Текст книги "ОТКРОВЕННО. Автобиография"

Автор книги: Андре Агасси

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)

Судья выносит мне предупреждение.

И вот он идет, этот судья на линии, мимо меня обратно, к своему посту. Сердито смотрю на него. Чертов ханжа, стукач. Жалкий скандалист. Я знаю, что не должен этого делать, знаю, что расплата будет суровой, но просто не могу удержаться:

– Урод!

Он останавливается, разворачивается и вновь идет к судье на вышке.

На сей раз меня лишают очка.

Судья на линии вновь проходит мимо меня к своему месту.

– Все равно урод! – произношу я.

Он останавливается, разворачивается, опять подходит к судье на вышке, который вздыхает и наклоняется в своем кресле, вызывая судью– инспектора. Тот, в свою очередь, вздохнув, подзывает меня:

– Андре, вы назвали судью на линии уродом?

– Вы хотите, чтобы я солгал или сказал правду?

– Мне нужно знать, произнесли ли вы это слово.

– Да, произносил. А хотите, я вам кое-что скажу по секрету? Он действительно урод!

Меня выгоняют с турнира.

ЕДУ ОБРАТНО В ВЕГАС. Мне звонит Брэд, напоминая, что приближается турнир в Индиан-Уэллс. Я отвечаю, что у меня серьезные проблемы, о которых не могу ему сейчас рассказать. О моем участии в турнире в Индиан-Уэллс и речи быть не может.

Мне нужно прийти в себя, а для этого я должен провести как можно больше времени с Джилом. Каждый вечер мы покупаем полный пакет гамбургеров и катаемся по городу. Я то и дело безбожно нарушаю режим, однако Джил видит, что сейчас я должен есть с удовольствием. Кроме того, он, похоже, осознает: я могу откусить палец, если попытаться отобрать у меня еду.

Мы едем в горы, катаемся туда-сюда по Стрипу и слушаем диск с музыкой, специально выбранный Джилом по этому случаю. Он называет его «Слезы капали». Философия Джила такова, что нужно повсюду искать боль и привечать ее – ведь это и есть главная составляющая жизни. Если у тебя разбито сердце, говорит Джил, не надо от этого бежать – лучше позволь себе в полной мере пережить это. Если болит – пусть болит, говорит он. «Слезы капали» – это сборник наиболее горестных песен о любви. Мы слушаем его вновь и вновь, пока не заучиваем слова наизусть, так что, когда музыка заканчивается, Джил продолжает читать тексты нараспев. На мой вкус, его декламация лучше, чем любое другое исполнение. Лично я предпочел бы речитатив Джила мелодичному пению Синатры.

С каждым годом голос моего наставника звучит все глубже, богаче, мягче. Когда он декламирует припев сентиментальной любовной песенки, он звучит, как Моисей и Элвис одновременно. Он достоин «Грэмми» за одно лишь исполнение песни Барри Манилоу «Please don't be scared»:

Чувство боли – тяжелая доля,

Но оно говорит, что ты жив.

Но больше всего меня впечатляет его версия баллады Роя Кларка «We can't build a fire under rain». Одна строчка особенно перекликается с нашими чувствами – моими и Джила:

Мы идем по привычке, куда ноги несли,

Притворяясь, что стремимся туда всей душой…

Если я не провожу время с Джилом, то запираюсь в своем новом доме. Его мы купили вместе с Брук для нечастых случаев, когда приезжали в Вегас. Теперь я называю его «Холостяцкой берлогой номер два». Мне нравится этот дом, он подходит мне гораздо больше, чем то жилище во французском сельском стиле, в котором мы обитали в Пасифик Пэлисэйдз. Увы, здесь нет камина, а без огня я не могу размышлять. Нанимаю рабочих, которые сложат для меня очаг.

Во время ремонта дом превращается в зону бедствия. На стенах висят огромные листы пластика. Мебель покрыта брезентом. На всех предметах лежит толстый слой пыли. Однажды утром, глядя в незаконченный пока камин, я вспоминаю Манделу. Думаю об обещаниях, данных себе и другим. Снимаю телефонную трубку и звоню Брэду:

– Приезжай в Вегас. Я готов играть.

Он обещает быть тотчас же.

Невероятно. Он мог уже отказаться работать со мной, и никто не сказал бы ему ни слова в осуждение. Вместо этого он бросает все по первому моему звонку. Все-таки нравится мне этот парень! Сейчас, пока он в дороге, я покаянно думаю о том, что из-за ремонта не смогу устроить его с комфортом. Затем улыбаюсь. У меня есть пара кожаных клубных стульев, стоящих напротив телевизора с большим экраном, и бар, набитый пивом Bud Ice. Так что можно не сомневаться, что все нужды Брэда будут удовлетворены.

Через пять часов Брэд вваливается в дверь, падает на один из кожаных стульев, открывает бутылку пива, и вот уже он выглядит счастливым, будто находится в теплых материнских объятиях. Я присоединяюсь к нему с пивом. Бьет шесть часов. Мы переходим к «Маргарите» со льдом. В восемь вечера все еще сидим на клубных стульях, Брэд переключает каналы, ищет новости спорта.

– Слушай, Брэд, – говорю я. – Мне надо кое-что тебе сказать. Кое-что, о чем тебе стоит знать.

Брэд смотрит в экран. Я – в незаконченный очаг, пытаясь представить в нем языки пламени.

– Смотрел игру вчера вечером? – спрашивает Брэд. – В этом году Дьюка никому не победить.

– Брэд, это важно. Ты должен знать. Мы с Брук расстались. Мы разводимся.

Он разворачивается и смотрит мне прямо в глаза. Затем, уперев локти в колени, опускает лицо в ладони. Я не думал, что эта новость так его шокирует. Он остается в такой позе три секунды, а затем, подняв голову, улыбается мне во все тридцать два зуба.

– Это будет отличный год! – произносит Брэд.

– Что?

– У нас будет грандиозный год.

– Но…

– Это лучшее, что ты мог сделать ради своей игры.

– Но у меня беда. А ты…

– Беда? Значит, ты неверно смотришь на вещи. У вас нет детей. Ты свободен, как птица. Если бы у вас были дети – да, у тебя были бы серьезные проблемы. Но сейчас ты выскакиваешь оттуда совершенно бесплатно.

– Да уж.

– Весь мир лежит у твоих ног! Ты один и свободен ото всех этих драм.

Брэд похож на ненормального, его переполняет возбуждение. Он говорит, что скоро турнир в Ки-Бискейн, затем – грунтовый сезон, хорошие новости будут обязательно.

– Теперь ты сбросил это бремя. И хватит болтаться вокруг Вегаса, лелея свою боль. Лучше давай-ка добавим немного боли твоим соперникам.

– А знаешь, ты прав! Давай-ка по этому поводу выпьем еще по «Маргарите»!

– Теперь пора бы поесть, – говорю я в девять вечера.

Брэд тихо и удовлетворенно слизывает соль с края бокала. Он нашел спортивный канал и смотрит трансляцию вечернего матча из Индиан-Уэллс – Штефи Граф против Серены Уильямс. Он поворачивается ко мне и вновь широко улыбается:

– Вот твоя партия!

Он показывает на экран:

– Тебе стоило бы встречаться со Штефи Граф!

– Вот только она не хочет встречаться со мной.

Я рассказываю Брэду все начистоту. Про Открытый чемпионат Франции в 1991 году. Про Уимблдонский бал в 1992-м. Я пытался, но раз за разом безуспешно. Штефи Граф для меня – как Чемпионат Франции. Никак не могу добиться победы.

– Все это в прошлом, – говорит Брэд. – В то время ты плохо старался. Это было непохоже на тебя. Задать лишь один вопрос – и смыться? Чистый дилетантизм. С каких это пор ты позволяешь другим командовать твоей игрой? С каких пор считаешь, что «нет» – это ответ?

Я киваю. Наверное, он прав.

– Тебе нужен один лишь взгляд, – продолжает Брэд. – Проблеск света. Одна-единственная возможность.

Ближайший турнир, в котором мы со Штефи оба участвуем, – Ки-Бискейн. Брэд велит мне расслабиться: он сам придумает повод для встречи. Он знает тренера Штефи, Хайнца Гунтхарта. Он поговорит с ним о совместной тренировке.

КАК ТОЛЬКО МЫ ПОЯВЛЯЕМСЯ В КИ-БИСКЕЙН, Брэд звонит Хайнцу. Тот явно удивлен подобным предложением и отказывает. По его словам, Штефи ни за что не нарушит свой обычный график тренировок ради того, чтобы попрактиковаться с незнакомцем. Она очень строго соблюдает режим. Кроме того, она застенчива и для нее это будет некомфортно. Брэд настаивает, да и сам Хайнц, должно быть, в душе немного романтик. Он предлагает нам арендовать корт сразу после тренировки Штефи и приехать на место немного пораньше. Тогда Хайнц сможет как бы случайно предложить ей перекинуться со мной несколькими мячами.

– Все в порядке! – радуется Брэд. – Полдень. Ты. Я. Штефи. Хайнц. Начнем игру!

НАЧИНАТЬ СЛЕДУЕТ С ГЛАВНОГО. Я звоню Джей Пи и прошу его на максимальной скорости примчаться во Флориду. Мне нужен совет. Консультация. Поверенный в любовных делах. Потом я иду на корт и начинаю усиленно тренироваться: перед тренировкой со Штефани нужно быть во всеоружии.

В назначенный день мы с Брэдом приходим на корт на сорок минут раньше. Семь раз я играл в финале турниров Большого шлема и ни разу так не трепетал. Мы видим, что Хайнц со Штефи заняты тренировкой. Мы стоим с краю, наблюдая за ними. Через несколько минут Хайнц подзывает Штефи к сетке и что-то говорит ей, показывая на нас.

Она смотрит в нашу сторону.

Я улыбаюсь ей.

Она не отвечает на улыбку.

Она что-то отвечает Хайнцу, он вновь обращается к ней. Она качает головой и трусцой бежит к задней линии. Хайнц машет мне рукой, приглашая на корт.

Я быстро шнурую кроссовки. Выхватываю ракетку из сумки и выхожу на корт – затем резко снимаю рубашку. Это нахальство, я понимаю, но мне необходим отчаянный жест. Штефи смотрит на меня и едва заметно улыбается. Спасибо, Джил.

Мы начинаем игру. Штефи играет безупречно, и мне приходится прилагать недюжинные усилия, чтобы мяч от меня перелетал через сетку. Сетка – злейший враг. «Расслабься, – говорю я себе. – Не думай. Смелее, Андре, это всего лишь тренировка».

Но я ничего не могу с собой поделать. Впервые вижу такую красивую женщину. Когда она стоит спокойно, не двигаясь, она похожа на богиню. В движении же – словно песня. Я ее почитатель, ее болельщик. Мне давно было интересно испытать удар справа от Штефи Граф. Я множество раз видел его во время турниров и по телевизору и гадал, как чувствует себя мяч, отлетая от ее ракетки. Мячи по-разному ощущают себя, ударяясь о ракетки разных игроков, ведь у каждого свои особенности удара, сила, умение подкручивать. Теперь, играя с ней, я чувствую ее особенности. Это как коснуться ее, хотя мы стоим в двенадцати метрах друг от друга. Наши удары по мячу напоминают мне предварительные ласки.

Она делает серию ударов слева, выбивает фонтанчики пыли на корте своими знаменитыми резаными ударами. Я просто обязан поразить ее легкостью, с которой беру такие удары, и способностью контролировать мяч. Но это оказывается труднее, чем ожидал. Я пропускаю один удар и кричу ей:

– В следующий раз меня так просто не поймать!

Она ничего не отвечает и бьет еще один резаный мяч. Я отбиваю его с задней линии ударом слева, вложив в него все свои силы.

В ответ она все-таки посылает его в сетку.

– Теперь мы в расчете! – кричу я.

И вновь в ответ – молчание. Лишь следующий мяч летит дальше и быстрее.

Во время моих тренировок Брэд, как правило, все время занят. Он подбирает мячи, дает указания, болтает языком. Но не сейчас. Он сидит в кресле судьи на вышке и глядит на нас, не отрываясь, – словно спасатель на берегу бухты, кишащей акулами.

Стоит мне глянуть на него, он одними губами произносит одно слово: «Красота!»

На краю корта собираются зеваки. Несколько фотографов уже щелкают камерами. Интересно, зачем? Неужели совместная тренировка игроков разного пола – такая уж редкость? Или это лишь потому, что я в ступоре пропускаю каждый третий мяч? Со стороны это похоже на урок тенниса, который Штефи дает ухмыляющемуся субъекту' с голым торсом.

Через час и десять минут она машет мне рукой и идет к сетке:

– Спасибо, – говорит она.

Я рысью подбегаю к ней:

– Вам спасибо.

Я ухитряюсь изображать полную бесстрастность, пока она не начинает растяжку ног у подпорки сетки. Тут кровь бросается мне в голову. Я понимаю, что должен немедленно чем-то занять себя, каким-то физическим действием, иначе могу потерять сознание. Вообще-то я никогда не делал такую растяжку, – почему бы не начать прямо сейчас? Я кладу ногу на стойку сетки и делаю вид, что моя спина способна гнуться. Мы обсуждаем турнир, жалуемся на перелет, сравниваем свои впечатления о разных городах.

– Какой город нравится тебе больше всего? – спрашиваю я. – Где бы тебе хотелось жить, когда закончишь играть?

– Буду выбирать между Нью-Йорком и Сан-Франциско. Пока оба нравятся одинаково.

«А как насчет того, чтобы поселиться в Лас-Вегасе?» – думаю я.

– Мне эти два города тоже нравятся больше всего, – произношу вслух.

Она улыбается:

– Ну, что ж, еще раз спасибо!

– Взаимно!

Мы по-европейски целуем друг друга в щеки.

Мы с Брэдом плывем на пароме обратно на Фишер-Айлэнд, где нас уже ждет Джей Пи. Остаток ночи проводим втроем, рассуждая о Штефи как о сопернике. Брэд относится к ней примерно так же, как к Рафтеру или Питу. У нее есть сильные и слабые стороны. Она прервала свою тренировку, чтобы поиграть со мной, фактически взяв на себя роль тренера. Джей Пи то и дело звонит Джони, включает громкую связь, и мы пытаемся выяснить женский взгляд на проблему.

Эти разговоры продолжаются еще два дня. За ужином, в сауне, в баре отеля мы втроем только и говорим, что о Штефи. Мы строим заговоры, проводим, как говорят военные, рекогносцировку и разведку. Мне то и дело кажется, что мы планируем как минимум вторжение в Германию одновременно с суши и с моря.

– Кажется, я ей совершенно безразличен, – говорю я.

– Она еще не знает, что ты сбежал от женушки, – возражает Брэд. – Газеты об этом еще не сообщали. Так что тебе нужно объяснить ей, что ты свободен, и рассказать о своих чувствах.

– Я пошлю ей цветы.

– Цветы – это неплохо. Но ты не можешь послать их от своего имени, – напоминает Джей Пи. – Иначе это тут же просочится в прессу. Мы попросим Джони послать букет, но на карточке пусть напишет твое имя.

– Хорошая идея.

Джони отправляется в цветочный магазин в Саус-Бич и, следуя моим указаниям, скупает там все розы. По сути целый розовый сад переезжает в комнату Штефи. В приложенной записке я благодарю Штефи за совместную тренировку и приглашаю ее на ужин. Затем сажусь рядом с телефоном и жду звонка.

Телефон молчит весь день. И весь следующий день.

Я гипнотизирую его взглядом, ору на него – но все напрасно: телефон не звонит. Меряю комнату шагами. Грызу ногти, пока пальцы не начинают кровоточить. В комнату входит Брэд и сочувственно предлагает мне выпить успокоительное.

– Что за ерунда! – ору я в ответ. – Ладно, я ей не нравлюсь, верю, но спасибо-то можно сказать?! Если она не позвонит сегодня вечером, я сам позвоню ей, клянусь!

Мы идем на террасу. Брэд выглядывает первым и хмыкает.

– Что такое?

– Кажется, я вижу твои цветы, – сообщает Джей Пи.

Они показывают на террасу номера напротив. Это явно номер Штефи: ведь там, на столике посреди террасы, стоят мои огромные букеты красных роз на длинных стеблях.

– Не очень-то хороший знак, – говорит Джей Пи.

– Да, нехороший, – соглашается Брэд.

РЕШАЕМ ДОЖДАТЬСЯ, пока Штефи выиграет свой первый матч. Мы уверены, что это случится, – и как только она это сделает, я позвоню ей. Джей Пи готовит меня к этому разговору. Он играет роль Штефи. Мы репетируем все возможные сценарии. Джей Пи отрабатывает со мной каждую реплику, которую только может бросить моя собеседница.

В первом круге она побеждает свою не слишком удачливую соперницу за сорок две минуты. Я подкупаю капитанов паромов, чтобы те, как только Штефи ступит на борт одного из них, сообщили мне об этом в ту же минуту. Через пятьдесят минут после матча раздается звонок:

– Она на борту.

Пятнадцать минут, чтобы добраться до острова, десять минут – чтобы доехать от порта до отеля. Затем я набираю дежурного и прошу соединить с ее комнатой. Я знаю ее номер, потому что до сих пор вижу мои злополучные цветы, уныло стоящие на столике посреди патио.

Она поднимает трубку на втором гудке.

– Привет, это Андре.

– Да?

– Я просто хотел позвонить и узнать, получила ли ты цветы?

– Да, получила.

– Хорошо.

Молчание.

– Не хотела бы быть неправильно понятой, – нарушает молчание она. – Я здесь с другом.

– Я понимаю. Извини.

Молчание.

– Удачи на турнире.

– Спасибо. Тебе тоже.

Зияющее молчание.

– Что ж, пока.

– Пока.

Я падаю на кровать и молча смотрю в пол.

– Один вопрос, – говорит Джей Пи. – Что такого она сказала, чтобы вызвать это выражение у тебя на лице? Какой сценарий мы не отрепетировали?

– Здесь ее приятель.

– А, черт!

Затем я улыбаюсь. Пытаюсь воспользоваться одной из оптимистичных рекомендаций Брэда. Может быть, она хотела подать мне знак? Наверняка ее бойфренд сидел рядом с ней.

– И что?

– Она просто не могла говорить. Но ведь она не сказала – мол, у меня есть бойфренд, оставь меня в покое, так? Она сказала: «Я здесь с другом».

– И что?

– Кажется, она намекает, что у меня есть шанс.

Джей Пи предлагает мне выпить.

НА ТУРНИРЕ я позволил себе отвлечься. В первом круге, в матче против Доминика Хрбаты из Словакии, я думаю только о Штефи и ее бойфренде. Понравились им мои розы или они изо всех сил делали вид, что их нет? Разумеется, Хрбаты одерживает верх в трех сетах.

Я выбываю из турнира. Пора покидать Фишер-Айлэнд. Вместо этого слоняюсь по острову, сижу на берегу, продолжаю строить коварные планы вместе с Джей Пи и Брэдом.

Брэд утверждает, что бойфренд Штефи, возможно, приехал неожиданно.

– Кроме того, она даже не знает, что ты в разводе. Думает, что ты женат на Брук. Дай ей время. Пусть новость выйдет наружу. А затем – дерзай.

– Ты прав.

Брэд говорит, что с учетом поражения в матче с Хрбаты, мне явно необходимо принять участие еще в одном турнире до начала сезона грунтовых кортов.

– Поехали в Гонконг, – говорит Брэд. – Хватит сидеть тут, думать и говорить только о Штефи.

Следующее, что я осознаю: сижу в самолете, направляющемся в Китай. В головной части салона на экране горит надпись: «Расчетное время полета – 15 часов 37 минут».

Я смотрю на Брэда. 15 часов 37 минут? Чтобы я там сходил с ума по Штефи? Нет уж, спасибо!

Отстегиваю ремень и встаю.

– Ты куда?

– На выход.

– Не будь дураком. Садись. Расслабься. Мы вместе. Полетели играть.

Я вновь падаю на сиденье, заказываю две порции водки, принимаю снотворную таблетку, – и вот перелет, длившийся, казалось, целый месяц, закончен: мы прибыли на другой край земли. Я сижу в машине, мчащейся по шоссе сквозь Гонконг, и рассматриваю через окно громаду Международного финансового центра.

Звоню Перри, чтобы узнать, как продвигается мой развод.

– Юристы обсуждают детали, – отвечает тот. – А пока вам с Брук следует поработать над совместным заявлением.

Мы шлем факсы туда-сюда. Моя команда, ее команда. Текст вычитывают по очереди юристы и редакторы. То, что началось с факса, им же и заканчивается.

Наконец, Перри говорит, что заявление скоро будет опубликовано. Оно может появиться в газетах со дня на день.

Мы с Брэдом каждое утро спускаемся в гостиничный холл и скупаем все газеты, чтобы во время завтрака бегло просматривать страницу за страницей, выискивая нужный заголовок. Впервые в жизни я не могу дождаться, когда в прессе появится история о моей личной жизни. Каждое утро повторяю молитву: «Господи, пусть именно сегодня Штефи узнает, что я свободен».

Дни идут, но сообщения нет. Это почти так же тяжело, как ждать звонка от Штефи. Если бы у меня на голове были волосы, я бы уже начал их рвать. И вот наконец на обложке People вижу наше с Брук фото. Заголовок гласит: «Нежданное расставание». На календаре – 26 апреля 1999 года, три дня до дня моего рождения, почти два года со дня нашей свадьбы.

Возрожденный, обновленный, я выигрываю турнир в Гонконге, но в самолете по пути домой не могу пошевелить рукой. Прямо из аэропорта спешу к Джилу. Он осматривает мое плечо, хмурится.

– Быть может, нам придется пропустить весь грунтовый сезон.

– Нет-нет-нет! – восклицает Брэд. – Нам нужно быть в Риме на Открытом чемпионате Италии.

– Ну пожалуйста! Я никогда не выиграю его. Может, забудем?

– Нет, – возражает Брэд. – Полетели-ка в Рим, там посмотрим, как поведет себя твое плечо. Ты ведь и в Гонконг не хотел, так? Но выиграл же! Мне кажется, процесс пошел.

Позволяю затащить себя в самолет, но в Риме проигрываю в третьем круге Рафтеру, которого победил совсем недавно в Индиан-Уэллс. Сейчас мне действительно больше всего хочется притормозить. При этом Брэд убеждает, что я должен принять участие в Международном командном турнире в Германии. У меня нет сил с ним спорить.

В Германии холодно и уныло, играть тяжело. Я почти готов убить Брэда: не могу простить, что ему удалось затащить меня в Дюссельдорф с больным плечом. В середине первого сета, проигрывая 3-4, я понимаю, что не в состоянии взмахнуть ракеткой. Отказываюсь от продолжения матча. «Мы едем домой, – говорю я Брэду. – Мне нужно заняться плечом. А кроме того, я собираюсь решить все вопросы со Штефи».

Когда мы садимся на борт самолета, следующего из Франкфурта в Сан-Франциско, я упорно молчу, я зол до безумия. В конце концов не выдерживаю:

– Вот что, Брэд. Я не спал всю ночь из-за этого чертова плеча. Сейчас я приму две таблетки снотворного и не услышу тебя в следующие двенадцать часов. А когда мы приземлимся, первое, что ты сделаешь, – снимешь меня с участия в Открытом чемпионате Франции.

Он два часа тратит на уговоры. «Ты не едешь в Вегас, – говорит он. – Не будешь сниматься с турнира. Поедешь в Сан-Франциско, ко мне домой. У меня есть гостевой домик с камином и дровами, как ты любишь. А потом мы полетим в Париж – играть. Это единственный Шлем, которого у тебя еще не было, и ты хочешь его завоевать, но не сможешь этого сделать, если не будешь играть».

– Чемпионат Франции? Ты шутишь. Этот поезд ушел.

– Откуда ты знаешь? Кто сказал, что этот год – не твой?

– Я сказал. Это не мой год.

– Послушай, ты лишь сейчас начал время от времени напоминать того спортсмена, которым был когда-то. Хотя бы поэтому мы должны остаться.

В его словах есть зерно истины. Конечно, мысль о том, что я могу выиграть Чемпионат Франции, – утопия. Но, если я снимусь с Чемпионата, мне будет легче сняться с Уимблдона. А там и год на исходе. А значит – прощай, возвращение, здравствуй, пенсия.

Когда мы приземлились в Сан-Франциско, я чувствовал такую усталость, что был не в состоянии спорить. Сел в машину Брэда, он отвез меня к себе и устроил в гостевом доме. Я проспал двенадцать часов, а проснувшись, увидел у постели мануального терапевта.

– Это не сработает, – заверяю я.

– Сработает, – возражает Брэд.

Хожу на процедуры дважды в день. Остальное время смотрю в одну точку и поддерживаю огонь в камине. К пятнице мне действительно становится лучше. Брэд улыбается. Мы тренируемся на корте на его заднем дворе: играем двадцать минут, затем я пробиваю несколько подач подряд.

– Звони Джилу, – говорю я. – Мы летим в Париж.

В НАШЕМ ПАРИЖСКОМ ОТЕЛЕ Брэд просматривает турнирную сетку.

– Как тебе? – интересуюсь я.

Молчание.

– Брэд?

– Хуже не бывает.

– Серьезно?

– Кошмар. В первом круге ты встречаешься с Франко Скиллари, левшой из Аргентины. Он, кажется, самый крутой из несеяных игроков на этом турнире. Большой специалист по грунтовым кортам.

– И зачем только ты меня сюда притащил?

Мы тренируемся всю субботу и воскресенье. В понедельник начинается турнир. В раздевалке, перевязывая ноги, вспоминаю, что забыл положить в сумку белье. Матч через пять минут. Разрешено ли играть без нижнего белья? Я не знаю даже, возможно ли это физически.

Брэд в шутку предлагает одолжить свое.

Мне еще никогда настолько не хотелось выиграть.

«Прекрасно, – думаю. – Я не собирался приезжать на этот турнир. Мне нечего здесь делать. В первом же круге я должен играть с крутым спецом по грунту, да еще и на центральном корте. И почему бы при таком раскладе, спрашивается, не выйти на матч без белья?»

На стадионе собрались шестнадцать тысяч болельщиков, которые орут, будто крестьяне, штурмующие Версаль. Не успев вспотеть, я уже проигрываю сет и теряю подачу. Бросаю взгляд на свою ложу, нахожу глазами Брэда и Джила: «Помогите!» Брэд смотрит на меня с каменным лицом: мол, помоги себе сам.

Подтягиваю шорты, вдыхаю как можно глубже и медленно выпускаю воздух из легких. Говорю себе: хуже все равно не будет. Надо выиграть только один сет. Вырвать сет у такого парня для тебя уже достижение. Постарайся, пожалуйста.

Когда задача упрощается, она кажется более достижимой, хотя автоматически превращает меня в неудачника. Я начинаю бить слева, использовать свои сильные удары. В публике смятение: здесь от меня давно не видели хорошей игры. Надо сказать, я сам в недоумении.

Второй сет похож одновременно на уличный бой, матч по рестлингу и дуэль на расстоянии пятидесяти шагов. Скиллари не сдается, но я зубами выгрызаю у него преимущество – 7-5. Затем случается невероятное: выигрываю третий сет. Чувствую надежду, заполняющую меня с ног до головы. Смотрю на Скиллари – его надежда уже покинула. На его лице – ни следа эмоций. Один из самых подготовленных спортсменов на турнире, он не в состоянии заставить себя сделать рывок. С ним покончено. В четвертом сете играю на добивание и неожиданно ухожу с корта с самой невероятной победой в моей карьере.

Уже в отеле, весь покрытый пылью, говорю Джилу:

– Ты видел, как корчился этот крутой спец? Мы заставили его корчиться, Джил!

– Я видел.

Лифт в отеле небольшой, места в нем хватает на пять человек нормального телосложения – или на меня и Джила. Брэд пропустил нас вперед. Я нажал кнопку. Мы прислонились к стенкам – каждый в своем углу. Чувствую его взгляд.

– Что случилось?

– Ничего.

Он все так же не сводит с меня глаз.

– В чем дело, Джил?

– Все в порядке, – улыбается он и повторяет: – Все в порядке.

Во втором круге я вновь выступаю без белья. (Я больше никогда не надеваю белье на корте. Если что-то срабатывает, не стоит это менять.) Играю с французом Арно Клеманом. Выигрываю первый сет 6-2 и веду во втором. Моего соперника, кажется, укачало, он будто спит на ходу. Но затем просыпается и выигрывает второй сет. А следом – третий. Как так получилось? Подаю при счете 4-5 в четвертом сете, 0-30. Я в двух очках от того, чтобы вылететь с турнира.

«Два очка, – только и думаю я. – Два очка».

Он бьет справа – мощный, победный удар. Я подхожу к линии, проверяю место падения мяча. Аут. Обвожу ракеткой место падения. Линейный судья подбегает для проверки. Он изучает место, словно Эркюль Пуаро, затем поднимает руку. Аут!

Если бы мяч попал в линию, мой противник заработал бы тройной матч-пойнт. Вместо этого счет становится 15-30. Согласитесь, есть разница. А что, если?..

Но я приказываю себе не думать о всяческих «если». «Андре. Отключи разум!» Две минуты я показываю лучшую свою игру. И мне удается удержаться. У нас по пяти.

Клеман подает. Будь на моем месте другой игрок, он бы добился преимущества. Но сейчас я – сын своего отца. Я отлично отбиваю чужие подачи. Не пропускаю ни единого мяча. Затем начинаю гонять его с одного края корта на другой, взад и вперед, пока язык не вываливается у него изо рта. Когда он – а с ним и зрители – уже уверены, что я не смогу загнать его сильнее, усиливаю нажим. Он мечется, как метроном. И вот – с ним покончено. Он клонится вперед, будто подстреленный в голову. У него начинаются судороги. Он зовет врача.

Я отбираю подачу и легко выигрываю четвертый сет.

В пятом побеждаю со счетом 6-0.

В раздевалке Брэд болтает сам с собой, со мной, с каждым, кто готов слушать:

– У него задняя шина лопнула! Видели? Шина – в клочья!

Журналисты спрашивают, считаю ли я своей удачей то, что у Клемана начались судороги.

– Удачей? Мне пришлось немало потрудиться ради этих судорог.

В отеле я вновь поднимаюсь в маленьком лифте вместе с Джилом. Лицо у меня покрыто земляной пылью, ею же забиты глаза, уши и рот, пропитана одежда. Я смотрю вниз. Никогда не думал, что грунт Ролан Гарроса, высыхая, так походит на кровь. Стараюсь хоть немного очиститься и вдруг замечаю, что Джил вновь внимательно смотрит на меня.

– Что случилось?

– Ничего, – отвечает он, улыбаясь.

В ТРЕТЬЕМ КРУГЕ я играю с Крисом Вудраффом. Я встречался с ним лишь однажды, в 1996-м, именно здесь – и проиграл. Это было кошмарное поражение. В тот раз я втайне считал, что у меня есть шанс на победу. Теперь с самого начала знаю, что одержу верх. Не сомневаюсь, что сегодня будет сервирована моя хорошо охлажденная месть. Я побеждаю 6-3, 6-4, 6-4 на том же корте, где он когда-то разгромил меня. О корте позаботился Брэд. Он хотел, чтобы я все вспомнил, чтобы этот матч всколыхнул давнюю обиду.

И вот я в шестнадцатом круге Открытого чемпионата Франции – впервые с 1995 года. Моя награда – Карлос Мойя, защищающий свой чемпионский титул.

– Не переживай, – утешает Брэд. – Да, Мойя чемпион, он хорош на грунте, но ты можешь выиграть время. Загоняй его, стой перед задней линией, бей по мячу рано, дави на него. Старайся бить под левую руку, но, если бьешь под правую, пусть в этом будет смысл и сила. Не просто бей – вколачивай изо всех сил. Пусть он почувствует твою хватку.

В первом сете хватку демонстрирует Мойя. Я проигрываю. Во втором запарываю две подачи. Я не могу перехватить инициативу. Не следую рекомендациям Брэда. Смотрю на нашу ложу. Брэд кричит: «Давай! Работай!»

Так, начнем сначала. Задаю жестокий ритм, мурлыча про себя: «Беги, Мойя, беги!» Заставляю его наматывать круги, вынуждаю пробежать целый бостонский марафон. Я выигрываю второй сет. Трибуны ликуют. В третьем заставляю Мойю бегать больше, чем трех своих последних соперников вместе взятых, и вдруг, неожиданно, он сдается. Он не хочет продолжать.

В начале четвертого сета я лучусь уверенностью. Прыгаю, чтобы Мойя видел: у меня еще полно сил. Он видит – и вздыхает. Я добиваю его и мчусь в раздевалку, где мы с Брэдом победно сдвигаем кулаки, да так, что моя кисть чуть не ломается.

В лифте отеля Джил вновь внимательно смотрит на меня.

– Джил, в чем все-таки дело?

– У меня есть предчувствие.

– Какое?

– Мне кажется, ты близишься к столкновению.

– С чем?

– С судьбой.

– Я, вроде, не верю в судьбу.

– Увидим. Нельзя разжечь огонь под дождем…

У НАС ДВА СВОБОДНЫХ ДНЯ, чтобы отдохнуть и подумать о вещах, не связанных с теннисом. Брэд узнал, что в нашем отеле живет Брюс Спрингстин, приехавший в Париж с концертом, и теперь предлагает сходить послушать артиста. Он заказывает три места в первом ряду.

Сначала мне не кажется, что идея отправиться развлекаться в город столь уж хороша. Но по всем каналам идут новости о чемпионате, а это не способствует подъему настроения. Вспоминаю, как кто– то насмехался надо мной за участие в местных турнирах, сравнивая со Спрингстином, которому вдруг вздумалось сыграть в местечковом баре.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Пойдемте, послушаем Босса.

Мы с Брэдом и Джилом входим в зал за несколько секунд до появления Спрингстина на сцене. Пока бежим по проходу, кто-то из зрителей узнает меня, показывает пальцем, выкрикивает: «Андре! Вперед, Андре!» Несколько человек подхватывают крики. Мы плюхаемся на свои места. Прожектор шарит по толпе – и вдруг останавливается. Наши лица появляются на гигантском экране над сценой. Толпа ревет, скандируя: «Вперед, Агасси!» Шестнадцать тысяч человек – столько же, сколько вмещает Ролан Гаррос, – поют, топают ногами. «Вперед, Агасси!» Эта фраза, выкрикиваемая тысячами глоток, обретает скачущий ритм детской считалки: там-парам-парам-парам. Эти крики заразны: вот уже и Брэд присоединился к кричащим. Встаю, кланяюсь. Я польщен. Вдохновлен. Я был бы не против, если бы следующий матч начинался здесь и сейчас. Вперед, Агасси!