигрывать тоже: ведь побежденный противник – Фили. Доказывает ли это чувство опустошенности, что у меня нет бойцовского духа? Печальный, смущенный, я мечтаю найти того парня, Руди, или другого Руди, которого знал до него, и спросить у них, что все это значит.

4

Я УЧАСТВУЮ В ТУРНИРЕ, который проходит в загородном клубе Лас-Вегаса, веду борьбу за право выйти в чемпионат штата. Мой противник – Роди Паркс. Первое, что я замечаю: у этого парня тоже необыкновенный отец. У мистера Паркса на пальце – кольцо с огромной каплей янтаря с застывшим внутри муравьем. Перед матчем я спрашиваю его про кольцо.

– Понимаешь ли, Андре, когда весь мир сгорит в ядерном пожаре, выжить сумеют лишь муравьи. Вот я и хочу, чтобы моя душа переселилась в одного из них.

Роди тринадцать, на два года больше, чем мне. Он крупный для своих лет, с короткой военной стрижкой. Но я могу победить его. Очень быстро отмечаю пробелы и слабые места в его игре. Тем не менее он ухитряется как-то компенсировать их, не дает слабины. И выигрывает первый сет.

Я велю себе забыть об этом, продолжать борьбу. Второй сет за мной.

Теперь я стараюсь, играю умнее, быстрее. Чувствую, что финал близок. Роди мой, он уже готов. Что это вообще за имя такое – Роди? Однако я проигрываю несколько очков, и вот уже мой соперник победно вскидывает руки над головой. Он выиграл третий сет 7-5, и победа в матче – его. Я выглядываю на трибунах отца и вижу: он расстроен. Не зол – расстроен. Я тоже расстроен, но, черт возьми, я еще и очень зол, переполнен отвращением к самому себе. Жаль, что я не муравей, застывший в янтарном кольце мистера Паркса.

Складывая сумку, ругаю себя последними словами. Неожиданно подошедший мальчишка прерывает мои напыщенные тирады:

– Слушай, – говорит он. – Да не переживай ты так. Просто сегодня был не твой лучший матч.

Я поднимаю глаза. Мальчишка немного старше меня и на голову выше. Выражение его лица мне не нравится. В нем есть что-то странное. Нос и рот на нем не симметричны. И, в довершение, он одет в яркую рубашку с изображением человечка, который играет в поло. Да пошел бы он!..

– Ты что за чудо в перьях? – спрашиваю я.

– Перри Роджерс.

Я вновь отворачиваюсь к своей сумке.

Но он, кажется, не понимает намеков. Он продолжает разглагольствовать о том, что сегодня была не самая удачная моя игра, что я гораздо лучше Роди, что в следующий раз я обязательно его побью… и прочие благоглупости. Понимаю, что он просто хочет быть вежливым, – но он несет свою чушь с видом всезнайки, эдакого Бьорна Борга-младшего. Так что я просто игнорирую его. Последнее, что мне сейчас нужно, это утешительная речь, еще более бессмысленная, чем утешительный приз, особенно если ее произносит идиот, на груди у которого играет в поло нарисованный человечек. Закинув сумку на плечо, я говорю ему:

– Ты ни хрена не понимаешь в теннисе!

Потом меня грызет раскаяние. Не стоило быть с ним таким грубым. Тем более, как я выяснил, этот парень играет в теннис и даже участвует в том же самом турнире. Я узнаю и еще кое-что: говорят, он втюрился в мою сестру Тами, и это явно было главной причиной, заставившей его утешать меня. Он просто пытался сблизиться с ней.

Но если я чувствую себя виноватым, то Перри оскорблен до глубины души. Мне советуют быть настороже: среди подростков Лас-Вегаса идет слух, что Перри жаждет мщения. Он рассказывает всем и каждому, что я оскорбил его и при следующей встрече собирается надрать мне задницу.

НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ СПУСТЯ ТАМИ сообщает мне, что ее друзья, все старшие ребята, собираются в кино на фильм ужасов. Не хочу ли я составить компанию?

– А тот парень, Перри, идет?

– Может быть.

– Тогда я пойду.

Я люблю фильмы ужасов. Кроме того, у меня есть план.

Мама отвозит нас в кинотеатр заранее, у нас есть время купить попкорна и лакричных конфет и занять отличные места. Я всегда сижу в самом центре среднего ряда: это лучшие места в зале. Усаживаю Тами слева от себя, оставляя кресло справа свободным. Разумеется, вскоре появляется Перри собственной персоной. Я вскакиваю, машу рукой: «Сюда, Перри! Сюда!»

Перри поворачивается и щурится в нашу сторону. Я вижу, что застал его врасплох своим дружелюбием. Он пытается понять, что происходит, и решить, как реагировать. Наконец улыбается, явно растеряв весь свой гнев. Он идет вниз по проходу, протискивается вдоль нашего ряда и плюхается в кресло рядом со мной.

– Привет, Тами, – говорит он, перегнувшись через меня.

– Привет, Перри.

– Привет, Андре.

– Привет, Перри.

В ту минуту, когда лампы в зале гаснут и по экрану бегут первые кадры, мы обмениваемся быстрыми взглядами.

– Мир?

– Мир!

Фильм называется «Часы посещения». Он о маньяке, который преследует журналистку, проникает в ее дом, убивает служанку, а затем почему-то мажет губы помадой и набрасывается на свою жертву, едва она входит в дом. Журналистке удается вырваться, и она пытается скрыться от маньяка в больничной палате, однако он прорывается и в здание больницы, где разыскивает главную героиню, убивая всех, кто встает на его пути. Чушь ужасная, зато, правда, страшно.

Когда я испуган, я веду себя подобно кошке, брошенной в комнату, полную собак. Застываю, не в силах шевельнуть даже пальцем. А вот Перри, оказывается, парень нервный. Все время, пока напряжение на экране нарастает, он ерзает, дергается, проливает на себя газировку. Всякий раз, когда убийца выскакивает из шкафа, Перри выпрыгивает из своего кресла. Несколько раз я бросаю Тами изумленные взгляды, но не насмехаюсь над Перри. Я даже не упоминаю о происшедшем, когда в зале зажигают свет. Не хочу нарушать хрупкий мир, установившийся между нами.

МЫ ВЫВАЛИВАЕМСЯ ИЗ КИНОТЕАТРА и решаем, что кока-колы, попкорна и лакричных конфет было явно недостаточно. Мы идем на другую сторону улицы, в кафе Winchell's, где покупаем французские пончики. Перри берет с шоколадом, я – с разноцветной обсыпкой. Мы жуем, пристроившись у стойки, и болтаем. Перри любит поговорить, вещает не хуже адвоката, выступающего перед Верховным судом. Наконец, прервав пятнадцатиминутную историю, он обращается к парню за стойкой:

– Вы работаете круглосуточно?

– Да, – отвечает тот.

– Семь дней в неделю?

– Да.

– Триста шестьдесят пять дней в году?

– Угу.

– Тогда зачем вам замок на входной двери?

Мы все поворачиваемся и смотрим. Классный вопрос, ничего не скажешь! Я так хохочу, что выплевываю пончик. Разноцветная обсыпка летит изо рта, как конфетти. Это, наверное, самая смешная шутка всех времен. И уж, конечно, самая смешная из тех, что когда-либо звучали в Winchell's. Даже парень за прилавком улыбается и признает:

– Это сложный вопрос, дружище!

– В жизни всегда так, – говорит Перри. – Замки в круглосуточных кафе и прочие вещи, которые невозможно объяснить.

– Ты прав.

Был уверен, что только я замечаю подобные вещи. И вот, оказывается, другой парень не только замечает, но и указывает на них другим. Когда мама приезжает за нами с Тами, мне жаль прощаться с Перри, моим новым другом. Даже его рубашка с игроком в поло меня уже не так раздражает.

Я СПРАШИВАЮ ОТЦА, можно ли мне переночевать у Перри.

Ни в коем случае, отвечает он.

Он ничего не знает о семье Перри. И не доверяет чужакам. Мой отец с подозрением относится ко всем, но особенно – к родителям наших друзей. Я не пытаюсь выяснить причины и не трачу времени на споры. Вместо этого приглашаю Перри переночевать у нас.

Перри до крайности приветлив с моими родителями и дружелюбен с остальной родней, особенно с Тами, хотя она вежливо отвергает его ухаживания. Я предлагаю ему устроить экскурсию по дому, и он охотно соглашается. Показываю ему нашу с Фили комнату, и он хохочет над белой полосой посредине. Привожу его на корт, и он отбивает несколько мячей, посланных драконом. Рассказываю, как ненавижу дракона, как в детстве считал его живым, дышащим существом. Кажется, он мне сочувствует. Он видел много фильмов ужасов, поэтому знает: монстры могут иметь самые разные формы и размеры.

Поскольку Перри, как и я, любитель ужастиков, я приготовил ему сюрприз – добыл кассету с «Изгоняющим дьявола». Помня, как он дрожал от страха, когда мы смотрели «Часы посещения», я сгорал от любопытства: какой будет его реакция на настоящий классический фильм ужасов? Когда все в доме ложатся спать, мы ставим кассету в магнитофон. Я дергаюсь всякий раз, когда Линда Блэр поворачивает голову, – но Перри даже ни разу не сдвинулся с места! «Часы посещений» страшно напугали его, а «Изгоняющий дьявола» – оставил равнодушным? Да, думаю я, этот парень – оригинал.

Потом мы сидим, пьем газировку и болтаем. Перри соглашается: мой отец ужаснее, чем любая голливудская страшилка, но его собственный отец – вдвое хуже. Страшный человек, тиран и настоящий нарцисс. Последнее слово в применении к человеку я слышу впервые. Перри объясняет, что нарцисс – это тот, кто думает только о себе. Кроме того, отец Перри считает ребенка своей личной собственностью. У папаши есть представление о том, как устроить жизнь сына, и мнение самого сына его совершенно не волнует.

Как же это знакомо!

Мы с Перри соглашаемся: жизнь была бы в миллион раз лучше, если бы наши отцы были такими же, как у других детей. Перри утверждает, что отец не любит его. Я же никогда не сомневался в любви своего отца, мне лишь хотелось, чтобы в ней было больше мягкости и заботы и меньше гнева. Честно говоря, иногда я даже мечтал, чтобы отец любил меня поменьше. Быть может, тогда он бы не стал так давить на меня и позволил самому выбирать, что для меня лучше? Я жалуюсь на то, что у меня нет выбора, мне не дают самостоятельно решать, кто я такой и чем заниматься, и это сводит меня с ума. Поэтому я всегда очень долго, неотвязно размышляю над любым выбором, который мне все-таки доводится делать, – будь то выбор одежды, еды или друзей.

Перри кивает. Он понимает.

Я счастлив, что в моей жизни появился Перри – друг, с которым я могу поделиться самыми сокровенными мыслями, рассказать, какими бессмысленными запретами полна моя жизнь. Я объясняю ему, каково это – играть в теннис, одновременно ненавидя его. Ненавидеть школу, и при этом любить книжки. Любить своего брата Фили, хоть он и неудачник. Перри слушает терпеливо, как Фили, но более участливо. Он отвечает мне, слушает и кивает в неизменной последовательности. Анализирует, шутит, помогая мне строить планы, как изменить мою жизнь к лучшему. Когда я рассказываю Перри о своих бедах, они кажутся дурацкими и запутанными, но он всегда умеет распутать их, подчинить логике, после чего они уже видятся вполне разрешимыми. Я чувствую себя так, будто много лет был изгнанником на необитаемом острове, от безысходности беседовавшим с пальмами, – и вот рядом со мной оказалась еще одна жертва кораблекрушения, глубокий, чуткий собеседник, чья душа созвучна моей, – пусть он и носит рубашку с дурацким игроком в поло.

Перри поведал мне тайну своего несимметричного лица. Оказывается, он родился с расщепленным небом – «волчьей пастью». Из-за этого, признался Перри, он стал болезненно застенчивым, особенно с девочками. Ему уже сделали несколько операций, будет еще одна. Я ответил, что это не очень-то заметно. В глазах Перри стояли слезы. Он тихо бормотал, что отец все время стыдит его.

О чем бы мы ни начинали говорить, мы очень скоро переходим на обсуждение наших отцов, а затем – на наше будущее. Рассуждаем о том, какими мужчинами станем, избавившись от отцовской опеки. Обещаем друг другу, что будем другими – не такими, как наши папаши, и как все остальные мужчины, которых мы встречали, и даже те, которых мы видели в кино. Мы клянемся никогда не употреблять наркотики и алкоголь. А когда разбогатеем, сделать все возможное, чтобы спасти мир. Мы пожимаем друг другу руки в знак тайного обета.

Перри придется немало потрудиться, чтобы стать богатым. У него никогда нет и десяти центов, все наши развлечения оплачиваю я. Нельзя сказать, что у меня много денег: мне дают скромную сумму на карманные расходы, плюс кое-что я выручаю, играя в теннис на деньги с постояльцами отелей-казино. Меня эта ситуация не тревожит: все мое принадлежит и Перри тоже, ведь он – мой новый лучший друг. Отец каждый день дает мне пять долларов на еду, и половину из них я трачу на Перри.

Мы ежедневно встречаемся в Кембриджском клубе. Послонявшись без дела и немного покидав мяч через сетку, отправляемся перекусить. Удираем через заднюю дверь, перемахиваем через забор и бежим через пустую стоянку в 7Eleven [19]19
  7Eleven – сеть маленьких продовольственных магазинов с кафетериями.


[Закрыть], где играем в видеоигры и поедаем сладкие сэндвичи, пока не настанет время идти домой.

Сладкие сэндвичи с мороженым открыл Перри. Ванильное мороженое, упакованное между двумя толстыми пластами шоколадного печенья – лучшая еда в мире, по мнению Перри, который их просто обожает – даже больше, чем разговоры. Он может целый час разглагольствовать о том, какая классная штука – сладкие сэндвичи; и если что-то может заставить его в такой момент замолчать – это, собственно, сэндвич. Я покупаю их для Перри дюжинами и сочувствую ему, когда денег нет: это не дает ему наесться до отвала.

Однажды мы, как всегда, сидим в 7Eleven, и вдруг Перри перестает жевать свой сэндвич и смотрит на настенные часы.

– Черт, – говорит он. – Пора возвращаться в клуб, сегодня мама должна заехать за мной пораньше.

– Твоя мама?

– Ага. Она велела мне собраться и ждать ее у входа.

Мы изо всех сил мчимся через пустую стоянку.

– Скорее, вот она! – кричит Перри.

Я оглядываюсь и вижу, что в сторону клуба двигаются две машины: «фольксваген-жук» и «роллс-ройс» с откидным верхом. Я вижу, как «фольксваген» проезжает мимо и оборачиваюсь к Перри:

– Расслабься, у нас еще есть время. Она, должно быть, пропустила поворот.

– Нет, – выдыхает Перри. – Давай скорее!

Он будто включает пятую передачу и рвет следом за «роллс-ройсом».