Текст книги "ОТКРОВЕННО. Автобиография"

Автор книги: Андре Агасси

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)

– Нет.

– Быть может, хотя бы чашку кофе?..

– Я не могу появляться с тобой на публике. Это будет неправильно.

– Тогда, быть может, я могу писать тебе письма?

Она смеется.

– Можно, я пришлю тебе подарок? Могу я хотя бы дать тебе возможность узнать меня лучше, прежде чем ты решишь: воспользуешься ли ты этой возможностью?

– Нет.

– И даже письма?..

– Мою почту читают.

– Понимаю.

Стучу себя кулаком по лбу. «Думай, Андре, думай».

– Хорошо, – наконец говорю я. – А как тебе такая идея: следующий твой турнир в Сан-Франциско, а у нас с Брэдом как раз там тренировки. Ты ведь говорила, что любишь Сан-Франциско. Быть может, мы сможем встретиться там?

– Это возможно.

– Возможно?

Я жду, пока она скажет что-нибудь более конкретное. Но она молчит.

– Тогда я позвоню тебе? Или ты сама позвонишь?

– Позвони мне после этого турнира.

Она дает мне номер мобильного. Я записываю его на бумажной салфетке, целую ее и укладываю в свою спортивную сумку.

Дойдя до полуфинала, играю с Рафтером. Побеждаю его в трех сетах. Мне нет нужды интересоваться, с кем я встречаюсь в финале. Это Пит. Как обычно. Я, пошатываясь, возвращаюсь домой, принимаю бодрящий душ, ем и ложусь спать. Но тут звонит телефон. Я уверен, что это Штефани: хочет пожелать мне удачи в матче с Питом, подтвердить нашу встречу в Сан-Франциско.

Но это Брук. Она в Лондоне, хочет зайти в гости.

Едва я успел повесить трубку, как Перри уже возник у меня за спиной:

– Андре, скажи, что ты отказался. Скажи, что ты не позволишь этой женщине явиться сюда.

– Она придет. Утром.

– Перед тем как тебе играть в финале Уимблдона?

– Все будет хорошо.

ОНА ПРИЕЗЖАЕТ В ДЕСЯТЬ в огромной британской шляпе, украшенной пластиковым букетом, с широкими свисающими полями. Я устраиваю ей экскурсию по дому, мы сравниваем его с жилищами, которые нам доводилось снимать в прежние времена. Интересуюсь, не хочет ли она выпить.

– У тебя есть чай?

– Конечно.

Я слышу, как Брэд кашляет в соседней комнате. Я знаю, что означает этот кашель. Сегодня вечером – финальная игра. Спортсмен ни в коем случае не должен менять свой график в утро перед финалом. Во время турнира я каждое утро пил кофе. Значит, я должен выпить кофе и сейчас.

Но я хочу быть хорошим хозяином. Завариваю чай в чайнике, и мы пьем его за столом возле кухонного окна. Болтаем о пустяках. Я интересуюсь, хочет ли она что-нибудь сообщить мне. Она говорит, что скучает. Она пришла, чтобы сообщить мне об этом.

На углу стола Брук обнаруживает стопку журналов – несколько экземпляров последнего номера Sports Illustrated с моим портретом на обложке. «Неожиданный Андре» – гласит заголовок (совершенно неожиданно я, кажется, начинаю ненавидеть это слово – «неожиданный»). Это прислали организаторы турнира, объясняю я ей: они хотят, чтобы я подписал несколько экземпляров для болельщиков и персонала турнира.

Брук, взяв журнал, разглядывает мое фото. Я наблюдаю за ней и вспоминаю тот день, тринадцать лет назад, когда мы с Перри сидели у него в спальне, оклеенной сотнями обложек Sports Illustrated, и мечтали о Брук. А теперь – вот она, здесь, и на обложке Sports Illustrated – мой портрет, Перри – бывший продюсер ее телешоу, и мы едва в состоянии сказать друг другу несколько слов.

– Неожиданный Андре, – зачитывает она заголовок вслух.

Она смотрит на меня со значением:

– Ох, Андре!

– Что?

– О, Андре, мне так жаль!

– Почему?

– Сегодня – твой звездный час, а они продолжают писать обо мне.

ШТЕФАНИ ТОЖЕ ВЫХОДИТ В ФИНАЛ, где проигрывает Линдси Дэвенпорт. Кроме того, она с Макинроем участвует в соревнованиях в парном разряде. Они доходят до полуфинала, но Штефани снимается из-за травмы подколенного сухожилия. Когда я в раздевалке готовлюсь к матчу с Питом, Макинрой как раз рассказывает игрокам, что Штефани бросила его в заведомо проигрышной ситуации.

– Ну и сука! – возмущается он. – Сама захотела играть со мной в парном разряде, и вот мы в полуфинале, а она соскакивает, представьте себе!

Брэд кладет руку мне на плечо. Спокойно, чемпион.

Игру с Питом я начинаю агрессивно. Мысли разбегаются: как Мак мог сказать такое о Штефани? Что это за дурацкая шляпа была на Брук? Но каким-то невероятным образом я при этом демонстрирую решительную игру. Счет в первом сете – 3-3. Пит подает при 0-40. Тройной брейк– пойнт. Я вижу, как Брэд смеется, бьет Перри по плечу, кричит: «Давай! Пошел!» Я начинаю думать о Борге – последнем, кто мог бы выиграть подряд Чемпионат Франции и Уимблдон, а у меня такая победа уже почти в кармане. Я представляю, как Борг вновь звонит мне с поздравлениями: «Андре? Это я, Бьорн. Очень тебе завидую».

Пит возвращает меня с небес на землю. Две подачи, которые невозможно взять. И вновь подача навылет. Гейм, Сампрас.

Я смотрю на Пита в изумлении. Никто в мире никогда еще так не подавал. Ни один теннисист за всю историю не смог бы взять эти подачи.

Он обыгрывает меня в трех сетах, заканчивая матч двумя подачами навылет – словно венчая плавное концертное выступление двумя громкими, резкими аккордами. Этот матч прервал серию из четырнадцати победных игр в турнирах Большого шлема – такая череда выигрышей у меня случалась крайне редко. Однако в историю он войдет как шестая победа Пита на Уимблдоне, подарившая ему двенадцатый в карьере Большой шлем: это рекорд, который, разумеется, будет записан на скрижалях истории. Позже Пит рассказал мне: он никогда не видел, чтобы я бил по мячу так сильно и чисто, как в первых шести геймах. Именно это заставило его усилить игру и увеличить скорость подачи еще на тридцать два километра в час.

В раздевалке мне предстоит стандартный допинг-тест. Я очень хочу писать и еще больше – скорее добраться до дома и позвонить Штефани, но мне приходится ждать: мочевой пузырь у меня, как у кита. Кажется, это никогда не закончится.

Бросив сумку в главном зале, кидаюсь к телефону, как на мяч соперника. Трясущимися пальцами набираю номер. Автоответчик. Я оставляю сообщение: «Привет, это Андре. Турнир закончил. Проиграл Питу. Сочувствую тебе по поводу проигрыша Линдси. Позвони мне, когда сможешь».

Жду. День заканчивается. Звонка нет. Второй день. Телефон молчит.

Я смотрю на него в упор и заклинаю: «Позвони!»

Вновь набираю ее номер, опять оставляю сообщение на автоответчике. Ничего.

Я снова лечу на Западное побережье. Едва успев приземлиться, проверяю свой автоответчик. Ничего.

Отправляюсь в Нью-Йорк на благотворительное мероприятие. Там проверяю автоответчик каждые пятнадцать минут. Ничего.

Здесь мы встречаемся с Джей Пи – и отправляемся в загул: в P.J. Clarke’s и в Companola. И тут и там нас встречают овациями. Я вижу своего приятеля, Бо Дитла, бывшего полицейского, переквалифицировавшегося в телеведущего. Бо сидит за длинным столом в компании друзей: Русского Майка, Шелли Портного, Аля Томата и Джо Сковородника. Они буквально затаскивают нас в компанию.

Джей Пи спрашивает Джо Сковородника, откуда у него такое прозвище.

– Люблю готовить! – отвечает тот.

Мы все разражаемся хохотом, когда у Джона звонит телефон и тот рявкает в трубку:

– Сковородник слушает!

Бо рассказывает о вечеринке, которую собирается устроить в выходные в Хэмптонсе и настойчиво приглашает нас с Джей Пи.

– Сковородник сам встанет к плите, – говорит он. – Назовите ему свое любимое блюдо, абсолютно любое, и он приготовит его.

Я вспоминаю о четверговых вечерах в доме Джила – давным-давно, сто лет назад.

И отвечаю Бо, что мы обязательно придем.

В ДОМЕ У БО ТОЛПА. Кажется, в ней перемешались персонажи «Хороших парней» и «Форреста Гампа». Мы сидим у бассейна, курим сигары и пьем текилу. Время от времени я достаю из кармана салфетку с номером Штефани и внимательно разглядываю его. В какой-то момент я отправляюсь в дом и набираю ее с домашнего телефона Бо – на случай, если она внесла мой собственный номер в черный список. Но вновь натыкаюсь на автоответчик.

Расстроенный, я выпиваю три или четыре явно лишних «Маргариты», после чего, выложив сотовый телефон и бумажник на стул, «бомбочкой» плюхаюсь в бассейн прямо в одежде. Вся тусовка прыгает за мной.

Час спустя я вновь проверяю свой автоответчик. Одно новое сообщение.

Телефон почему-то не прозвонил.

«Привет! – голос Штефани. – Извини, что не перезвонила. Я сильно разболелась, прямо разваливалась после Уимблдона. Пришлось сняться с турнира в Сан-Франциско и уехать домой, в Германию. Но сейчас мне уже лучше. Позвони, когда сможешь».

Разумеется, своего номера не оставила, ведь она уже дала мне его.

Я хлопаю себя по карману. Куда же я дел ее телефон?

У меня холодеет кровь. Я вспоминаю, что написал ее номер на салфетке, которая была у меня в кармане, когда я прыгнул в бассейн. Я осторожно извлекаю ее из кармана. Увы, на ней не осталось ничего, кроме великолепного набора размытых пятен.

Я вспоминаю, что звонил Штефани с домашнего телефона Бо. Хватаю Бо за руку и объявляю: неважно, сколько это будет стоить, кого ему придется попросить об одолжении, подмазать, запугать или убить, но он должен достать список всех телефонных номеров, на которые сегодня звонили из его дома. И сделать это следует тотчас же.

– Нет проблем, – говорит Бо.

Он звонит парню, который знает другого парня, у приятеля которого есть двоюродный брат, работающий в телефонной компании. Через час список номеров у нас в руках – внушительный, как телефонная книга Питтсбурга. Взглянув на него, Бо хватается за голову:

– Нужно получше следить за вами, идиоты! Теперь я понимаю, почему на оплату телефонных счетов уходит такая уйма денег!

Так или иначе, вожделенный номер у меня в руках. Записываю его в шести различных местах, в том числе на руке. Я набираю его, и Штефани снимает трубку на третьем гудке. Я рассказываю, чего мне стоило отыскать ее. Она смеется.

– Нам обоим скоро играть недалеко от Лос-Анджелеса. Может быть, мы там встретимся? Это возможно? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает она. – Как только закончишь турнир.

Я ЛЕЧУ В ЛОС-АНДЖЕЛЕС. Игра идет хорошо. В финале встречаюсь с Питом и проигрываю 7-6, 7-6. Но мне плевать. Ухожу с корта самым счастливым человеком на Земле.

Принимаю душ, бреюсь, одеваюсь. Затем хватаю спортивную сумку и иду к двери, возле которой обнаруживаю Брук.

Она услышала, что я в Лос-Анджелесе, и решила зайти посмотреть на мою игру. Она оглядывает меня с ног до головы:

– Вау, ты при полном параде! Намечается важное свидание?

– Да.

– И с кем же?

Я молчу.

– Джил! – зовет она. – С кем это у него свидание?

– Лучше спроси об этом Андре, – отвечает тот.

Она внимательно смотрит на меня. Я вздыхаю.

– Я встречаюсь со Штефани Граф.

– Штефани?

– Штефи.

Я знаю: она, как и я, вспоминает фотографию на дверце холодильника.

– Не говори никому, пожалуйста, – прошу я. – Она не любит выставлять напоказ свою частную жизнь и вообще не любит внимание.

– Не скажу ни единой живой душе.

– Спасибо.

– Ты классно выглядишь.

– Правда?

– Конечно.

– Спасибо.

Вновь беру сумку. Брук вместе со мной идет в туннель под стадионом, в котором устроена парковка для спортсменов.

– Привет, Лили! – восклицает она, кладя руку на сверкающий белой краской «кадиллак». Крыша уже опущена. Я бросаю сумку на заднее сиденье.

– Желаю хорошо провести время! – Брук целует меня в щеку.

Я медленно отъезжаю, глядя на Брук в зеркало заднего вида. И вновь я уезжаю от нее, и вновь меня увозит Лили. Но теперь я знаю, что эта наша встреча – последняя. Больше нам не придется общаться.

ПО ДОРОГЕ В САН-ДИЕГО, где играет Штефи, я звоню Перри, и он устраивает мне образцовую накачку. Не напрягайся, напоминает он, не пытайся быть мистером Совершенство. Просто будь собой.

Я думаю, что легко смог бы следовать этому совету на корте, но что касается свидания – тут я в полной растерянности.

– Понимаешь, – объясняет Перри. – Есть люди-термометры, а есть – люди-термостаты. Ты – термостат. Ты не можешь измерить температуру в комнате, зато можешь ее изменить. Будь собой, демонстрируй уверенность, принимай на себя ответственность. Покажи ей, какой ты на самом деле.

– Думаю, у меня получится. Слушай, как ты думаешь, какие комплименты пойдут лучше – выше или ниже пояса?

– Выше пояса. Девушкам нравится, когда хвалят их волосы.

– Ну, не всегда. Уж мне-то можешь поверить. Но мне кажется, что всякие нахальные намеки – это классно.

– Ее волосы, Андре, волосы.

– Нет, все-таки лучшие комплименты – ниже пояса. Лучше я буду дерзким парнем, чем бедным рыцарем.

Штефани арендует апартаменты в большом отеле. Отыскав его, я никак не могу найти ее номер, мне приходится звонить Штефани, чтобы она направила меня.

– Ты на какой машине?

– На «кадиллаке» размером с круизный лайнер.

– Ах, да! Я тебя вижу.

Подняв глаза, замечаю, как она машет мне рукой, стоя на высоком зеленом холме.

– Стой там! – кричит она, быстро сбегает с холма и, кажется, уже готова запрыгнуть в машину.

– Подожди, – прошу я. – Хочу вручить тебе подарок. Давай зайдем к тебе на минутку!

– Гм, – она, кажется, не рада идее.

– Только на минутку!

Она неохотно отправляется обратно, вверх по склону холма. Я же, сделав круг, паркуюсь у главного входа в ее апартаменты.

Вручаю ей подарок – коробку фигурных свечей, которую купил для нее в Лос-Анджелесе. Кажется, они ей нравятся.

– О-кей, – говорит она. – Готов?

– Я думал, что для начала мы выпьем.

– Выпьем? Чего?

– Не знаю. Может, красного вина?

Оказывается, у нее нет вина.

– Но мы можем заказать в номер.

Она вздыхает и протягивает мне винную карту, предлагая самому сделать выбор.

Когда парнишка из службы доставки стучит в дверь, она просит меня подождать на кухне. Не хочет, чтобы нас видели вместе, чувствует себя напряженной и виноватой. Она представляет, как этот парнишка потом будет рассказывать о нас своим коллегам, таким же мальчикам– посыльным. У нее ведь есть друг.

– Но мы всего лишь…

– Нет времени объяснять, – она выталкивает меня в кухню.

Я слышу, как курьер, явно влюбленный в Штефани, что-то говорит, а она нервничает не меньше его, хотя и по другой причине. Она пытается поскорее выгнать его, он же долго возится с бутылкой – и, разумеется, роняет ее. Шато Бешвель 1989 года.

Когда парень, наконец, уходит, я помогаю Штефани убрать осколки.

– Кажется, начало прекрасное! – объявляю я. – Ты согласна?

Я ЗАКАЗАЛ СТОЛИК в ресторане George on Cove с видом на океан. Мы оба заказываем цыпленка с овощами на подушке из картофельного пюре. Штефани ест быстрее, чем я, не притрагиваясь к вину. Я понимаю: она не склонна ни к обжорству, ни к гурманству и вряд ли захочет после сытного обеда расслабиться за чашкой кофе. Боится, что ее узнают.

Говорим о моем фонде. Штефани поражена рассказом о чартерной школе. У нее есть собственный благотворительный фонд – он занимается помощью детям, которых не обошли стороной войны и насилие, детям из таких мест, как ЮАР или Косово.

Разговор сам собой перескакивает на Брэда. Я рассказываю, какой он замечательный тренер, о его удивительной манере общаться с людьми. Мы смеемся над тем, как он помогал мне устроить сегодняшний вечер. Я не рассказываю ей о его предсказании и не спрашиваю о ее приятеле. Интересуюсь, чем она занимается в свободное время, и она отвечает, что любит океан.

– Хочешь, завтра поедем на пляж?

– Я думала, ты собираешься в Канаду.

– Ничего, одну ночь могу и не поспать.

Она думает.

– Хорошо.

После ужина отвожу ее в апартаменты. Она дважды целует меня в щеку – этот жест все больше напоминает мне прием самозащиты из арсенала каратиста – и убегает в дом.

На обратном пути я звоню Брэду. Он уже в Канаде, где время сдвинуто на час вперед. Я разбудил его.

– Молодец! – говорит он сонно, подавляя зевок, когда я рассказал ему о свидании. – Продолжай в том же духе!

ОНА РАССТИЛАЕТ ПОЛОТЕНЦЕ на песке и стягивает джинсы. Под ними белый закрытый купальник. Она заходит в воду до колен, останавливается и смотрит вдаль, на горизонт, упирая одну руку в бедро, а другой прикрывая глаза от солнца, словно козырьком.

– Ты идешь? – кричит она.

– Не знаю.

На мне белые теннисные шорты. Я даже не подумал взять с собой плавки: ведь я – дитя пустыни. Я не слишком ловко чувствую себя в воде, но сейчас, если надо, готов доплыть до Китая. В одних теннисных шортах подхожу к Штефани. Она смеется над моим купальным костюмом, притворно ужасаясь тому, что я не ношу белья. Я рассказываю, что это началось на Открытом чемпионате Франции, и с тех пор я никогда не изменял этой привычке.

Мы впервые говорим о теннисе. Когда я сообщаю, что ненавижу его, она смотрит на меня так, будто хочет сказать: «Ну, разумеется. Наверное, все его ненавидят».

Я рассказываю ей про Джила, спрашиваю, как она поддерживает себя в форме. Она говорит, что раньше тренировалась с немецкой олимпийской сборной по легкой атлетике.

– И какая у тебя любимая дистанция?

– 800 метров.

– Серьезная дистанция. И каков твой результат?

Она застенчиво улыбается.

– Ты не хочешь мне сказать?

Нет ответа.

– Да ладно тебе! Расскажи, быстро ли ты бегаешь?

Она показывает в дальнюю точку пляжа, где на песке лежит красный воздушный шар:

– Видишь ту красную точку?

– Вижу.

– Спорим, ты меня не догонишь!

– Правда?

24

Я В КАНАДЕ – ОНА В НЬЮ-ЙОРКЕ. Я в Вегасе – она в Лос– Анджелесе. Мы все время созваниваемся. Как-то вечером она просит рассказать о том, что я люблю: любимой песне, книге, фильме, еде.

– Думаю, ты никогда не слышала про мой любимый фильм.

– Так расскажи.

– Он вышел несколько лет назад. Называется «Страна теней». Про писателя Клайва Льюиса.

Судя по звуку, у нее из рук выпала телефонная трубка.

– Невероятно, – говорит она. – Просто невозможно. Это и мой любимый фильм!

– Он про преданность, про способность открыть себя для любви.

– Да. Я знаю.

– Мы словно каменные глыбы… и содрогаемся под ударами божьего долота, которые сквозь боль делают нас совершеннее.

– Да. Совершеннее.

Я ИГРАЮ В МОНРЕАЛЕ. Мой соперник в полуфинале – Евгений Кафельников. Я не в состоянии выиграть ни единого очка. Вторая ракетка мира громит меня столь немилосердно, что зрители на трибунах прикрывают глаза. Думаю, что не смогу объяснить результаты этого матча. Я не понимаю, что сегодня со мной происходит. Я не просто проигрываю, но будто вовсе разучился играть. Это не выбивает меня из колеи. В раздевалке я встречаю Ларри, тренера Кафельникова. Он стоит у стенки, улыбаясь.

– Ларри, это была самая жалкая игра, какую я когда-либо видел. И я хочу пообещать тебе одну вещь. Передай своему подопечному, что мне придется пару раз учинить ему за это показательный разгром.

В тот же день мне звонит Штефани. Она в аэропорту Лос– Анджелеса.

– Как турнир? – спрашиваю я.

– У меня травма.

– Ох, сочувствую.

– С меня достаточно.

– Ты сейчас куда?

– Назад, в Германию. Надо закончить кое-какие дела.

Я знаю, о каких делах идет речь. Она собирается поговорить со своим бойфрендом, рассказать обо мне и покончить, наконец, с их связью. По моей физиономии невольно расползается дурацкая улыбка.

ИДЕТ 1999 ГОД. Вернувшись из Германии, она предлагает встретиться в Нью-Йорке. Мы можем провести вместе время до начала Открытого чемпионата США. Еще она собирается провести пресс– конференцию.

– Пресс-конференцию? Зачем?

– Объявлю, что ухожу из тенниса.

– Ты уходишь из тенниса?!

– Я же тебе говорила. С меня достаточно.

– Я думал, что речь идет только о турнире! Я не знал, что ты решила вообще покончить со спортом!

Я думаю о теннисе без Штефани Граф – величайшей теннисистки всех времен – и чувствую, какая это громадная потеря для всех. Я спрашиваю, каково это – понимать, что больше никогда не придется выходить с ракеткой на корт ради победы. Подобные вопросы журналисты задают мне каждый день. И все же я не могу удержаться. Я хочу это знать и задаю этот вопрос со смесью любопытства и зависти.

Штефани утверждает, что это прекрасно. Она в гармонии с собой и готова завершить карьеру.

Интересно, а готов ли к этому я? Некоторое время я упоенно размышляю о собственном уходе из тенниса. Но через неделю в Вашингтоне встречаюсь в финале турнира с Кафельниковым и обыгрываю его 7-6, 6-1. После матча выразительно смотрю на Ларри, его тренера. Что ж, обещание есть обещание.

Я понимаю, что еще не вышел в тираж. Мне предстоит сдержать еще несколько обещаний.

Я ВОТ-ВОТ ВНОВЬ ЗАЙМУ ПЕРВУЮ СТРОЧКУ мировой классификации. Теперь уже это не цель моего отца, Перри или Брэда – и, напоминаю себе, даже не моя собственная. Я взбегаю к вершине по одному склону холма Джила, спускаюсь по противоположному. Тренируюсь ради первого номера в рейтинге, Открытого чемпионата США и, как ни странно, ради Штефани.

– Я просто мечтаю наконец вас познакомить, – говорю я Джилу.

Она прилетает в Нью-Йорк, и я тут же умыкаю ее в деревню, на ферму XIX века, принадлежащую моему приятелю. Ферма – это километры простора и несколько огромных каменных каминов. В каждой из комнат мы можем подолгу сидеть, глядя в огонь, и разговаривать. Я рассказываю ей, что люблю поджигать всякие предметы.

– Я тоже, – отзывается она.

Листья еще только начинают опадать, и каждое окно – словно рама, обрамляющая картину с изображением желто-багряных лесов и гор. Кругом на многие километры– только мы одни.

Мы гуляем по окрестностям, катаемся по близлежащим городкам и бесцельно шатаемся по антикварным лавкам. Ночью валяемся в кровати и смотрим старую «Розовую пантеру». Взахлеб хохочем над Питером Селлерсом и даже останавливаем фильм, чтобы перевести дыхание.

Она уезжает через три дня. Ей предстоит провести праздники с семьей. Я умоляю ее приехать на заключительный уик-энд Открытого чемпионата США ради меня. Смотреть матч из моей ложи. На секунду мелькает мысль: не сглазить бы, столь уверенно заявляя, что буду играть в финальный уик-энд турнира. Но мне плевать.

Она обещает постараться.

Я дохожу до полуфинала. Предстоит встреча с Кафельниковым. Штефани звонит и сообщает, что прилетит. Но она не хочет сидеть в моей ложе, еще не готова.

– Хорошо, я обеспечу тебе другое место.

– Я сама позабочусь о месте. Не волнуйся. Я знаю этот стадион, как свои пять пальцев.

Я смеюсь. Да уж, она его точно знает.

Она смотрит матч с верхней трибуны. На ней бейсболка, глубоко надвинутая на глаза. Разумеется, камера CBS выцепила ее лицо в толпе, и Макинрой не преминул откомментировать это: организаторам турнира, заявил он, должно быть стыдно за то, что они не сумели предоставить Штефи Граф лучшего места.

Я вновь побеждаю Кафельникова. Евгений, передавай привет Ларри!

В финале я встречаюсь с Мартином. Я надеялся на встречу с Питом и даже заявил официально, что хочу играть именно с Сампрасом. Однако Пит снялся с турнира из-за проблем со спиной. Так что мой соперник – Мартин. Я видел его по другую сторону сетки в самые сложные моменты моей карьеры. В 1994 году, на Уимблдоне, когда я только начал осваивать уроки Брэда, я проиграл ему в пяти сетах. В том же году на Открытом чемпионате США Лупика предсказал, что Мартин выбьет меня из полуфинала, и я поверил его прогнозу, но тем не менее сумел побороть Мартина и выиграть турнир. В 1997 году в Штутгарте именно мой бесславный проигрыш Мартину в первом круге заставил Брэда пойти на решительное объяснение. И вот теперь игра с Мартином станет испытанием для моей зрелости, покажет, удастся ли мне удержать завоеванное или все это растает как дым.

В первом же гейме легко беру верх. Болельщики активно поддерживают меня. Мартин не теряет самообладания. Он заставляет меня попотеть в первом сете, во втором давит еще сильнее, доведя его до напряженного тай-брейка. Потом он выигрывает третий сет – и еще более напряженный тай-брейк. Он ведет, имея два выигранных сета против одного. Здесь это всегда означало победу: за последние двадцать шесть лет ни один игрок не смог еще переломить подобное отставание в финальном матче этого турнира. По глазам Мартина вижу, что он празднует победу и ждет, когда я продемонстрирую бреши в психической обороне. Он надеется, что сейчас я поддамся, превращусь в того нервного, излишне эмоционального Андре, с которым он не раз встречался раньше. Но я не ломаюсь и не сдаюсь. Выигрываю четвертый сет 6-3. В пятом сете, когда Мартин уже выглядит измочаленным, я переполнен энергией. Я выигрываю сет, 6-2, и ухожу с корта, зная, что излечился, вернулся. Я счастлив, что Штефани здесь и видит это. В последних двух сетах я допустил всего пять ошибок. Ни разу за время матча не потерял свою подачу, – кажется, впервые в моей карьере я не потерял ни одной подачи в течение матча из пяти сетов. И этот матч принес мне пятый Шлем. Я решаю, что когда буду в Вегасе, то поставлю пять сотен на пятый номер в рулетку.

Во время послематчевой пресс-конференции один из журналистов интересуется: почему нью-йоркская публика столь горячо меня приветствовала?

Честно говоря, не знаю. Но высказываю догадку:

– Они увидели, что я повзрослел.

Разумеется, болельщики во всех городах наблюдали за моим взрослением. Но у нью-йоркской публики ожидания выше, и это помогло ускорить мое становление, придав ему новую энергию.

Впервые в жизни я почувствовал – и даже рискнул объявить в слух: я – взрослый.

ШТЕФАНИ ЛЕТИТ СО МНОЙ В ЛАС-ВЕГАС. Мы предаемся типичным для Вегаса развлечениям: играем в казино, смотрим шоу, идем на бокс вместе с Брэдом и Кимми.

Матч Оскар де ла Хойя против Феликса Тринидада – наше первое официальное свидание на публике. Торжественный день выхода из подполья. На следующий день фотографии, на которых мы держимся за руки и целуемся на зрительских местах рядом с рингом, появляются в газетах.

– Теперь пути назад нет, – объявляю я.

Она пристально смотрит на меня, затем ее лицо медленно озаряется благодарной улыбкой.

Штефани останавливается у меня дома на уик-энд, который растягивается на целую неделю. Неделя превращается в месяц. Однажды мне звонит Джей Пи, интересуется, как идут дела.

– Как нельзя лучше.

– Когда у тебя следующая встреча со Штефани?

– Она все еще здесь.

Я прикрываю рот рукой и шепчу в трубку:

– У нас все еще не закончилось свидание номер три. Она осталась у меня.

– Что?

Я понимаю, что рано или поздно она должна будет уехать в Германию – хотя бы для того, чтобы забрать вещи. Но пока мы не говорим об этом, не собираюсь первым заводить этот разговор. Я не хочу ничего менять в нашей жизни.

Это похоже на страх разбудить лунатика, куда-то бредущего во сне.

Однако вскоре и мне надо отправиться в Германию – на турнир в Штутгарте. Штефани летит со мной, она даже согласна сидеть в моей ложе. Я счастлив, что мы будем там вместе. В конце концов, Штутгарт много значит для нас обоих. Именно там она стала профессиональной теннисисткой, а я вернулся в профессиональный теннис. Тем не менее в самолете мы не говорим ни слова о теннисе. Мы говорим о детях. Я признаюсь, что хотел бы иметь от нее детей. Это, конечно, наглость с моей стороны, но я ничего не могу с собой поделать. Она берет меня за руку. У нее в глазах слезы. Затем она отворачивается к окну.

В наш последний день в Штутгарте Штефани нужно встать рано: у нее утренний рейс. Она целует меня в лоб на прощание. Я накрываю голову подушкой и вновь проваливаюсь в сон. Проснувшись часом позже, бреду в ванную. Там, в открытом несессере, лежат оставленные Штефани противозачаточные таблетки. Это – послание от нее: «Они мне больше не нужны».

Я НЕ ТОЛЬКО возвращаю себе первое место в мировой классификации, ко и сохраняю его до конца 1999 года. Впервые заканчиваю год на высшей строчке рейтинга. Прерываю победное шествие Пита, который шесть лет подряд праздновал новый год, будучи первой ракеткой мира. Я выигрываю Открытый чемпионат Парижа, став первым игроком в мужском разряде, выигравшем в течение года Чемпионаты Франции и Парижа. Но Чемпионат мира АТП все же проигрываю Питу. Это наша двадцать восьмая встреча. Он ведет со счетом 17-11. Если считать лишь финальные игры турниров Большого шлема, его преимущество – 3 к 1. Спортивные журналисты пишут, что от нашего соперничества осталось не так уж много: ведь Пит всегда выигрывает. Я не могу с ними спорить, но это меня больше не расстраивает.

Делаю единственное, что могу: отправляюсь к Джилу и заставляю свои мышцы гореть. Бегаю вверх и вниз по холму Джила, пока все не начинает плыть у меня перед глазами. Я бегаю днем и ночью, и даже рождественским вечером. Джил – со мной, он следит за результатами с секундомером в руках. Он говорит, что, добежав до вершины холма, я дышу так громко, что он слышит меня от подножия. Я бегаю, пока меня не начинает рвать прямо на колючий кустарник. Наконец, поймав меня на вершине, Джил велит мне остановиться. Мы стоим и смотрим на рождественскую иллюминацию вдалеке и на падающие звезды в небе.

– Я тобой горжусь, – говорит Джил. – За то, что ты здесь. Сегодня, в Рождество. Это много значит.

– Спасибо, что ты сегодня со мной, – отвечаю я. – За то, что отказался ради меня от семейного Рождества. Наверняка ты мог бы быть сейчас в гораздо более интересном месте.

– Из всех мест я предпочитаю именно это, – откликается Джил.

В самом начале Открытого чемпионата Австралии 2000 года я побеждаю в двух сетах Мариано Пуэрта, который публично превозносит мою высочайшую концентрацию. Я чувствую, что нам вновь предстоит встретиться с Питом, и, разумеется, мы встречаемся – на сей раз в полуфинале. Я проиграл в четырех из пяти наших последних встреч, и в этот раз он снова, в ударе. Он подает тридцать семь мячей навылет – больше, чем когда бы то ни было в матчах со мной. Но я вспоминаю рождественский вечер с Джилом, и в двух очках от поражения у меня случается огромный прилив энергии. Я побеждаю в матче и становлюсь первым игроком после Лэйвера, выступавшим в финалах четырех турниров Большого шлема подряд.

В финале вновь играю с Кафельниковым. Мне требуется время для разогрева. Я все еще не восстановился после битвы с Питом. Я проигрываю первый сет, но все же нахожу свой ритм и выигрываю матч в четыре сета. Это мой шестой Шлем. На послематчевой пресс-конференции я благодарю Брэда и Джила за то, что научили меня не останавливаться, пока не покажу лучшее, на что я способен. Болельщики выкрикивают имя Штефани, интересуются, что происходит между нами.

– Это не для публики, – отшучиваюсь я. На самом деле я хотел бы сообщить о нас всему миру. И я сделаю это. Скоро.

– Я верю, что Андре Агасси не перестанет бороться, – заявляет Джил в интервью The New York Times.

– На последних четырех турнирах Большого шлема он выиграл 27 матчей, а проиграл лишь один. Только Род Лэйвер, Дон Бадж и Штефи Граф выступали лучше, – говорит Брэд в интервью The Washington Post.

Даже сам Брэд не до конца понимает, насколько я изумлен, оказавшись в подобной компании.

25

ШТЕФАНИ СООБЩАЕТ МНЕ, что ее отец приезжает в Вегас. (Ее родители давно в разводе, и мать, Хайди, живет в пятнадцати минутах от нас.) Итак, приближается неизбежное. Нашим отцам предстоит встретиться. Эта перспектива заставляет нервничать нас обоих.