Текст книги "ОТКРОВЕННО. Автобиография"

Автор книги: Андре Агасси

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 30 страниц)

Постепенно учеба становится для меня не просто сложной, но и физически вредной. Беспокойство, начинающееся уже при погрузке в автобус, двадцатишестиминутная тряска, постоянная конфронтация с миссис Г и доктором Г – из-за всего этого я заболеваю. Особый страх испытываю из-за того, что предстаю перед всеми в роли неудачника в учебе. Так Брадентон заставляет меня изменить свой взгляд на академию Боллетьери. Я мечтаю о тренировках и даже о напряженных турнирах – по крайней мере это не школа.

Из-за участия в крупном турнире я вынужден пропустить тест по истории в Брадентоне – тест, который с гарантией должен был завалить. Чтобы достойно отметить это чудесное избавление, громлю соперников в пух и прах. Однако в школе учитель заявляет: я все же должен пройти тестирование.

Это несправедливо. Я тащусь на тестирование, но по дороге прячу в карман заранее приготовленную шпаргалку.

В офисе только одна ученица: рыжая девчонка с толстой потной физиономией. Она, кажется, не заметила моего появления – даже не моргает и выглядит впавшей в кому. Я заполняю тест, быстро списывая со шпаргалки, и вдруг ощущаю на себе чей-то взгляд. Поднимаю глаза: рыжая девица вышла из комы и внимательно смотрит на меня, затем закрывает книгу и выходит. Я быстро заталкиваю шпаргалку в трусы, затем вырываю еще один лист из тетради и пишу на нем, имитируя девичий почерк: «Я думала, ты сообразительнее! Позвони мне!» Я едва успеваю спрятать этот лист в карман, как в комнату врывается миссис Г.

– Положи ручку, – говорит она.

– Что случилось, миссис Г?

– Ты списываешь?

– Что? Это? Если бы я что-нибудь списывал, то не историю. Я все знаю назубок. Вэлли-Фордж. Пол Ривер. Кусок пирога.

– Выверни карманы.

Я выкладываю на стол несколько монет, пачку жевательной резинки и записку от моей воображаемой поклонницы. Миссис Г хватает записку и читает ее на одном дыхании.

– Миссис Г, я все думаю, что мне написать в ответ. Может, подскажете?

Она бросает на меня сердитый взгляд и выходит. Я успешно сдаю тест и записываю это на свой счет как моральную победу.

ЕДИНСТВЕННАЯ, КТО МЕНЯ ЗАЩИЩАЕТ, – учительница английского. Она, кроме того, дочка доктора и миссис Г, так что ей регулярно приходится доказывать своим родителям, что я гораздо умнее, чем можно судить по моим оценкам и поведению. Она даже заставляет меня пройти тест на уровень IQ, результаты которого доказывают ее правоту.

«Андре, – говорит она, – ты должен взяться за ум. Докажи миссис Г, что ты не тот, кем она тебя считает».

Я объясняю, что не валяю дурака, что я учусь настолько старательно, насколько могу с учетом обстоятельств. Но постоянно устаю из-за тенниса, у меня голова идет крутом из-за напряженных турниров и так называемых «вызовов»: раз в месяц мы должны сыграть с кем-то, кто стоит выше в табели о рангах. Пусть учителя объяснят мне, как мне сосредоточиться на спряжении глаголов или поиске значения иксов, если мне нужно собраться для предстоящей после обеда жестокой битвы из пяти сетов с каким-нибудь идиотом из Орландо.

Я не рассказываю ей всего, просто не могу. Я чувствовал бы себя сопливой девчонкой, если бы рассказал ей о том, как страшусь школы, как раз за разом, сидя на уроках, обливаюсь потом от страха. Я не могу рассказать, что мне сложно сконцентрироваться, об ужасе, который я испытываю перед вызовом к доске, и о том, как иногда из-за этого ужаса в нижней части кишечника вдруг начинает скапливаться воздух, как его становится все больше и больше, пока не приходится опрометью бежать в туалет. Из-за этого мне часто приходится проводить перемены в туалетной комнате.

А ведь есть еще и проблема социальной напряженности в академии, и необходимость соответствовать местным стандартам. Увы, все мои попытки в этом направлении заранее обречены на провал. В Брадентонской академии соответствие принятым условностям стоит денег. Большинство ребят – записные модники, тогда как у меня – трое джинсов, пять футболок, две пары теннисных туфель и хлопчатобумажный свитер в серо-черную клетку. Поэтому вместо того, чтобы размышлять в классе над письмом Скарлетт, я прикидываю, сколько дней в неделю смогу ходить в школу в свитере и что делать, когда на улице потеплеет.

Чем хуже идут дела в школе, тем отчаяннее я бунтую. Я пью, курю траву и вообще веду себя как последняя шпана. Смутно догадываюсь о том, что плохие оценки провоцируют меня на такое поведение, но не хочу всерьез задумываться об этом. Предпочитаю теорию Ника: он утверждает, что я плохо учусь из-за того, что имел я весь этот мир вместе со школой. Возможно, это единственная его мысль обо мне, хоть вполовину соответствующая действительности. (Вообще-то он считает меня озабоченным выпендрежником, думающим лишь о том, как привлечь к себе внимание. Даже отец понимает меня лучше.) Моя манера вести себя напоминает эрекцию: она столь же неистова, неконтролируема и неудержима – и я принимаю ее столь же покорно, как и изменения, которые происходят с моим телом.

В конце концов моя школьная успеваемость падает до абсолютного нуля, а бунтарство, напротив, достигает апогея. Я иду в парикмахерскую в торговом центре Брадентона и прошу изобразить у меня на голове ирокез. Мне хочется, чтобы выбрили обе половины черепа, оставив в центре толстую полосу волос, торчащих пиками вверх.

– Парень, ты уверен?

– Да, и пусть он торчит повыше, такими пиками… А потом покрасьте в розовый цвет.

Парикмахер восемь минут возит машинкой по моей голове, затем произносит: «Готово!» – и разворачивает меня лицом к зеркалу. Смотрю на свое отражение. Серьги в ушах были хороши, но эта идея гораздо лучше. Не могу дождаться встречи с миссис Г, чтобы увидеть, какую она скорчит физиономию.

Пока после парикмахерской я жду обратного автобуса в академию Боллетьери, меня никто не узнает. Ребята, с которыми я играю и сплю на соседних койках, смотрят мимо меня, не замечая. На взгляд стороннего наблюдателя, мой поступок – лишь отчаянная попытка выделиться. На самом же деле это – попытка компенсации мне настоящему. По крайней мере к этому я стремился.

Я ЛЕЧУ ДОМОЙ НА РОЖДЕСТВО. Когда самолет пролетает над Стрипом и ряд казино, уже показавшихся под нашим правым крылом, мерцает, как строй новогодних елок, стюардесса сообщает, что нам задерживают посадку.

По салону проносится ропот.

– Мы знаем, что вам не терпится отправиться в казино, – говорит она. – Поэтому подумали, что вы не откажетесь провести время за игрой, пока нам не дадут посадку.

Пассажиры выражают всеобщее одобрение.

– Пусть каждый положит по доллару в этот бумажный пакет. Теперь напишите номера своих кресел на бумажках, я соберу их в другой пакет. Мы вытащим один из номеров наугад, и победитель сорвет джекпот!

Она получает с каждого из нас по доллару, другая стюардесса тем временем собирает бумажки с номерами кресел. Девушка, встав у первых рядов кресел, засовывает руку в пакет:

– И первый приз получает… барабанная дробь… номер 9F!

9F – это мой номер. Я выиграл. Выиграл! Я стою, покачиваясь. Пассажиры, оборачиваясь, смотрят на меня. По салону проносится шепот. Вот это номер: победитель – пацан с панковским ирокезом!

Стюардесса неохотно отдает мне пакет с 96 купюрами. Остаток полета я провожу считая и пересчитывая их, вознося благодарности своей госпоже удаче.

Как я и думал, отец в ужасе от моего пирсинга и ирокеза. Он, однако, не обвиняет ни академию Боллетьери, ни самого себя. Он не желает признать, что отсылать меня из дома было ошибкой, и не собирается даже разговаривать о моем возвращении. Он лишь спрашивает, педик ли я.

– Нет, – отвечаю я и ухожу в свою комнату.

Фили идет за мной. Ему нравится мой новый имидж. Даже ирокез лучше, чем лысина. Я рассказываю ему о своем неожиданном выигрыше.

– Bay! – восклицает Фили. – И что ты будешь делать с этой кучей денег?

Вообще-то я думал купить на них браслет на щиколотку для Джейми.

Она ходит в одну школу с Перри и разрешила мне себя поцеловать, когда я был дома в последний раз. Но, с другой стороны, мне очень нужна новая одежда для школы. Я больше не могу обходиться одним-единственным серо-черным свитером. Я не хочу быть хуже одноклассников.

Фили кивает: мол, трудный выбор, брат.

Он не спрашивает, зачем мне серьги в ушах и ирокез на голове, если я хочу быть таким же, как мои одноклассники. Он считает мой выбор трудным, противоречия – понятными и старается помочь мне определиться с выбором. Мы решаем, что деньги надо потратить на подарок подружке, наплевав на одежду.

Однако, когда вожделенный ножной браслет оказывается у меня в руках, я раскаиваюсь в своем выборе. Я представляю, как, вернувшись во Флориду, вновь буду пытаться придумывать комбинации из нескольких предметов своего гардероба. Признаюсь в этом Фили, он слегка кивает.

Проснувшись на следующее утро, я обнаруживаю Фили, склонившегося надо мной с загадочной ухмылкой. Он смотрит мне на грудь. Скосив глаза, я вижу там стопку денег.

– Что это?

– Вечером ходил играть в карты, брат. Сорвал нехилый куш. Шестьсот баксов.

– Ну, и?..

– Это твои три сотни. Пойди купи себе пару свитеров.

ОТЕЦ ХОЧЕТ, чтобы во время весенних каникул я участвовал в турнирах для полупрофессиональных игроков – так называемых сателлитов. Квалифицируют для участия в турнире всех подряд: кто угодно может выйти на поле и провести хотя бы один матч. Проходят подобные соревнования в местах, которые и городами назвать трудно: к примеру, в Монро, штат Луизиана, или в Сент-Джо, Миссури. Я не могу путешествовать без сопровождения, ведь мне всего четырнадцать, так что отец отправляет со мной Фили в качестве наставника. Заодно и он примет участие в играх: Фили с отцом все не оставляют надежды, что мой старший брат способен продвинуться дальше в спортивной карьере.

Фили берет в аренду бежевый фургон, который тут же превращается в передвижную версию нашей спальни. Одна сторона принадлежит Фили, другая – мне. Мы преодолеваем тысячи миль, останавливаясь, лишь чтобы перекусить в придорожных забегаловках, поспать и принять участие в том или ином турнире. В городах, где проходят соревнования, ночлег для нас бесплатный: мы останавливаемся в семьях, которые согласились безвозмездно приютить у себя спортсменов. Большинство хозяев – люди чрезвычайно радушные, только очень уж увлеченные теннисом. Непривычно останавливаться у незнакомых людей, а беседовать о теннисе за утренним кофе с блинчиками – и вовсе тяжкая обязанность. По крайней мере для меня. Фили, напротив, всегда готов поболтать, и мне всякий раз приходится уводить его чуть ли не силой, когда приходит время уезжать.

Мы с Фили чувствуем себя преступниками, живущими дорогой и свободными делать все, что заблагорассудится. Мы бросаем коробки от фастфуда на заднее сиденье машины, ругаемся на все подряд, говорим то, что приходит на ум, не боясь быть пойманными на ошибке или высмеянными. И все же мы ни разу не упоминаем, что цели путешествия у меня и у Фили различны. Фили хочет заработать очко в классификации Ассоциации профессионалов тенниса: всего одно, просто для того, что-бы, наконец, узнать, каково это – попасть в классификацию среди профессионалов. Я же мечтаю избежать игры с Фили, ведь в этом случае мне вновь придется одержать верх над любимым братом.

На первом же турнире я наголову разбил своего соперника, а Фили потерпел поражение от своего. После игры, сидя в машине, припарко-ванной на стоянке позади стадиона, Фили, оглушенный, неотрывно смотрит на рулевое колесо. Почему-то это поражение оказалось для него больнее других. Вдруг он изо всех сил колотит кулаком по рулю.

Затем опять. Он бормочет что-то себе под нос, но так тихо, что я не слышу ни слова. Постепенно его речь становится громче, и вот он уже кричит во весь голос, обзывая себя прирожденным неудачником, колотя кулаком по рулю с такой силой, что я боюсь за его кости. Я вспоминаю отца: то, как он нокаутировал водителя грузовика, а после еще долго наносил воображаемые удары сопернику над рулевым колесом.

Будет здорово, если я сломаю свою чертову руку, говорит Фили. По крайней мере тогда все закончится. Отец был прав. Я, и правда, прирожденный неудачник.

Внезапно он останавливается. Теперь он спокоен. Безропотен. Как мама. Он улыбается: гроза миновала, яд вышел из раны.

– Ну вот, мне уже лучше, – говорит он, улыбаясь и шмыгая носом.

Выезжая со стоянки, брат уже подсказывает мне, как лучше играть со следующим соперником.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ПОСЛЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ в академию Боллетьери я иду в Брадентонский торговый центр. Пользуясь случаем, звоню домой за счет абонента. Уф, повезло: к телефону подходит Фили. Голос его звучит так же, как тогда, на парковке:

– Мы тут получили письмо из Ассоциации теннисных профессионалов.

– Ну?

– Хочешь знать свое место в классификации?

– Ну… какое?

– Ты-номер 610.

– Честно?

– Шестьсот десятый в мире, братишка.

Значит, в мире есть лишь 609 человек, которые играют лучше меня. На планете Земля, в Солнечной системе я – номер 610. Я бью кулаком по стенке телефонной будки и испускаю радостный клич.

На другом конце линии – тишина. Затем я слышу шепот Фили:

– Скажи, каково это?

– Черт, как же это я не подумал, – радостно ору Фили в ухо, а он, наверное, и без моих криков достаточно расстроен. Если б я мог, бросил бы ему на грудь половину своих очков. Скучающим тоном, деланно зевая, я отвечаю:

– Знаешь, ничего особенного. Этот рейтинг явно переоценивают.

6

ЧТО ЖЕ ДЕЛАТЬ? Ник, Габриэль, доктор и миссис Г – никто из них больше не обращает внимания на мои выходки. Я изуродовал свою шевелюру, отрастил ногти, один из которых, выкрашенный в огненно– алый цвет, уже достиг пяти сантиметров в длину. Я сделал пирсинг, нарушал распорядок, не спал после комендантского часа, дрался, изводил всех приступами раздражительности, прогуливал занятия и даже залезал в девичий барак после отбоя. Я литрами поглощал виски, частенько беззастенчиво устраиваясь для этого на собственной койке. И наконец, в качестве заключительного аккорда моих наглых выходок, выстроил пирамиду из моих павших бойцов – метровое сооружение из пустых бутылок из-под Jack Daniels. Я жую табак – ядреную отраву, вымоченную в виски. После каждого поражения засовываю за щеку устрашающую порцию табачной жвачки размером со сливу. Чем крупнее поражение, тем больше моя жвачка. Какие формы сопротивления я еще не использовал? Какой еще грех мне изобрести, чтобы все вокруг, наконец, поняли: я несчастен и хочу домой?

О новых каверзах я не думаю лишь в час отдыха, когда слоняюсь без дела по рекреационному центру, и в субботу вечером, когда отправляюсь в Брадентонский торговый центр клеить девчонок. Итого в сумме – десять часов в неделю, когда я чувствую себя довольным жизнью или по крайней мере не ломаю голову, изобретая новые способы гражданского неповиновения.

Мне еще не исполнилось пятнадцати, когда академия Боллетьери, арендовав автобус, отправила нас на север на большой турнир в Пенсаколе. Ученики академии катаются на подобные турниры через всю Флориду несколько раз в год: Ник полагает, что это хорошая проверка.

«Померяйтесь членами», – говорит он в подобных случаях. Флорида – теннисная Мекка, уверен Ник, и если мы окажемся круче лучших игроков Флориды, значит, никто в мире с нами не сравнится.

Я без труда выхожу в финал в своем разряде, успехи других ребят, однако же, не столь впечатляют: все выбыли из борьбы раньше. Им велено прийти и наблюдать за моей игрой. Уходить куда-либо еще строго запрещено. Когда я закончу игру, мы вновь погрузимся в автобус и отправимся в двенадцатичасовой путь домой, в академию.

Можно не торопиться, шутят ребята.

Никому не хочется еще двенадцать часов трястись в медленном вонючем автобусе.

Ради хохмы я решаю играть финал в джинсах. Не в теннисных шортах, не в тренировочных брюках, а в рваных, потертых, грязных джинсовых штанах. Знаю, что на итог встречи это не повлияет. Мой соперник – полный болван. Я бы выиграл у него, даже если бы на меня надели костюм гориллы, предварительно привязав одну руку за спину. Для пущего эффекта я подвел глаза карандашом и вдел в уши свои самые огромные серьги.

Я выиграл матч с сухим счетом. Товарищи по академии приветствовали меня дикими криками, заявив, что я заслужил дополнительные очки за стиль. В автобусе оказываюсь в центре всеобщего внимания: все хлопают меня по спине и бурно выражают свое одобрение. Мне кажется, что наконец-то я стал для них своим и даже выдвинулся в число крутых лидеров. Кроме того, мне удалось достать директора школы.

На следующий день после обеда Ник неожиданно собирает нас.

– Все сюда! – орет он.

Он ведет нас к дальнему корту с трибунами. Когда все двести воспитанников рассаживаются и затихают, он начинает говорить, меряя шагами корт. Рассказывает о прославленном имени академии Боллетьери, о том, что мы должны быть счастливы, оказавшись здесь. Он создал академию на пустом месте и гордится тем, что она носит его имя. Академия Боллетьери – совершенство. Высокий класс. Академию знают и уважают во всем мире.

Он сделал паузу.

– Андре, встань на минуту!

Я встаю.

– Ты осквернил академию, опозорил ее своей вчерашней выходкой! Надел джинсы на финал, накрасил глаза, нацепил серьги! Мальчик, я вот что тебе скажу: если ты думаешь вести себя таким образом, если хочешь одеваться, как девчонка, то на следующий турнир я заставлю тебя надеть юбчонку! Я уже связался с одной фирмой, попросил прислать для тебя упаковку юбок. И ты наденешь юбку, точно тебе говорю, потому что если ты девчонка, то так мы и будем к тебе относиться!

Все двести человек смотрят на меня. Четыре сотни глаз. Многие смеются.

«Теперь свободное время для тебя отменяется, – продолжает Ник. – С этих пор у вас будет занята каждая минута, мистер Агасси. Между девятью и десятью часами вы будете чистить все уборные на территории школы. Когда закончите с туалетами, начнете убирать остальную территорию. Если вам это не нравится – что ж, уходите. Собираетесь вести себя, как вчера? Тогда вы нам здесь не нужны. Не сможете доказать, что цените школу так же, как мы, – до свидания!»

Финальное «до свидания» долго звенит в воздухе, отдаваясь эхом между пустыми кортами.

«Это все, – говорит Ник. – Возвращайтесь к работе».

Ребята быстро расходятся. Я стою, пытаясь понять, что мне делать. Могу обругать Ника, попытаться ввязаться в драку с ним или поднять крик. Вспоминаю Фили, затем Перри. Что бы они сделали на моем месте? Я помню, как бабушка отправила моего отца в школу в девчачьей одежде, чтобы унизить его. Именно в тот день он стал бойцом.

Нет времени на раздумья. Габриэль говорит, что мое наказание начинается прямо сейчас. Я должен полоть траву.

В СУМЕРКАХ, наконец-то бросив мешок с выполотыми сорняками, я иду в свою комнату. Я принял решение. Собираю вещи и бреду к шоссе. В голове крутится мысль, что я нахожусь во Флориде, где мне может запросто встретиться какой-нибудь полоумный маньяк, – и поминай как звали. Но лучше уж полоумный маньяк, чем Ник.

У меня в бумажнике лежит одна-единственная кредитная карточка – ее дал отец на случай чрезвычайных обстоятельств. Нынешняя ситуация – чрезвычайнее некуда. Надо двигать в аэропорт. Завтра в это время буду сидеть в спальне у Перри и рассказывать ему о своих приключениях.

Настороженно всматриваюсь, не видно ли света фонаря, прислушиваюсь к собачьему лаю в отдалении. Я выставляю вперед большой палец. Вскоре рядом тормозит машина. Открываю дверь, собираясь забросить свой чемодан на заднее сиденье. За рулем Хулио – в команде Ника он ведает вопросами дисциплины. Мой отец сейчас на проводе, говорит он, там, в академии, и он хочет поговорить со мной – тотчас же.

Я бы предпочел встречу с кровожадными псами.

ЗАЯВЛЯЮ ОТЦУ, что хочу вернуться домой. Я рассказываю ему, что произошло.

– Ты одеваешься как педик, – говорит он. – Так что ты заслужил это.

Тогда я перехожу к плану Б.

– Папа, – говорю я. – Он портит мою игру. Мы все время играем с задней линии, вообще не работаем у сетки. Не отрабатываем подачу, не занимаемся ударами с лета.

Отец говорит, что побеседует с Ником о моей игре. Кроме того, он заверяет меня, что наказание продлится всего лишь пару недель – чтобы Ник мог показать всем, что он тут главный. Они не могут позволить одному-единственному мальчишке плевать на правила. Им нужно поддерживать хотя бы видимость дисциплины.

В заключение отец заявляет, что мне все равно придется остаться. Разговор окончен. Трубка падает на рычаг. Короткие гудки.

Хулио закрывает дверь. Ник забирает трубку из моей руки и говорит, что отец велел отобрать у меня кредитную карту.

Ни за что не отдам ему кредитку. Чтобы я расстался со своей единственной надеждой выбраться отсюда? Через мой труп.

Ник пытается со мной договориться. И тут я понимаю, что нужен ему. Он послал Хулио, позвонил отцу, теперь пытается уговорами забрать у меня кредитку. Сказал, чтобы я уходил, но стоило сделать это – тут же вернул меня назад. Я разгадал его блеф. Несмотря ни на что, я явно представляю для Ника ценность.

ДНЕМ Я – ОБРАЗЦОВЫЙ ЗАКЛЮЧЕННЫЙ. Выпалываю сорняки, чищу туалеты, ношу аккуратную теннисную форму. Ночами – тайный мститель. Я украл ключи, отпирающие все двери академии Боллетьери, и после того, как все погрузится в сон, совершаю дерзкие набеги вместе с группой таких же отчаянных узников. Стараюсь сдерживать свои разрушительные порывы, ограничиваясь пустяками вроде швыряния бомбочек из крема для бритья. А вот мои товарищи расписывают стены граффити, однажды даже написали на двери кабинета Боллетьери «Ник – хрен с горы». После того как Нику перекрасили дверь, они нанесли надпись вновь.

Мой самый верный товарищ по ночным набегам – Роди Парке, тот самый мальчик, что обыграл меня в день нашей первой встречи с Перри. Но однажды Роди взяли с поличным, его заложил сосед по бараку. Я узнал, что Роди исключили из академии. Зато теперь мы все знаем, что нужно сделать, чтобы быть исключенным: достаточно написать «Ник – хрен с горы» на двери. Роди самоотверженно взял всю вину на себя, не выдав никого из нас.

Помимо мелкого вредительства, мой главный способ неповиновения – молчание. Я поклялся, что никогда в жизни больше не заговорю с Ником. Это – мой закон, мое жизненное кредо. Я – мальчик, который не будет говорить. Ник этого, разумеется, не замечает. Он бродит вдоль кортов, говорит мне что-то, я не отвечаю. Он пожимает плечами. Но остальные ребята видят, что я молчу. Мой авторитет растет.

Безразличие Ника отчасти объясняется тем, что он занят организацией турнира, который, как он надеется, соберет всех лучших молодых игроков Америки. В связи с этим я выдумываю еще один способ насолить Нику. По секрету сообщаю одному из его сотрудников о мальчике из Вегаса, которого было бы здорово пригласить на турнир. «Он чертовски талантлив, – говорю я. – Мне всегда было непросто играть с ним». Как его зовут? Перри Роджерс.

Ловушка, предназначенная для Ника, захлопнулась, ведь главная его цель – открывать новых теннисных звезд, выставляя их на своих турнирах. Новые звезды создают шум вокруг академии, добавляют ей очков и укрепляют репутацию самого Ника как великого тренера. Разумеется, через несколько дней Перри получает персональное приглашение принять участие в турнире вместе с билетом на самолет. Он прилетает во Флориду и на такси добирается до академии Боллетьери. Я встречаю его во дворе: мы обнимаемся и громко хохочем над тем, как нам удалось обдурить Ника.

– С кем мне надо будет играть? – интересуется Перри.

– С Мерфи Дженсеном.

– Только не это! Он меня порвет!

– Не переживай, впереди еще несколько дней. А сейчас давай расслабляться.

Помимо прочих увеселений, участников турнира ожидает поездка в знаменитый парк развлечений Тампы. В экскурсионном автобусе я ввожу Перри в курс дел, рассказываю о публичном унижении, которое мне пришлось перенести от Ника, жалуюсь, что чувствую себя несчастным в академии Боллетьери, не говоря уже о Брадентонской. Признаюсь, что готов бросить учебу, но Перри меня не понимает. Впервые мои проблемы кажутся ему высосанными из пальца. Он любит школу и мечтает поступить в престижный колледж на восточном побережье, а затем – на юридический факультет.

Я меняю тему разговора, забрасываю его вопросами о Джейми. Спрашивала она обо мне? Как она выглядит? Носит ли подаренный мной браслет? Я собираюсь послать для нее в Вегас какой-нибудь подарок с Перри. Может быть, какой-нибудь сувенир из парка развлечений Тампы.

«Это будет круто», – соглашается он.

Не успели мы и десяти минут побродить по парку, как Перри замечает киоск с мягкими игрушками. На верхней полке сидит огромная черно-белая панда, раскинув ноги в стороны и вывалив изо рта тонкий красный язык.

– Андре, ты должен купить ее для Джейми!

Увы, панда не продается. Чтобы получить ее, нужно выиграть главный приз в игре, в которой еще никто не выигрывал. Это похоже на жульничество. Не люблю, когда жульничают.

Ха! Оказалось, нам нужно всего-навсего набросить два резиновых кольца на горлышко бутылки из-под кока-колы. Мы же спортсмены! Для нас это – раз плюнуть.

Мы тратим полчаса, засыпав кольцами весь пол палатки, но ни одно из них даже близко не падает рядом со злополучной бутылкой.

– Давай сделаем вот что, – предлагает Перри – Ты отвлечешь хозяйку палатки, а я тем временем подкрадусь с обратной стороны и надену на горлышко пару колец.

– Ну, не знаю… А если нас поймают?

Но, в конце концов, это же для Джейми! А ради нее я готов на все.

– Прошу прощения, – обращаюсь я к женщине за прилавком. – Можно у вас спросить?

– Да? – оборачивается она.

Я спрашиваю какую-то глупость о том, как именно надо бросать кольца. Краем глаза я замечаю Перри, проскальзывающего внутрь палатки. Через четыре секунды он возвращается.

– Смотрите, я победил! Я выиграл!

Женщина поворачивается и видит, что на горлышках двух бутылок висят резиновые кольца. На ее лице – безграничное удивление, которое, однако, быстро сменяет подозрительность.

– Мальчик, одну минутку…

– Я выиграл! Дайте мне панду!

– Но я не видела…

– Это ваша проблема! В правилах ничего нет о том, что вы должны видеть. Где сказано, что вы должны смотреть, как я бросаю? Вызовите вашего начальника! Вызовите директора парка! Я вас всех засужу! Что это за мошенничество? Я заплатил доллар за эту игру, и вы должны соблюдать условия! Вы должны мне эту панду. Я на вас в суд подам! Мой отец на вас в суд подаст! У вас есть три минуты, чтобы отдать мне мою панду, которую я выиграл, черт побери, честно, по вашим чертовым правилам!

Перри занят своим любимым делом – говорит. Он делает то же, что и его отец, – продает воздух. А женщина за прилавком занята делом, которое явно ненавидит, – следит за работой палатки в парке развлечений. Ей не нужны проблемы, она не хочет лишней головной боли. Поэтому она сбрасывает панду с полки с помощью длинного шеста и швыряет ее на прилавок. Панда ростом с Перри. Он тут же алчно хватает ее с прилавка, словно гигантский сладкий сэндвич, и мы бежим, пока владелица палатки не передумала.

Остаток вечера проводим втроем: Перри, я и панда. Мы ведем ее в кафе, в туалет, на американские горки. Такое ощущение, что нам выпало развлекать четырнадцатилетнего подростка-коматозника. Наверное, легче было бы провести время в компании живой панды. Когда приходит время вновь садиться в автобус, мы счастливы сгрузить панду на отдельное сиденье, которое она занимает целиком. Ее объемы впечатляют не меньше, чем рост.

– Думаю, Джейми она понравится, – говорю я.

– Да она будет в восторге, – откликается Перри.

Позади нас сидит девочка, ей лет восемь-девять. Она не в силах от-вести взгляд от нашей панды и, сюсюкая, гладит ее плюшевый мех.

– Какая хорошая панда! – произносит она. – Где вы ее взяли?

– Выиграли.

– А что вы с ней сделаете?

– Подарим подруге.

Она просит позволить ей посидеть с пандой в обнимку. Я великодушно разрешаю. Надеюсь, Джейми игрушка понравится хотя бы вполовину так же сильно, как этой малышке.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО МЫ С ПЕРРИ тусуемся в бараке, когда в дверях показывается голова Габриэля:

– Старик хочет видеть тебя.

– Зачем?

Габриэль пожимает плечами.

Я иду медленно, не торопясь. Остановившись у двери, вспоминаю надпись: «Ник – хрен с горы». Мы будем скучать по тебе, Роди.

Ник сидит за столом, откинувшись на спинку высокого черного кожаного кресла.

– Андре? Входи, входи.

Я сажусь на деревянный стул напротив. Ник прокашливается:

– Ты, кажется, вчера ездил в Тампу? Тебе понравилось?

Я молчу. Он вновь откашливается и опять пытается начать разговор:

– Ты привез с собой большую панду, да?

Я продолжаю смотреть прямо перед собой.

– Знаешь, моя дочь просто влюбилась в эту панду.

Я вспомнил о маленькой девочке в автобусе. Ну да, это была дочка Ника, как я не сообразил!

– Она только и говорит об этой панде. Я как раз для этого тебя позвал: хочу купить у тебя эту игрушку.

Молчание.

– Ты меня слышишь, Андре?

Молчание.

– Ты понимаешь?

Молчание.

– Габриэль, почему он молчит?

– Он с вами не разговаривает.

– Давно?

Габриэль хмурит брови.

– Андре, – продолжает Ник. – Просто скажи, сколько ты хочешь за нее, вот и все.

Я не поднимаю глаз.

– Я понял. Может быть, просто напишешь сумму?

Он подталкивает в мою сторону лист бумаги. Я не двигаюсь.

– Я готов заплатить 200 долларов.

Молчание.

Габриэль обещает позже потолковать со мной о панде.

– Хорошо, – изрекает Ник. – Хорошо. Подумай об этом, Андре.

– ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ,-сообщаю я Перри, вернувшись в барак.-Он хотел панду. Для дочки. Та девочка в автобусе – она его дочь.

– Шутишь? И что ты ответил?

– Ничего.

– В каком смысле – ничего?

– Я поклялся никогда не разговаривать с ним, помнишь? Никогда. -Андре, ты совершенно не прав! Ты должен сейчас же все исправить. Вот

что: сейчас же берешь панду, отдаешь ее Нику и говоришь, что тебе не нужны его деньги, нужна свобода. А еще – приглашения на турниры, возможность участвовать в них на льготных условиях, и вообще ты требуешь особого подхода. Лучшей еды и всего самого качественного. И главное, чтобы тебе разрешили не ходить в школу. Это твой шанс получить свободу. Теперь у тебя есть возможность надавить на Ника.

– Но я не хочу отдавать панду этому уроду. Просто не могу. И потом, а как же Джейми?

– О Джейми мы подумаем позже. Сейчас надо подумать о твоем будущем. Ты обязан отдать Нику панду!

В бараке давно погас свет, а мы все еще спорим, настойчивым шепотом что-то доказывая друг другу. В конце концов Перри удается меня убедить.

– Итак, завтра отдай ему эту панду, – говорит Перри, зевая.

Нет, черт возьми. Я пойду в его офис прямо сейчас. Я войду с помощью своего ключа и усажу панду прямо на его высокое черное кожаное кресло. Пусть утрется.