Текст книги "ОТКРОВЕННО. Автобиография"

Автор книги: Андре Агасси

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)

Этот матч складывается так легко, что мне не нужны подсказки от Мартина. Он выглядит неуверенным, маленьким, в то время как я играю с непривычной для меня решительностью. Вижу, что он не уверен в себе, почти слышу его мысли – и сочувствую ему. Победив в четырех сетах, покидаю корт и думаю: «Мартин, тебе еще предстоит повзрослеть». Эта мысль поражает меня: неужели я действительно мог сказать нечто подобное о ком-то другом?

В финале я встречаюсь с Михаэлем Штихом из Германии. Это его третий финал в турнире Большого шлема, и, в отличие от Мартина, он опасен на любом покрытии. Вдобавок Штих – прирожденный спортсмен с впечатляющим размахом рук. У него прекрасная первая подача, сильная и быстрая, она может зашвырнуть вас на Луну. Штих настолько аккуратен, что каждый его промах вызывает у противника изумление. От его промахов сопернику не легче: ведь в распоряжении Михаэля остается его коронная «пушечная» подача, ненамного слабее первой – от нее соперника запросто может бросить на землю. А чтобы он окончательно растерялся, Штих играет оригинально, не использует стандартных схем, так что сопернику ни за что не догадаться, собирается ли он подавать ударом с лета или отойдя предварительно к задней линии.

В надежде установить контроль над игрой и диктовать условия я сразу приступаю к решительным действиям, бью по мячу четко, резко, стараясь не испытывать страха. Мне нравится звук, издаваемый мячом при ударе о ракетку, нравится шум толпы, охи и ахи болельщиков. Тем временем Штих ведет себя легкомысленно. Но, когда ты проигрываешь первый сет 6-1, да еще так быстро, инстинкт велит паниковать, и если верить языку тела, Штих уже поддается этому инстинкту.

Во втором сете Михаэль собирается и дает мне бой с обеих рук. Я выигрываю 7-6 и чувствую, что мне повезло: все вполне могло сложиться иначе.

В третьем сете мы оба поднимаем ставки. Я уже вижу перед собой финишную ленточку, но и мой соперник полностью отдался игре. В прежние времена он иногда проигрывал мне, не веря в себя и рискуя без нужды. Но не сейчас: он играет умно, ловко, давая понять, что кубок мне придется вырвать у него силой. Что ж, мне ничего не остается. После моей подачи мы долго обмениваемся ударами, пока Штих не понимает: я мечтаю выиграть этот матч и готов, если понадобится, не покидать корт до конца дня. Вижу, что противник, задыхаясь, хватается за бок. Я представляю, как будет выглядеть кубок в моем холостяцком жилище в Вегасе.

За третий сет ни один из нас ни разу не потерял подачу. До счета 5-5. В конце концов я выиграл на чужой подаче. Я подаю на матч и слышу голос Брэда – так же ясно, как если бы он стоял у меня за спиной: «Подавай под удар справа. Когда не знаешь, куда бить, – под удар справа, справа». Бью мяч под удар справа, он пропускает. Итог матча уже ясен нам обоим.

Я падаю на колени. Глаза наполняются слезами. Я смотрю на свою ложу – на Фили. Перри, Джила и, разумеется, Брэда. Вы можете узнать все, что требуется, о любом человеке, если посмотрите ему в лицо в минуту своего величайшего триумфа. С самого начала я верил в талант Брэда, но сейчас, видя его искреннюю, ничем не сдерживаемую радость, поверил в него без оглядки.

Журналисты сообщают: я – первый несеяный игрок, выигравший Открытый чемпионат США с 1966 года. Более того, единственный человек, который смог сделать это до меня, – Фрэнк Шилдз, дед человека, сидящего сейчас в моей ложе. Брук, которая не пропустила ни одного моего матча, сейчас выглядит не менее счастливой, чем Брэд.

Моя новая девушка, мой новый тренер, мой новый менеджер, мой приемный отец.

16

– ДУМАЮ, пора избавиться от этого парика, – произносит Брук. – И от хвоста. Обрей волосы и ходи так.

– Это невозможно. Я буду чувствовать себя голым.

– Ты будешь чувствовать себя свободным.

– Не свободным, а уязвимым.

Это равнозначно совету выдрать все зубы. Я категорически отказываюсь. Затем несколько дней обдумываю идею Брук. Думаю о том, сколько перенервничал из-за этих волос, о неудобных париках, о лицемерии, притворстве и лжи. Возможно, она права. Может быть, это первый шаг к здравому смыслу.

Однажды утром подхожу к Брук и заявляю:

– Давай сделаем это!

– Что именно?

– Сбреем это все. Под ноль.

Мы запланировали церемониальное бритье на ночные часы, традиционные для спиритических сеансов и рейв-вечеринок. Это должно произойти на кухне в доме Брук, после того как она вернется из театра (все-таки получила роль в «Бриолине»).

– Устроим из этого праздник, – говорит Брук. – Пригласим друзей.

К нам приходит Перри. И, несмотря на наш разрыв, Венди. Брук откровенно раздражена присутствием Венди – впрочем, та тоже не в восторге от встречи с моей нынешней девушкой. Из-за этого и Перри тоже чувствует себя не в своей тарелке. Я объясняю Брук и Перри: несмотря на то что наш роман в прошлом, Венди – мой друг, друг на всю жизнь. Процесс стрижки – важный и сложный, нужны друзья, которые смогут меня морально поддержать в это время, – точно так же, как мне было необходимо, чтобы Джил был рядом во время операции на руке. Тут мне пришло в голову, что было бы неплохо получить наркоз и для этой операции. Мы посылаем за вином.

Мэтью, парикмахер, который стрижет Брук, засовывает мою голову в раковину, моет волосы и собирает их в хвост:

– Андре, ты уверен?

– Нет.

– Готов?

– Нет.

– Хочешь, мы сделаем это перед зеркалом?

– Нет, не хочу на это смотреть.

Мэтью усаживает меня на деревянный стул и щелкает ножницами. Мой хвост падает на пол.

Все аплодируют.

Он начинает стричь остатки волос по бокам – коротким ежиком. Я вспомнил, как делал себе ирокез в Брадентонском торговом центре. Закрываю глаза и чувствую, что сердце колотится, будто перед финальным матчем. Это была ошибка. Быть может, она определит всю мою дальнейшую жизнь. Джей Пи предупреждал, что я не должен делать этого. Он рассказывал, что, когда бы ни пришел на мой матч, люди на трибунах всегда обсуждали мои волосы. Женщины любят меня за них, мужчины – ненавидят. Теперь, когда Джей Пи забросил пасторскую деятельность и посвятил себя музыке, он периодически подрабатывает в рекламе – пишет джинглы для телевидения и радио. Так что знал, что говорил, когда объяснял мне: «Для бизнеса Андре Агасси важны волосы. Не будет волос – не будет и корпоративных спонсоров». После чего с некоторой долей юмора предложил мне перечитать библейские строки о Самсоне и Далиле.

Пока Мэтью бесконечно щелкает ножницами, осознаю: надо было слушать Джей Пи. Он еще никогда не давал мне дурных советов. Клочья моих волос падают на пол, и, кажется, я сам разваливаюсь на куски.

Стрижка занимает одиннадцать минут. Потом Мэтью сдергивает с меня покрывало:

– Та-даммм!

Я подхожу к зеркалу и не узнаю человека, которого вижу. Передо мной – незнакомец. Не то чтобы мое отражение изменилось – нет, это просто не я. Но, черт возьми, что я такого потерял? Возможно, быть этим парнем проще и приятнее. Все это время, работая с Брэдом и пытаясь бороться с тем, что сидело у меня в голове, я и не подумал обратить внимание на то, что растет на ней снаружи. Я улыбаюсь своему отражению, провожу рукой по черепу. Привет. Рад познакомиться.

К утру, когда мы уговорили уже несколько бутылок вина, я повеселел, и меня накрыло чувство признательности к Брук.

– Ты была права, – говорю я. – Парик для меня – как кандалы. Да и мои волосы, отросшие до этой дурацкой длины, убитые тремя перекрашиваниями, тоже висели, как груз, тянули к земле. Казалось бы, такая простая штука – волосы. Но они стали частью моего имиджа, моего самоощущения, и все это было обманом.

Теперь клочья этого обмана лежат на полу в доме Брук жалкими кучками. Я рад, что избавился от волос. Чувствую, что я настоящий. Свободный.

На моей игре это тоже сказывается. На Открытом чемпионате Австралии 1995 года я выскакиваю на корт, как чертик из табакерки. На своем стремительном пути к финалу не проигрываю ни одного сета. Впервые играю в Австралии – и не понимаю, что заставляло меня так долго ждать. Мне нравится покрытие, сам стадион – и даже жара. Я вырос с Вегасе, поэтому переношу жару гораздо легче других игроков, а ведь высокая температура – одна из отличительных характеристик австралийского чемпионата. Если при мысли о Ролан Гарросе в памяти сразу всплывает стелящийся дым от трубок и сигар, то Мельбурн оставляет после себя воспоминания о теннисных матчах, проведенных в жерле гигантской печи.

Кроме того, мне очень понравились австралийцы и я им тоже, несмотря на то что нынешний я – уже не я, а какой-то лысый парень в бандане с козлиной бородкой и кольцом в ухе. Газеты тут же уцепились за мой новый имидж. Никто не упустил возможности высказать свое мнение. Мои болельщики сбиты с толку. Те, кто болеет против меня, нашли новые поводы для своей неприязни. Куда ни пойду, повсюду слышу шутки насчет пиратов. Я и не знал, что люди способны изобрести столько шуток про пиратов. Но мне плевать. Повторяю себе, что, как только выиграю этот турнир, мой пиратский имидж все тут же воспримут как должное.

В финале снова вляпываюсь в Пита. Не успев моргнуть глазом, проигрываю первый сет. Проигрываю глупо, из-за двойной ошибки на подаче. Опять.

Перед вторым сетом пытаюсь взять себя в руки. Смотрю на свою ложу. Брэд выглядит разочарованным. Он никогда не верил, что Пит играет лучше меня. На его лице написано: «Ты играешь лучше, Андре. Не надо его переоценивать».

Пит подает, как из пушки, – привычная для него артподготовка. Но в середине второго сета я чувствую, что он начинает уставать. Не так-то просто даются ему эти пушечные удары. Он измотан физически и эмоционально, поскольку последние несколько дней были для него сущим адом. Его старый тренер Тим Галликсон пережил два инсульта, затем врачи обнаружили у него опухоль мозга. Пит очень переживает. Поэтому, как только игра начинает складываться в мою пользу, я чувствую себя виноватым. Даже был бы не против остановиться, позволить Питу пойти в раздевалку и сделать укол, после чего он смог бы выпустить против меня того, другого Пита, любителя надрать мне задницу в борьбе за Большой шлем.

Я дважды выигрываю подачу. Пит опускает руки, уступая сет.

Третий сет завершается на нервах. Тай-брейк. Я веду 3-1, но следующие четыре очка выигрывает Пит, и вот он уже ведет 6-4, подавая на сет. Издав крик пещерного человека, такой же, с каким я поднимаю тяжести в зале с Джилом, вкладываю всю свою силу в ответный удар. Мяч задевает сетку и остается внутри площадки. Пит внимательно смотрит на мяч, затем на меня.

Он бьет с правой руки, мяч улетает за пределы площадки. По шести очков. Мы застряли. Очередной бешеный обмен ударами заканчивается, когда я неожиданно выхожу к сетке и бью укороченный удар с лета слева. Это срабатывает, и в следующий раз я повторяю тот же прием. Сет Агасси. Уже второй.

Итог четвертого сета предрешен. Я не снимаю ногу с педали газа и побеждаю 6-4. Питу нелегко принять поражение. Тем не менее, когда я вижу его у сетки, он поражает меня своим равнодушием.

Это мой второй Большой шлем подряд, а в общей сложности – третий. Говорят, эта победа была самой яркой из трех: ведь мне наконец-то удалось победить Пита в финальной битве за Шлем. Но и сейчас, много лет спустя, я помню этот турнир в первую очередь как мой первый «лысый» турнир.

ТУТ ЖЕ НАЧИНАЮТСЯ РАЗГОВОРЫ о том, что я займу первое место в мировой классификации. Пит был первым семнадцать недель, и теперь вся моя команда наперебой говорит, что я определенно столкну его с этой почетной вершины. В ответ объясняю, что в теннисе нет ничего предопределенного. Судьбе есть чем заняться вместо того, чтобы подсчитывать очки в таблице Ассоциации профессионалов тенниса.

Тем не менее ставлю своей целью достигнуть первого места, ведь моя команда страстно хочет этого.

Я не покидаю наш с Джилом спортивный зал, тренируясь с яростным упорством. Посвящаю Джила в свои планы, и он разрабатывает план кампании. Для начала планирует для себя курс обучения: составляет список телефонных номеров известнейших спортивных врачей и специалистов по питанию, организует частные консультации с каждым из них. Он встречается с экспертами Американского центра олимпийской подготовки в Колорадо-Спрингз. Совершает перелеты с одного побережья на другое, встречаясь с лучшими, известнейшими специалистами в разнообразных областях медицины и здорового образа жизни, записывая все сказанное ими в свою записную книжку. Он читает все подряд, от журналов для культуристов до сухих медицинских отчетов и материалов каких-то не-понятных исследований. Оформляет подписку на «Медицинский журнал Новой Англии». В кратчайшие сроки Джил превращается в передвижной университет с одним преподавателем и одним-единственным предметом для изучения. Студент в этом университете тоже единственный – я.

В итоге он нагружает меня тренировками до предела моих физических возможностей. Вскоре я уже выжимаю от груди почти два своих веса – сто тридцать шесть килограммов, от пяти до семи подходов. Джил учит меня в три подхода поднимать двадцатитрехкилограммовые гантели, заводя руки назад, что заставляет гореть три разных вида плечевых мышц. Затем мы работаем над бицепсами и трицепсами, и они пылают, как в огне. Мне нравится, когда Джил говорит о необходимости заставить мышцы загореться: таким образом я как будто направляю свою пироманию в конструктивное русло.

Потом мы занимаемся поясничной областью и животом, начиная работу со специального тренажера, изобретенного и сконструированного Джилом. Как и все остальные тренажеры, этот он сначала разобрал до основания, а затем сварил заново. (В его блокнотах можно найти удивительно красивые чертежи этих машин на кальке.) Это единственный тренажер такого рода во всем мире, уверен Джил, он позволяет тренировать мышцы пресса, не затрагивая при этом мою больную спину.

– Сейчас мы нагрузим как следует пресс, – говорит он, – поработаем над ним, пока он не запылает, а потом займемся «русскими поворотами»: ты возьмешь двадцатикилограммовый металлический диск и будешь поворачиваться влево и вправо, влево и вправо. Так мы как следует прогреем твои боковые и косые мышцы.

Наконец, мы переходим к тренажеру для мышц спины. В отличие от любого другого подобного агрегата в любом спортзале мира, этот не подвергает опасности мою шею и позвоночник. Штанга, которую я выжимаю в ходе тренировки, находится передо мной, и я все время остаюсь в комфортном для спины положении.

В ходе тренировки по поднятию тяжестей Джил каждые двадцать минут скармливает мне порцию специализированного питания: четыре части углеводов на одну часть протеина. Время приема пищи рассчитано до миллисекунды. «Главное – когда и как ты ешь», – повторяет он. Всякий раз, если я отворачиваюсь от тренажеров, он впихивает в меня чашку овсянки с высоким содержанием белков, или сэндвич с беконом, или бублик с арахисовым маслом и медом.

В конце концов верхняя часть тела и живот начинают молить о пощаде. Тогда мы идем на улицу и приступаем к пробежкам по холму за домом Джила. Я быстро набираю скорость и в полную силу бегу вверх и вниз, вверх и вниз: бегаю, пока разум не запросит перерыва, а потом еще немного, игнорируя его слезные просьбы.

Вечером, садясь в машину, я не уверен, что смогу доехать до дома. Иногда даже не пытаюсь сделать это. Если у меня не хватает сил даже на то, чтобы повернуть ключ в замке зажигания, я плетусь обратно, сворачиваюсь клубком на одной из скамеек в зале и засыпаю.

После ударных занятий в тренировочном лагере Джила я выгляжу так, будто сменил свое старое тело на новую усовершенствованную модель. Однако и сейчас мне есть куда расти – надо бы лучше следить за тем, что я ем вне зала. Джил, однако, не слишком строг к моим слабостям. Разумеется, он не в восторге от того, что между тренировками я то и дело питаюсь в забегаловках вроде Тасо Bell или Burger King, однако считает, что необходимо иногда есть просто для удовольствия. Джил утверждает, что моя душа требует еще более бережного обращения, чем моя спина, и боится поранить ее. Кроме того, любому человеку простительна пара грешков.

Джил полон парадоксов, и мы оба знаем об этом. Он может читать мне лекцию о правильном питании, глядя, как я потягиваю сладкий молочный коктейль. И не станет вырывать у меня стакан с коктейлем, наоборот, вполне возможно, сам сделает пару глотков. Мне нравятся противоречивые люди. Еще больше подкупает то, что Джил не ведет себя как надсмотрщик. Он понимает меня, заботится обо мне и время от времени – лишь иногда – позволяет побаловаться фастфудом, быть может, потому, что сам к нему не равнодушен.

Я вновь встречаюсь с Питом на турнире в Индиан-Уэллс. Если смогу победить, то окажусь в шаге от первой позиции в рейтинге. Я на пике формы, но матч получается небрежным, полным ошибок, которых можно было избежать. Ни один из нас не в состоянии сосредоточиться на игре. Пит все еще переживает по поводу своего тренера, а я волнуюсь об отце, которому через несколько дней предстоит операция на открытом сердце. В этот раз ему удалось отрешиться от своих проблем, тогда как я капитулировал перед своими. Я проигрываю в трех сетах.

Приезжаю в медицинский центр Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и вижу отца, опутанного множеством трубок, присоединенных к каким-то агрегатам. Эти машины напоминают мне дракона из детства. А дракона победить невозможно. Мама обнимает меня.

– Вчера он видел твою игру, – говорит она. – Видел, как ты проиграл Питу.

– Извини, пап.

Он лежит на спине, беспомощный, одурманенный лекарствами. Его глаза широко открыты. Он видит меня, машет рукой: подойди.

Я наклоняюсь. Отец не может говорить. Через рот в гортань идет трубка. Он издает какие-то звуки.

– Пап, я не понимаю.

Еще несколько движений рукой. Я по-прежнему ничего не могу различить. Теперь его жесты выражают раздражение. Если бы он смог, встал бы с постели и вышвырнул меня вон. Он знаками просит ручку и бумагу.

– Скажешь позже, пап.

Он качает головой: нет, нет. Он должен сказать сейчас.

Медсестра приносит блокнот и ручку. Он царапает несколько слов, затем делает взмах рукой – будто художник кистью, оставляющей легкий мазок на холсте. Наконец я понимаю.

Удар слева, пытается сказать он. Бей Питу под удар слева. Чаще бей ему под левую руку.

– Отравотай удар с лета. Бей сильнее.

Меня вдруг охватывает непреодолимое стремление простить его – я вдруг понимаю: отец никогда не мог себя сдержать, так же, как не мог разобраться в себе. Мой отец – такой, какой он есть, и пусть он не может провести границу между любовью ко мне и любовью к теннису – это ведь все равно любовь. Мало кому из нас выпадает счастье понять самих себя, и, пока нам это не удалось, лучшее, что нам остается, – быть настойчивыми. А уж в настойчивости отцу не откажешь.

Кладу руку отца вдоль тела, останавливая его жестикуляцию. Я понял, говорю ему. Да, да, под удар слева. Буду бить ему под удар слева на следующей неделе в Ки-Бискейн. И надеру ему задницу. Не волнуйся, папа. Одолею его. А теперь отдыхай.

Он кивает. Его ладонь еще несколько раз поднимается, он закрывает глаза и вскоре засыпает.

Через неделю я выиграл у Пита финал турнира в Ки-Бискейн.

После матча мы вместе летим в Нью-Йорк, там предстоит пересадка на рейс в Европу, где мы оба будем участвовать в розыгрыше Кубка Дэвиса. Но, едва приземлились, я потащил Пита в театр Юджина О’Нила, чтобы вместе с ним посмотреть на Брук в роли Риццо в «Бриолине». Похоже, Пит впервые в жизни попал на бродвейское шоу, а я смотрю «Бриолин» уже в пятнадцатый раз. Знаю наизусть финальную песню «Together» – как-то даже прочел ее текст наизусть на «Вечернем шоу с Давидом Леттерманом» ко всеобщей радости публики.

Мне нравится Бродвей. Близок дух театра. Работа актеров – тяжелая, физически изматывающая, забирающая все силы без остатка. Каждый вечер на сцене обеспечивает им дозу стресса. Лучшие бродвейские актеры напоминают мне спортсменов: не сумев показать наилучший результат, они первыми видят свои ошибки, а если не видят – публика тут же даст знать о них. Однако Пита все это явно не волнует. С первой минуты спектакля он зевает, вертится в кресле, смотрит на часы. Ему не нравится театр, он не понимает актеров, поскольку в его жизни не было места притворству. В призрачном свете рампы я улыбаюсь его раздражению. Если честно, заставив его высидеть «Бриолин» до конца, я ощутил большее удовлетворение, чем после победы в Ки-Бискейне. Как поется в «Бриолине: «Мы вместе, рама-лама-лам…»

УТРОМ САДИМСЯ В «КОНКОРД», который должен доставить нас в Париж, а оттуда летим частным рейсом в Палермо. Едва я успел расположиться в номере, как зазвонил телефон.

Это Перри.

– У меня в руках, – объявляет он, – последняя версия мировой классификации.

– Ну, порази меня!

– Ты – номер один.

Я сбросил Пита с пьедестала. После восьмидесяти двух недель на Олимпе Пит вынужден смотреть на меня снизу вверх. Я – двенадцатый теннисист, занявший первую позицию за последние двадцать лет, с тех пор как начал использоваться компьютерный подсчет. Следующий звонок – уже от какого-то журналиста. Я рассказываю ему, что рад своему первому месту и что быть лучшим – прекрасно.

Это ложь. Это не мои чувства, а чувства, которые я должен испытывать. То, что я уговаривал себя почувствовать. На самом же деле не чувствую ничего.

17

ДОЛГИЕ ЧАСЫ я гулял по улицам Палермо, пил крепкий черный кофе, думал, что, черт возьми, со мной не так. Все-таки добился этого: я – номер один в мире тенниса. А внутри меня – пустота. Если даже первый номер в мировом рейтинге не приносит никакого удовлетворения, то в чем же дело? Почему бы не бросить все это?

Пытаюсь представить, как объявляю о своем уходе. Я подбираю слова для пресс-конференции. Затем в мыслях всплывают лица: Брэд, Перри, мой отец – разочарованные, ошеломленные. Кроме того, думаю, уход из спорта не решит мою главную проблему – не подскажет, что мне делать дальше со своей жизнью. Я буду двадцатипятилетним пенсионером – что-то вроде студента, бросившего университет за две недели до защиты диплома.

Нет, мне просто нужна новая цель. Все это время моя беда заключалась в том, что я ставил себе неправильные цели. Я никогда по– настоящему не хотел добиться первого места в рейтинге, этого хотели те, кто окружал меня. Ну вот, я – номер один. Компьютер любит меня. И что? То, чего, как мне кажется, я хотел с детства и чего хочу до сих пор, гораздо труднее и гораздо конкретнее. Я хочу выиграть Открытый чемпионат Франции. Так я соберу все четыре Шлема – полный комплект. И тогда стану всего лишь пятым в мире, сумевшим совершить это в новейшее время, и первым американцем.

Меня никогда не волновал составляемый компьютером рейтинг, равно как и число выигранных наград. Больше всего Шлемов у Роя Эмерсона: двенадцать. И все равно никто не ставит его выше Рода Лэйвера. Никто. Спортсмены, эксперты и историки тенниса, мнению которых я доверяю, – все считают Лэйвера лучшим, королем тенниса за четыре выигранных Больших шлема. Более того, он сделал это дважды. Правда, в те времена игрокам приходилось играть лишь на двух покрытиях – на траве и глине. И все же это величайшее достижение. Непревзойденно.

Я думаю о великих игроках прошлого, о том, как они пытались догнать Лэйвера, как мечтали выиграть все четыре Шлема. Каждый из них пропускал те или иные турниры, потому что количество их не интересовало. Им нужна была возможность участвовать в каждом из четырех главных турниров. Они боялись не быть причисленными к сонму великих, если один или два главных теннисных трофея сумеют ускользнуть.

Чем чаще я думаю об идее выиграть все четыре Шлема, тем больше она мне нравится. Вдруг, совершенно неожиданно, осознаю: вот то, о чем я давно мечтал. Раньше я отмахивался от этого желания, поскольку оно казалось невыполнимым – особенно после двух подряд поражений в финале Открытого чемпионата Франции. Кроме того, я позволил спортивной прессе и болельщикам сбить себя с пути: это они, не понимая сути, подсчитывают число выигранных игроком турниров Большого шлема и используют эту бессмысленную цифру для оценки его достижений. Выиграть все четыре – все равно что получить чашу Святого Грааля. И вот в 1995 году в Палермо я решил бросить все силы на то, чтобы добыть Грааль.

Брук тем временем решительно гонится за собственным Граалем. Она имеет успех на Бродвее, но ей хочется большего. Гораздо большего. Ее стремление к успеху – словно голод, который ничем не утолить. Она хочет новых ярких ролей. Но с предложениями пока негусто, и я пытаюсь ей помочь. Объясняю, что публика по-настоящему еще не знает ее, а лишь думает, что знает. С подобной проблемой мне тоже приходилось сталкиваться. Кое-кто считает ее моделью, другие – актрисой. Брук необходимо доработать свой имидж. Я прошу Перри подумать над тем, как можно поспособствовать карьере Брук. Довольно скоро у него появляется готовый план действий. Перри уверен: будущее Брук связано с телевидением. Что ей нужно, так это сняться в хорошем сериале. Вскоре Брук уже вовсю занята прочтением сценарртев и поиском проектов, в которых могла бы блеснуть.

Перед началом Открытого чемпионата Франции 1995 года мы с Брук отправляемся на несколько дней на Фишер-Айленд. Нам обоим нужно отдохнуть и отоспаться. Увы, у меня не выходит ни первое, ни второе.

Я не могу отделаться от мыслей о Париже. По ночам лежу в постели, натянутый, как струна, мысленно рисуя на потолке схемы грядущих матчей.

В самолете, уносящем нас в Париж, продолжаю упорно думать о предстоящем турнире, несмотря на присутствие Брук. Сейчас у нее нет работы, так что она смогла полететь со мной.

– Наше первое путешествие в Париж, – Брук нежно целует меня.

– Да, – отвечаю я, погладив ее по руке.

Как объяснить ей, что мы летим совсем не в увеселительное путешествие? Что оно не имеет никакого отношения к нашим чувствам?

Мы останавливаемся в отеле Raphael неподалеку от Триумфальной арки. Брук приходит в восторг от старого скрипучего лифта с металлической дверью, которую приходится закрывать вручную. Мне нравится маленький бар в холле, где на столиках стоят зажженные свечи. Номера тоже небольшие, к тому же ни в одном нет телевизора, это приводит Брэда прямо-таки в ужас. Через несколько минут он уже переезжает из этого отеля в другой, более современный.

Брук говорит по-французски, так что с ней я получаю шанс лучше узнать Париж. Мне нравится бродить по городу без страха заблудиться: ведь Брук, если нужно, будет моей переводчицей. Я рассказываю ей о нашем с Фили первом визите в Париж, о Лувре и картине, так поразившей нас обоих. Она, заинтригованная, просит как можно скорее показать ей это полотно.

– В другой раз, – обещаю я.

Мы едим в модных ресторанах, гуляем по дальним парижским предместьям, куда я ни за что не рискнул бы отправиться в одиночку. Не-которые места кажутся мне очаровательными, но, как правило, эти прогулки оставляют меня безучастным: не хочу мысленно отвлекаться от турнира. Владелец одного из кафе приглашает нас вниз, в старинный винный погреб – пропахший плесенью средневековый склеп, где сложены покрытые пылью винные бутылки. Одну он передает Брук, та вглядывается в этикетку: на ней стоит дата – 1787. Она покачивает бутылку нежно, словно младенца, затем передает мне, пораженная.

– Я этого не понимаю, – шепчу я. – Бутылка. Пыльная. И что?

Она смотрит на меня раздраженно, будто хочет разбить ее о мою голову.

Этим же вечером мы с ней гуляем по набережной Сены. Сегодня ее тридцатый день рождения. Мы останавливаемся у каменных ступеней, ведущих к воде. Здесь я дарю ей свой подарок – бриллиантовый браслет с теннисными мотивами. Брук смеется, когда я надеваю его ей на запястье и пытаюсь застегнуть, возясь с застежкой. Мы восторгаемся тем, как играет лунный свет в его гранях. И тут за спиной Брук появляется шатающаяся фигура: нетрезвый француз прямо со ступеней неподалеку от нас пускает в воду мощную, упругую струю мочи. Обычно я не верю в предзнаменования, но эта картина кажется мне предвещающей недоброе. Увы, пока я не знаю, относится ли оно к чемпионату или к моим отношениям с Брук.

Наконец, начинается турнир. Я выигрываю первые четыре матча, не потеряв ни одного сета. Журналисты и комментаторы видят, что моя манера игры изменилась. Я стал сильнее, больше концентрируюсь на игре. Но отчетливее всего это видят другие игроки. Я всегда замечал, с каким молчаливым пиететом относятся теннисисты к сильнейшему среди них, как они бессловесно выделяют в своей среде того, кто, вероятнее всего, станет победителем. Именно так, впервые в карьере, здесь относятся ко мне. Я чувствую, как смотрят на меня в раздевалке. Изучают каждый мой шаг, малейшее движение, даже то, как укладываю вещи в спортивную сумку. Спортсмены поспешно отходят с моего пути, с готовностью уступают стол в раздевалке. Я чувствую, что уважение ко мне выросло на порядок; и хотя стараюсь не принимать это всерьез, невольно испытываю жгучую радость. Приятно, что так относятся ко мне, а не к кому-либо другому.

Брук, однако, не замечает никаких перемен, относится ко мне по– прежнему. Ночью я сижу в номере, глядя в окно на город и чувствуя себя одиноким орлом на скале. А Брук продолжает болтать о «Бриолине», о Париже, о том, что такой-то сказал про то-то и то-то. Она не представляет всего объема работы, проделанного мной в зале у Джила, не понимает, скольких испытаний и жертв, какого уровня концентрации потребовала моя нынешняя уверенность в себе – и в достижимости поставленной грандиозной цели. Она даже не пытается понять. Ей гораздо интереснее, куда мы пойдем ужинать в следующий раз, в какой винный погреб заглянем. Она считает само собой разумеющейся мою будущую победу; хочет, чтобы я разделался со своими делами поскорее и мы наконец-то смогли как следует развлечься. С ее стороны это даже не эгоизм – лишь ошибочное убеждение, что победа естественна, а поражение – ненормально.

В четвертьфинале я встречаюсь с россиянином Кафельниковым, сравнившим меня когда-то с Иисусом. Я ухмыляюсь, глядя на него через сетку: парень, Иисус собирается выпороть тебя автомобильной антенной! Я знаю, что могу победить Кафельникова. Он тоже знает. Все это написано у нас на лицах. Но в начале первого сета, рванувшись за мячом, чувствую, как что-то рвется внутри. Сгибающая мышца бедра. Я стараюсь не обращать на нее внимания, делаю вид, что ничего не случилось, что у меня вообще нет бедра, – и все же оно есть и посылает волны боли вдоль всей ноги.

Я не могу наклоняться. Зову тренера, который дает мне две таблетки аспирина и сообщает, что ничего поделать нельзя. Когда он говорит это, глаза у него становятся размером с фишки для покера.