Текст книги "ОТКРОВЕННО. Автобиография"

Автор книги: Андре Агасси

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)

УТРОМ, ПЕРЕД ЗАВТРАКОМ, ко мне вновь заходит Габриэль:

– В офис. Бегом!

Ник сидит в кресле. Панда разлеглась в углу, прислонившись к стене и уставившись в пространство. Ник смотрит на нее, затем – на меня. Он произносит:

– Ты не разговариваешь со мной. Красишь физиономию. Играешь в джинсах на турнире. Заставляешь меня пригласить на турнир твоего приятеля Перри, хотя он не только не умеет играть в теннис – он не в состоянии одновременно идти и жевать жвачку. И эта твоя прическа… лучше уж нам не начинать о ней разговор. И вот теперь ты отдаешь мне вещь, о которой я просил, – но для этого ты вламываешься в мой офис среди ночи и усаживаешь ее на мой стул. Как ты смог попасть в офис? Парень, да что у тебя за проблемы?

– Рассказать о моих проблемах?

Даже Ник поражен звуком моего голоса.

– Вы , черт возьми, вы – моя проблема! – ору я. – Если этого еще не поняли, значит, вы на самом деле такой дурак, каким кажетесь! Хотя бы немного представляете, каково мне здесь? Каково это – жить в трех тысячах милях от дома, в этой тюрьме, вставать каждый день в половине седьмого утра, за тридцать минут съедать паршивый завтрак, тащиться на убитом автобусе, торчать четыре часа в этой идиотской школе, затем тащиться обратно, чтобы опять за полчаса съесть еще одну порцию дерьма – и валить на корт, день за днем, день за днем? Вы это понимаете? Понимаете, что единственное удовольствие, которого я жду всю неделю, – это возможность пойти пошататься по местному торговому центру в субботу вечером, но и этой радости меня лишили? И ее вы забрали! Ваша ублюдочная школа – ад, и я хочу сжечь ее к черту!

Глаза у Ника стали больше, чем у панды. Но он не разгневан. И даже не расстроен. Кажется, он даже польщен, поскольку я, наконец, заговорил с ним на понятном ему языке. Он напоминает мне Аль Пачино в «Лице со шрамом» – ту сцену, где женщина кричит ему: «Не твое собачье дело, с кем, где, когда и зачем я трахаюсь!» – а он отвечает: «Наконец-то ты разговариваешь со мной, детка».

Похоже, Нику нравятся разговоры на повышенных тонах.

– Хорошо, я тебя понял, – говорит он. – Чего же ты хочешь?

У меня в ушах звучит голос Перри.

– Я не хочу больше ходить в школу, – заявляю я. – Собираюсь учиться заочно и все время тратить на совершенствование своей игры. Мне нужна ваша помощь, а не вся эта чушь, которой вы меня пичкаете. Нужны приглашения на турниры, особые условия участия в соревнованиях. Хочу стать профессионалом.

Разумеется, я хочу вовсе не этого. Это то, чего я хочу по мнению Перри. Но это лучше, чем все, что я сам мог бы потребовать. Даже сейчас эти просьбы вызывают во мне двойственное чувство. Однако Ник смотрит на Габриэля, Габриэль – на Ника, а панда глазеет на нас всех.

– Я подумаю, – бросает мне Ник.

Через несколько часов после того, как Перри улетел в Вегас, Ник сообщил мне через Габриэля: я буду участвовать в большом турнире в Ла-Квинта без предварительной квалификации. Потом он отправит меня на следующий сателлитный турнир, который будет проходить во Флориде. Кроме того, я могу считать себя свободным от Брадентонской академии. Ник организует для меня какую-нибудь заочную программу обучения, как только у него дойдут до этого руки.

Габриэль ухмыльнулся:

– Парень, ты победил.

… Смотрю, как все наши ребята загружаются в автобус, как он стартует в сторону Брадентонской академии, громыхая и отплевываясь черным дымом. Я сижу на скамейке, нежась в лучах солнца, и говорю про себя: «Мне четырнадцать лет и больше никогда не придется ходить в школу». Отныне каждое утро для меня станет Рождеством, помноженным на первый день летних каникул. Улыбка расползается по лицу – первая за много месяцев. Больше не будет ручек, учебников, мерзких учительских взглядов. Ты свободен, Андре. Тебе больше никогда не придется учиться.

7

Я ВДЕВАЮ В УШИ НАУШНИКИ и отправляюсь на корт с твердым покрытием. Это утро – мое. Мое! И я проведу его, колотя по мячам. Буду бить сильнее, еще сильнее. Стучу по мячам два часа, вкладывая вновь обретенную свободу в каждое движение. Мячи градом отлетают от ракетки. Подошедший Ник покачивает головой:

– Сочувствую твоему следующему противнику!

Тем временем в Вегасе мама начинает заочно учиться за меня. Самое первое ее письмо адресовано мне: в нем сообщается, что ее сын может отказаться поступать в колледж, но он обязан окончить школу. В ответ я благодарю ее за ту самоотверженность, с которой она делает за меня домашние задания и пишет контрольные работы. Но, добавляю я, когда она получит аттестат, может оставить его себе.

В марте 1985 года я лечу в Лос-Анджелес в гости к Фили. Он живет в гостевом домике у знакомых, подрабатывает, давая уроки тенниса, и решает, чем бы заняться в жизни. Фили помогает мне готовиться к турниру в Ла-Квинта, одному из крупнейших в этом году. Гостевой домик – крошечный, меньше, чем наша спальня в Вегасе, меньше когда-то арендованного фургона, но нам это не мешает. Мы счастливы вновь быть вместе и полны надежд по поводу моего будущего. Нас беспокоит одна проблема – отсутствие денег. Мы живем на чечевичной похлебке и печеной картошке. Трижды в день запекаем пару картофелин и варим котелок чечевичной похлебки, затем заливаем картошку супом – и получаем завтрак, обед или ужин, в зависимости от времени суток. Это питательное блюдо стоит восемьдесят девять центов и помогает спастись от голода на целых три часа.

ЗА ДЕНЬ ДО ТУРНИРА мы с Фили катим в его побитом жизнью рыдване в сторону Ла-Квинта. Машина извергает огромные клубы черного дыма, нам кажется, что мы движемся в центре небольшого самоходного тайфуна.

– Может, нам запечь картошку в выхлопной трубе? – спрашиваю я Фили.

Первая наша остановка – у бакалейного магазина. Однако стоило взглянуть на мешки с картошкой, как я почувствовал желудочные спазмы. Нет, еще одной картофелины я не вынесу. Прохаживаюсь по магазину, и в отделе замороженных продуктов мой взгляд падает на соблазнительнейший пакет. Сэндвичи с мороженым и печеньем Oreo. Я двигаюсь к ним походкой лунатика. Схватив вожделенную коробку, подхожу к кассе, около которой уже стоит брат, и кладу сэндвичи перед ним на движущуюся ленту у кассы.

Фили смотрит на коробку, затем на меня:

– Мы не можем себе это позволить.

– Я лучше съем это вместо картошки.

Брат берет коробку, смотрит на ценник, издает удивленный свист:

– Андре, это стоит, как десять картофелин. Мы не можем…

– Я знаю. Черт с ним.

Несу коробку обратно в отдел замороженных продуктов. «Ненавижу Фили, – думаю я. – Нет, я люблю Фили. Но ненавижу картошку».

Одурманенный голодом, я выхожу на корты в Ла-Квинта и обыгрываю Бродерика Дайка в первом раунде, 6-4, 6-4. Во втором раунде я побеждаю Рилла Бакстера, 6-2, 6-1. В третьем раунде обыгрываю Рассела Симпсона, 6-3, 6-3. Затем побеждаю в первом раунде основной сетки, выиграв у Джона Остина, 6-4, 6-1. Проиграв подачу, я все же сумел переломить ход матча. Мне пятнадцать лет, а я обыгрываю взрослых игроков, разбиваю их наголову, прокладывая себе путь наверх в мировой классификации. Где бы я ни появился, на меня то и дело показывают пальцами и перешептываются: «Это тот самый мальчик, о котором я говорил… Чудо-ребенок!» Это – лучшие слова обо мне, которые я когда– либо слышал.

За выход во второй раунд на турнире в Ла-Квинта полагается вознаграждение – две тысячи шестьсот долларов. Но я – любитель, так что денег мне не дают. Зато Фили выясняет, что организаторы турнира возмещают игрокам расходы, связанные с участием в соревнованиях. Мы сидим в нашем драндулете и составляем список воображаемых расходов, включая перелет первым классом из Лас-Вегаса, номер в пятизвездочном отеле и обильные трапезы в ресторанах. Мы считаем себя ловкачами, потому что сумма наших придуманных расходов зашкаливает за две тысячи шестьсот долларов.

У нас с Фили хватает наглости запросить эту сумму, ведь мы из Вегаса. Наше детство прошло возле казино. Мы считаем себя прирожденными ловкачами, умеющими играть по-крупному. Мы, и правда, научились удваивать ставки раньше, чем проситься на горшок. Не так давно я и Фили, проходя через игровой зал в Cesar Palace, остановились у «однорукого бандита», названивавшего мелодию популярной песенки времен Великой депрессии «We're in the money»– Песню мы впервые услышали от отца, поэтому решили, что это – знак. Нам, разумеется, не пришло в голову, что игровой автомат наигрывает одну и ту же мелодию весь день напролет. Мы подошли к ближайшему столу для игры в «блэк джек» – и выиграли. И вот теперь с тем же нахальством, замешанным на наивности, я понес составленный нами список расходов в офис директора турнира Чарли Пассарела. Фили остался ждать в машине.

Чарли – бывший спортсмен. В 1969 году он сыграл с Панчо Гонсалесом самый длинный матч в истории тенниса между мужчинами в одиночном разряде. Сейчас Панчо – мой шурин: он недавно женился на Рите. Это – еще одно свидетельство того, что деньги на сей раз не пройдут мимо нас с Фили. А вот и самый верный знак: один из старых друзей Чарли – Алан Кинг, организатор того самого турнира в Вегасе, где я увидел Цезаря, Клеопатру и тачку, полную серебряных долларов. Именно там я был мальчиком, подающим мячи, впервые ступил на профессиональный корт хоть и в скромной роли, но все же с полным на то правом. Знаки, знаки, кругом сплошные знаки. Я кладу список на стол Чарли и скромно отступаю назад.

– Н-да, – хмыкает Чарли, читая список. – Очень интересно.

– Простите?

– Редко приходится видеть столь тщательно составленный список расходов.

Я чувствую, что краснею.

– Ваши расходы, Андре, практически равны той сумме, которую вы получили бы, будь вы профессионалом.

Чарли смотрит на меня поверх очков. Я чувствую, как сердце сжимается до размеров горошины. Мне непреодолимо хочется сбежать. Представляю, как мы с Фили будем жить в гостевом домике до конца наших дней. Но тут Чарли, сдерживая улыбку, лезет в сейф и достает оттуда стопку купюр.

– Тут две тысячи, парень. И не приставай ко мне насчет остальных шести сотен.

– Спасибо, сэр! Огромное спасибо!

Я выскакиваю из здания и ныряю в машину, где меня ждет Фили. Он так бьет по газам, будто мы только что ограбили Первый банк Ла– Квинта. Я отсчитываю тысячу и бросаю брату.

– Твоя часть.

– Что? Нет! Тебе пришлось много потрудиться ради этого, братишка.

– Не глупи. Нам обоим пришлось потрудиться. Я бы не смог этого сделать без тебя. Мы в одной лодке, брат.

В этот момент мы оба вспоминаем то утро, когда я, проснувшись, увидел 300 долларов, лежащие у меня на груди. Мы вспоминаем ночи, когда мы сидели каждый на своей половине комнаты, разлинованной под корт, болтая обо всем на свете. Не отрываясь от дороги, Фили наклоняется и обнимает меня. Затем мы обсуждаем, куда бы пойти поужинать. От перечисления названий местных ресторанов рты у нас наполняются слюной. В конце концов мы приходим к заключению, что сегодня – исключительный случай, такой бывает один раз в жизни, а значит, нам требуется нечто воистину особенное.

Стейк-хаус Sizzler.

– Я уже чувствую вкус их фирменного стейка, – мечтательно произносит Фили.

– А я не буду мучиться с ожиданием заказа. Лучше пойду опустошу салат-бар. У них там есть специальное предложение: креветки – ешь, сколько сможешь!

– Думаю, сегодня они пожалеют, что им пришла в голову такая идея!

– Ты знал, брателло!

Мы закатываем впечатляющий ужин в Sizzler, опустошая тарелки до последней крошки. Потом мы садимся и разглядываем оставшиеся деньги. Тщательно раскладываем купюры, складываем в стопку, поглаживаем, шутим про нашего нового приятеля – Бенджамина Франклина. Мы настолько опьянели от калорий, что добываем паровой утюг и аккуратно проглаживаем каждую бумажку, тщательно разглаживая морщинки на лице старины Бена.

8

Я ВСЕ ТАК ЖЕ ЖИВУ И ТРЕНИРУЮСЬ в академии Боллетьери. Ник – мой тренер и попутчик в путешествиях, хотя он сам говорит, что работает моим рупором. На самом деле он уже стал моим другом. Наше временное перемирие неожиданно переросло в удивительно гармоничные деловые отношения. Ник уважает меня за то, что я сумел противостоять ему, а я его – за верность своему слову. Мы вместе истово работаем, чтобы достичь поставленной цели – завоевать теннисный мир. Я не жду многого от Ника в том, что касается схем игры и прочих профессиональных умений: от него мне нужно сотрудничество, а не знания. Он же ожидает от меня побед, о которых протрубит пресса, что, разумеется, пойдет на пользу академии. Я не плачу ему зарплату: у меня нет на это денег. Но он догадывается, что, когда я стану профессионалом, он может рассчитывать на бонусы из моих заработков. По его мнению, этого более чем достаточно.

Ранняя весна 1986 года. Я мотаюсь по всей Флориде, играя в серии сателлитных турниров. Киссими, Майами, Сарасота, Тампа. После года тяжелой работы, практически целиком проведенного на корте, я играю прекрасно, добираясь до пятого турнира, собравшего лучших игроков по итогам серии. И хотя, дойдя до финала, в нем я терплю поражение, все же как финалист получаю чек на тысячу сто долларов.

Я очень хочу его взять. Нам с Фили, разумеется, пригодятся эти деньги. Останавливает меня лишь одно: взяв этот чек, я стану профессиональным теннисистом – навсегда, и пути назад не будет.

Звоню отцу в Лас-Вегас и спрашиваю, что мне делать.

– Ты о чем? – искренне удивляется отец. – Давай, бери деньги!

– Если я возьму деньги, я больше ничего не смогу изменить. Я стану профессионалом.

– И что с того?

– Пап, если я обналичу этот чек, пути назад не будет.

Он как будто не слышит, о чем я говорю:

– Ты бросил школу! У тебя восемь классов образования! Чего же ты хочешь? Чем еще желаешь заняться? Стать врачом?

Я все понимаю. Но меня раздражает то, как он это преподносит.

Сообщаю директору турнира, что беру деньги. В тот момент, когда эти слова слетают с моих губ, я чувствую, как вокруг меня рушатся многочисленные возможности. Не знаю, какие именно шансы теперь потеряны для меня навсегда, – и уже никогда не узнаю. Директор отдает мне чек, и я иду к выходу, чувствуя, что ступаю на дорогу, которая, вполне возможно, ведет в темный, зловещий лес.

На календаре – 29 апреля 1986 года. Мой шестнадцатый день рождения.

Весь день, все еще до конца не веря, повторяю себе: «Теперь ты – профессиональный теннисист. Спорт – твоя профессия. Твоя судьба». Но, сколько бы я ни говорил эти слова, они звучат неправдоподобно.

Решение стать профессионалом принесло мне, как минимум, одну бесспорную радость: отец заявил, что отныне Фили будет путешествовать со мной постоянно, чтобы помогать мне решать бесчисленные проблемы, без которых не обходится жизнь профессионального теннисиста, – от аренды автомобиля и бронирования отелей до перетяжки ракеток.

«Он тебе пригодится», – сказал отец. Но и он, и я, и сам Фили понимали: мы нужны друг другу.

В день, когда я стал профессионалом, Фили позвонили из компании Nike: ее представитель хотел встретиться со мной, чтобы обсудить одно коммерческое предложение. Мы назначили встречу в Ньюпорт-бич, в ресторане «Ржавый пеликан». Собеседника звали Йен Гамильтон.

Я назвал его «мистером Гамильтоном», но он попросил называть его просто Йеном и улыбнулся – так, что я сразу проникся к нему доверием. Фили, однако, был настороже.

– Ребята, – произнес Йен. – Я думаю, у Андре – прекрасное будущее.

– Спасибо.

– Мы хотели бы, чтобы компания Nike внесла свой вклад в это будущее и стала вашим партнером.

– Спасибо.

– Я собираюсь предложить вам двухгодичный контракт.

– Спасибо.

– По этому контракту мы будем снабжать вас всей необходимой экипировкой и сверх того выплачивать двадцать тысяч долларов.

– За два года?

– Нет, двадцать тысяч в год.

– Да? – Фили сразу берет быка за рога. – А что Андре должен будет делать для вас за эти деньги?

– Ну, – говорит Йен, явно озадаченный. – Андре должен будет делать то же, что делает сейчас. Оставаться Андре. И пользоваться продукцией Nike.

Мы с Фили смотрим друг на друга – два пацана из Вегаса, все еще уверенные в своем непревзойденном умении блефовать. Однако от нашей невозмутимости давно не осталось и следа. Мы оставили ее за столиком Sizzler. Не можем поверить свалившемуся на нас счастью и не в состоянии скрыть это. Фили лишь хватает присутствия духа заявить Йену: если он не возражает, мы хотели бы на несколько минут отлучиться, чтобы обсудить его предложение.

Мы спешим к телефону-автомату в укромном углу ресторана и набираем номер отца.

– Пап, – шепчу я. – Мы с Фили тут сидим с парнем из Nike, и он предлагает нам двадцать тысяч! Что скажешь?

– Просите больше!

– Что?

– Больше! Просите больше!

Он кладет трубку. Мы с Фили репетируем нашу ответную речь: он говорит за меня, я – за Йена. Люди, идущие мимо нас в уборную, полагают, что мы кого-то пародируем. В конце концов мы безмятежно возвращаемся за стол. Фили озвучивает наше встречное предложение. Больше денег. Он мрачен. Он, замечаю я вдруг, очень похож на отца.

– Хорошо, – говорит Йен. – Думаю, это можно уладить. За второй год я могу предложить вам двадцать пять тысяч. Идет?

Мы пожимаем друт другу руки и покидаем «Ржавый пеликан». Фили и я едва можем дождаться, пока Йен отъедет от ресторана, после чего начинаем прыгать, как сумасшедшие, распевая во все горло приснопамятную «We're in the money».

– Ты в это веришь?

– Честно? – отвечает Фили. – Если честно – нет, не верю!

– Можно, на обратном пути я сяду за руль?

– Нет. У тебя руки трясутся. Ты врежешься в отбойник, а этого сейчас никак нельзя допустить. Ты ведь теперь стоишь двадцать штук, брат!

– А в следующем году буду стоить двадцать пять.

По дороге к дому мы обсуждаем, какую машину – классную, но недорогую – мы с ним купим. Главное – чтобы у нее из выхлопной трубы не валили клубы черного дыма. Отправиться в Sizzler на машине, которая не дымит, как паровоз, – вот отныне наш идеал роскошной жизни.

ПЕРВЫЙ ТУРНИР, в котором я участвую уже в качестве профессионала, проходит в Скенектади, штат Нью-Йорк. Я дохожу до финала, за победу в котором платят сто тысяч долларов, где проигрываю Рамешу Кришнану, 6-2, 6-3. Однако я ни капли не расстроен. Кришнан – один из великих, он даже превосходит свою сорок седьмую позицию в мировой классификации, а я – никому не известный подросток, который сумел выйти в финал крупного турнира. Это исключительно редкий случай – поражение без боли. Я горжусь собой. И еще – во мне рождается новая надежда, ведь я знаю, что мог играть еще лучше, и знаю, что Кришнан заметил это.

Следующий пункт назначения – Страттон-Маунтин, штат Вермонт, где я одерживаю победу над Тимом Майоттом, двенадцатой ракеткой мира. В четвертьфинале играю с Джоном Макинроем – для меня это все равно что для музыканта сыграть с Джоном Ленноном. Он – легенда. Я вырос на игре Макинроя, восхищался ею, хотя мне часто приходилось болеть против него: ведь моим кумиром был его заклятый соперник Борг. Я был бы счастлив выиграть у самого Мака, но ведь это – его первый турнир после небольшого перерыва, так что он хорошо отдохнул и рвется в бой. К тому же недавно он стал первой ракеткой мира. Перед тем как мы вышли на корт, я пытался понять: зачем столь блестящему и искусному игроку, как Макинрой, нужен отдых между турнирами? Затем он продемонстрировал мне всю ценность отдыха, разгромил меня наголову: 6-3, 6-3. Тем не ме-нее мне удалось выиграть один мяч, отбив подачу соперника ударом справа, который тот не сумел парировать. Во время послематчевой пресс-конференции Макинрой заявил журналистам: «Я играл с Беккером, Коннорсом и Лендлом, однако никто из них ни разу не сумел так сильно отбить мою подачу. Я не успел даже заметить, как мяч пролетел мимо».

Эта цитата Макинроя, в которой столь высоко оценивалась моя игра, принесла мне общенациональную известность. Об Агасси пишут газеты. Фили заваливают просьбами организовать интервью со мной. Получая очередной журналистский запрос, брат всякий раз ухмыляется.

– Хорошо быть знаменитым! – говорит он.

Тем временем мое положение в мировой квалификации растет вместе с популярностью.

В КОНЦЕ ЛЕТА 1986 ГОДА я отправляюсь на свой первый Открытый чемпионат США. Я полон решимости вступить в борьбу, однако, когда вижу из окна самолета расстилающуюся внизу панораму Нью-Йорка, моя решимость тает. Этот потрясающий пейзаж способен вселить страх в человека, выросшего в пустыне. Очень много людей. Очень много желаний. Очень много мнений.

При ближайшем рассмотрении, с уровня земной поверхности, Нью-Йорк не столько путает, сколько раздражает. Отвратительные запахи, пронзительные звуки и постоянное вымогательство чаевых. Я вырос в доме, благосостояние которого зависело от чаевых, поэтому отношусь к ним с большим уважением. Однако в Нью-Йорке получение мелкой мзды, кажется, превратилось в настоящий бизнес. По дороге из аэропорта до номера мне пришлось раздать не менее ста долларов. После того как мне пришлось дать на лапу таксисту, швейцару, коридорному и консьержу, я остался без цента в кармане.

Я повсюду опаздываю, поскольку не могу правильно определить время, необходимое для поездки из пункта А в пункт Б в пределах Нью-Йорка. В один из дней перед началом турнира отправляюсь на тренировку, которая должна начаться в два часа. Выхожу из отеля с запасом времени, который полагаю более чем достаточным для того, чтобы добраться до стадиона «Флашинг Мидоус». Сажусь на автобус, курсирующий между отелем и стадионом. Увы, когда мы, преодолев пробки в центре города, добираемся до места, я уже безнадежно опоздал. Служительница сообщает, что мой корт занят. Я умоляю ее выделить другое время для тренировки.

– Вы кто? – спрашивает она.

Я показываю документы, изображаю слабую улыбку.

Позади – стенд с именами спортсменов, который она изучает со скептическим видом. Она отчаянно напоминает мне миссис Г. Служительница водит пальцем вверх и вниз по левой колонке.

– Хорошо, – произносит она. – Четыре часа. Восьмой корт.

Я смотрю на фамилию игрока, с которым мне предстоит тренироваться.

– Простите, но с этим человеком я тренироваться не могу. Вполне возможно, нам предстоит играть во втором раунде.

Она вновь разглядывает стенд, в раздражении хмыкает, и я вновь задаю себе вопрос: не было ли у миссис Г сестры, с которой ее разлучили в детстве? Я уже не ношу ирокез, иначе был бы ей еще более неприятен. С другой стороны, моя нынешняя прическа немногим лучше: высоко взбитые волосы, торчащие рваными прядями, коротко выстриженные на макушке, ниже спускающиеся по плечам и к тому же выкрашенные в два цвета – угольно-черные у корней и выбеленные на концах.

– Ладно, – нарушает молчание псевдосестра миссис Г. – Пять часов, корт семнадцать. Но там будут еще три игрока.

– Я в этом городе тону, – жалуюсь я Нику. Тот смеется:

– Ничего, выплывешь!

– Издали он выглядит гораздо лучше!

– Так про что угодно можно сказать.

В первом раунде играю против Джереми Бейтса из Великобритании. Наш матч проходит на дальнем корте, в стороне от толпы и главных событий. Я возбужден и горд. Затем меня охватывает ужас. Чувствую себя так, будто сегодня – последнее воскресенье турнира. У меня в животе порхает целая колония бабочек.

Это – турнир Большого шлема, и поэтому энергетика игры отличается от всего, что мне пришлось испытать до этого. Она неистовствует, бушует. Скорость игры все время меняется, с таким ритмом я встречаюсь впервые. Кроме того, день сегодня ветреный, а значит, мячи будут носиться по корту, как фантики от жвачки в клубах пыли. Это, кажется, даже не похоже на теннис. Бейтс – игрок не лучше, чем я, но сейчас он играет удачнее, потому что заранее знал, к чему быть готовым. Он обыгрывает меня в четырех сетах, затем смотрит на Фили и Ника, сидящих в ложе, и с размаху бьет кулаком по сгибу локтя, демонстрируя универсальный жест презрения. В свое время они с Ником явно что-то не поделили.

Я разочарован и слегка сконфужен. Не был готов ни к моему первому Открытому чемпионату США, ни к Нью-Йорку. Вижу, какая пропасть отделяет меня нынешнего от того, каким я должен стать, и уверен, что смогу перепрыгнуть эту пропасть.

– У тебя все получится, – утешает меня Фили, приобняв. – Это лишь вопрос времени.

– Спасибо, я знаю.

И я это действительно знаю. Никаких сомнений. Но с этого момента почему-то начинаю проигрывать. Не просто проигрывать – продувать с позором. Убого. Жалко. В Мемфисе вылетаю в первом раунде. В Ки-Бискейн – тот же результат.

– Фили, что со мной происходит? – в отчаянии спрашиваю у брата.

– Ничего не понимаю. Чувствую себя любителем, играющим по воскресеньям. Я пропал.

Хуже всего мне приходится в Спектруме, штат Филадельфия. Игра проходит не на теннисном корте, а на баскетбольной площадке не лучшего качества. Бугристое, плохо освещенное поле сумело вместить два корта, матчи на которых идут одновременно. Ровно в тот момент, когда я принимаю подачу соперника, кто-то принимает подачу на соседнем корте, и если его мяч летит далеко от центра поля, а мой отскакивает, нам обоим надо стараться не столкнуться головами. Я и так с трудом концентрируюсь, а тут еще приходится заботиться о том, чтобы не столкнуться с другим игроком. После первого же сета в голове не остается ни единой мысли, а в ушах звучит лишь стук сердца.

Мой оппонент откровенно слаб, и это тоже ставит меня в невыгодное положение. Я в своей худшей форме выступаю против игрока еще более слабого. Опускаюсь до его уровня. Не могу наладить собственную игру, пока пытаюсь приспособиться к стилю оппонента: это похоже на попытку вдохнуть и выдохнуть одновременно. Играя против великих, я пытаюсь подняться до их уровня. Если же мне достается слабый противник – приходится его прессовать, что в теннисе означает – не пускать игру на самотек. Прессинг – одна из самых неприятных вещей, с которыми приходится сталкиваться в игре.

Мы с Фили в унынии возвращаемся в Вегас. Мы удручены и расстроены, и, что еще более существенно, у нас нет ни гроша. Я не получал призовых уже несколько месяцев, при этом практически все деньги от Nike мы ухитрились разбазарить на перелеты, гостиницы, аренду авто и ужины в ресторанах. Из аэропорта еду к Перри. Мы устраиваемся у него в спальне вместе с парой стаканов газировки. Здесь я успокаиваюсь, ко мне возвращается рассудительность. Вижу, что на стенах появилось несколько дюжин новых обложек Sports Illustrated. Рассматриваю лица великих спортсменов и говорю: «Я всегда знал, что стану знаменитым спортсменом. Был уверен, что так и будет. Это моя жизнь, и я если и жалел, то только о том, что судьбу не изменишь. Зато я знал, что меня ждет. А вот сейчас я не знаю, что будет дальше. Оказалось, что единственное, что я делаю, я делаю не так-то хорошо. Неужели для меня все закончилось, так и не начавшись? И если так, то что нам с Фили, черт возьми, делать дальше?»

Я говорю, что хочу быть обычным шестнадцатилетним подростком, но вместо этого моя жизнь все больше отклоняется от нормы. Это ненормально – подвергаться унижениям на Открытом чемпионате США. Это ненормально – бегать по спортивному залу, рискуя столкнуться лбами с каким-то великаном из России. Это ненормально – прятаться в раздевалках…

– А почему ты прячешься?

– Потому что мне шестнадцать, а я уже вошел в первую сотню мировой классификации. Кроме того, Ника многие не любят, а меня ассоциируют с ним. У меня нет друзей, нет товарищей. У меня даже девушки нет!

С Джейми мы давным-давно расстались. Моя последняя подружка, Джиллиан, еще одна одноклассница Перри, не отвечает на звонки. Она хочет встречаться с парнем, который не проводит все время в разъездах. И я ее понимаю.

– Не думал, что у тебя такие проблемы, – произносит Перри.

– Но самое неприятное, – продолжаю я, – то, что я – банкрот.

– А где же твои двадцать тысяч от Nike?

– Ушли на разъезды, на прочие расходы. Я же путешествую не один – со мной Фили, Ник, из-за этого расходы растут. А если не выигрывать, они растут еще быстрее. Двадцать тысяч разлетаются очень быстро.

– А ты не можешь занять у отца?

– Исключено. Его помощь слишком дорого мне обходится. Пытаюсь освободиться от его опеки.

– Андре, все будет хорошо.

– Ага, как же.

– Правда! Скоро все изменится к лучшему, и ты опять начнешь выигрывать. Не успеешь оглянуться, и твой портрет будет на обложке Sports Illustrated.

– Скажешь тоже.

– Точно тебе говорю! Я уверен. И брось переживать насчет Джиллиан! Она – проходной вариант. У тебя всегда будут проблемы с девчонками, это нормально, такова уж твоя животная натура. Но скоро девушкой, с которой у тебя будут проблемы, станет не кто-то, а Брук Шилдз!

– Брук Шилдз? С чего ты взял?

Перри хохочет:

– Я не знаю, просто читал о ней недавно в Time. Она скоро окончит Принстон. Брук – самая красивая женщина в мире, умная и знаменитая. Когда-нибудь ты пригласишь ее на свидание. Пойми меня правильно, твоя жизнь, скорее всего, никогда не станет нормальной, – но скоро ее ненормальности все будут завидовать.

Приободренный Перри, я отправляюсь в Азию. Денег, которые у меня остались, как раз хватит нам с Фили на поездку туда и обратно. Я участвую в Открытом чемпионате Японии и выигрываю несколько матчей, прежде чем потерпеть поражение в четвертьфинале от Андре Гомеса. Затем лечу в Сеул, где дохожу до финала. Там я проигрываю, но все же получаю семь тысяч долларов призовых. Этого хватит, чтобы еще три месяца искать свою игру.

Когда мы с Фили приземляемся в Вегасе, я радуюсь и чувствую себя свободным. Отец приезжает нас встречать, и, когда мы с братом идем через залы международного аэропорта Маккаран, сообщаю, что принял важное решение: хочу обнять отца.

– Обнять? А зачем?

– У меня хорошее настроение. Я счастлив, в конце концов! Почему бы и нет? Вот и сделаю это. Живем только один раз.

Отец стоит у выхода в бейсбольной кепке и солнечных очках. Я решительно подхожу к нему и сжимаю в объятиях. Он застывает в совершенной неподвижности. Мне кажется, что я обнимаю чучело.

Разжимаю объятия… И обещаю себе никогда больше не делать этого.

В МАЕ 1987 ГОДА МЫ С ФИЛИ летим в Рим. Я в основной сетке турнира, так что наше проживание оплачивают организаторы. Мы меняем забронированную Фили затрапезную гостиницу, где нет ни телевизора, ни занавесок в душе, на первоклассный отель Cavalieri, гордо глядящий на город с вершины самого высокого из римских холмов.

Перед турниром у нас есть несколько свободных дней, чтобы побродить по городу и посмотреть достопримечательности. Мы отправляемся в Сикстинскую капеллу и долго разглядываем фреску, на которой Иисус передает святому Петру ключи от Царствия Небесного, разглядываем потолок, расписанный Микеланджело. Экскурсовод говорит: «Микеланджело всю жизнь мучительно стремился к совершенству, впадая в ярость всякий раз, когда замечал мельчайший недостаток в своей работе или в материале, который он собирался использовать».