355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анатолий Уткин » Мировая холодная война » Текст книги (страница 33)
Мировая холодная война
  • Текст добавлен: 13 сентября 2016, 17:16

Текст книги "Мировая холодная война"


Автор книги: Анатолий Уткин


Жанры:

   

История

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 62 страниц)

Холодная зима 45/46

Государственный секретарь Бирнс отсыпался в самолете. Он был удовлетворен – проснувшись на Азорских островах, он начал диктовать отчет – вплоть до Ньюфаундленда, в котором отчетливо просматривались оптимистические ноты. Ощутим значительный прогресс. Спасен почти распавшийся союз, подход Рузвельта оправдан заново. 30 декабря 1945 г. Бирнс выступал перед всей нацией. Мир, говорил он, нуждается в «справедливости и мудрости». Этой цели так успешно достигал в прежние времена Франклин Рузвельт. В Москве, говорил Бирнс, он нашел значительные возможности для дипломатического успеха. Соглашения помогут подписать договоры с немецкими сателлитами, а затем последует и вывод войск. Основа дипломатии – компромисс. Встреча в Москве послужит лучшему взаимопониманию. Бирнс сказал Джозефу Дэвису, что «проделана большая работа и осуществлен значительный прогресс». Но удовлетворенный Бирнс жил в мире международных контактов, а над ним сгущались тучи в собственной стране. Влиятельные силы были недовольны «певцом компромисса». К ним все чаще примыкал и сам президент Трумэн.

Прежде всего, московскими соглашениями были недовольны в государственном департаменте. Американская миссия в Бухаресте увидела в них «распродажу американских интересов». Посол США в Италии (и прежний полномочный посланник в Москве) Александер Кирк сказал, что Бирнс «ужасен» и что он «отдал слишком много русским». В то же время Лой Гендерсон как бы от лица госдепартамента определил советские цели как максималистские: «Представляется, что Советский Союз полон решимости сокрушить структуру, которую в свое время создала Великобритания с целью предотвратить переход Россией Турции, Дарданелл и ее выход в Средиземное море, через Иран и через Персидский залив – в Индийский океан. В последние пять лет исчезли два барьера на пути русской экспансии – Германия на западе и Япония на востоке. Судя по последним событиям на Ближнем Востоке, Россия сейчас концентрирует силы, чтобы ликвидировать третий барьер – на юге». Американская политика на Ближнем Востоке слаба и наивна. США должны найти средства исправить положения и не пустить события на самотек. Эти взгляды кардинально отличались от взглядов Джеймса Бирнса. Агрессивные позиции занимало все большее число сотрудников госдепартамента – они теперь открыто «разоблачали» советскую политику, «подлинные цели Москвы».

А со стороны сенатора Ванденберга прозвучала угроза отойти от поддержки внешней политики демократической администрации. Еще при назначении Бирнса Ванденберг сказал, что США движутся в сторону предприятия «Бирнс и Ялта». Ванденберг стал жаловаться, что с ним не проконсультировались. Ванденберг не одобрил идеи отдать американское атомное оружие под надзирание ООН. В ноябре 1945 г. он вместе с другими сенаторами посетил Белый дом, воодушевляемый бескомпромиссной идеей, что США не должны ничем делиться с русскими. В Московском коммюнике ему не нравились слова о международном атомном агентстве: американское достояние распродается недалекими политиками.

Трумэн – сам «выходец» из сената, всегда внимательно следил за настроением, и мимо него не прошла эта сенатская оппозиция. Он не поддержал полностью Ванденберга, но задумался. Немаловажно отметить, что именно в это время резкие антирусские позиции начинает занимать министр военно0морского флота Джеймс Форрестол.

Но наибольшее значение начинает занимать мировоззрение главного советника Трумэна по внешней политике в его сравнительно небольшом аппарате Белого дома – адмирала Уильяма Леги. Некогда поклонник Бирнса, Леги (которого довольно часто обвиняли просто в ксенофобии) начинает осенью 1945 г. меняться в отношении Бирнса. Стремление сохранить союз военных лет начинает казаться Леги поверхностным. Имел место и личный мотив. С сильным госсекретарем значимость Леги в системе государственного аппарата уменьшалась. Да и Бирнс говорит в августе 1945 г., что недоволен Леги, который мнит, что «он все еще является фактическим государственным секретарем, каковым на самом деле он и был при Рузвельте». Бирнс сказал, что смотрит на Леги иначе.

Старый морской волк этой осенью начал контратаку. В конце октября 1945 г. он резко выступил против планов создания Дальневосточной комиссии для наблюдения за оккупацией Японии. Леги боялся, что дело закончится «советским контролем над Японией, что в высшей степени повредит американским планам в Азии». Адмирал был доволен речью Трумэна в день военно-морского флота. В дневнике он пишет, что все больше начинает вспоминать при президенте о Мюнхенском умиротворении. И президент его понимает: Мюнхен не повторится. «Нашим дипломатам-умиротворителям придется , больше внимания уделять жизненным интересам Америки».

Именно в это время разгорается скандал с советским перебежчиком Гузенко, который занимался дешифровкой секретных посланий в Оттаве (Канада). Канадский премьер-министр Макензи Кинг спешно вылетел в Вашингтон, чтобы оповестить американское руководство о сети советского атомного шпионажа. Трумэн немедленно сделал свой вывод: «Следует предполагать такое же проникновение русских в Соединенные Штаты». Но Трумэн не верил в то, что «расследование министерства внутренних дел покажет предательство одного из лиц, приобщенных к „манхэттенскому проекту. Я думаю, что система защиты была безупречной“.

Одновременно гроза полыхнула и у антиподов. 27 ноября 1945 г. американский посол в Китае Хэрли демонстративно снял свои посольские полномочия. Ему надоела как чанкайшистская продажная клика, так и неблагодарная война с государственным департаментом. Хэрли, будучи в США и раньше грозился покинуть дипломатическую стезю, но его отговорили. Но через несколько недель он пришел к заключению, что война американской прессы против него инспирирована дипломатами из госдепа, и он не выдержал.

Хэрли обвинил профессиональных дипломатов в поддержке коммунизма и (одновременно) традиционного колониализма. (Напомним, что Сталин лично заверил Хэрли в том, что СССР не оказывает помощи коммунистическим дивизиям; Сталин обещал поддерживать Чан Кайши и в дальнейшем). Сотрудники госдепа уже спрашивали друг друга, когда окажутся в федеральной тюрьме Алькатрас. Дополнительную силу обвинениям Хэрли придала поддержка адмирала Леги, который охарактеризовал обвинения Хэрли как «очень малая толика того, что описывали мне как коммунистические симпатии у многих сотрудников государственного департамента». После встречи с Трумэном, Бирнсом, и генералом Маршаллом (которому предстояло заменить Хэрли) адмирал Леги записал в дневнике: «Сегодня я впервые ощутил, что у госсекретаря Бирнса нет иммунитета к коммунистическому влиянию». Попытки Бирнса стабилизировать отношения с Россией отныне стали все больше восприниматься как уступки и как свидетельства «антиамериканизма». 26 декабря Леги пишет в дневнике, что Бирнс «постоянно делает уступки… России уступают по каждому возможному поводу». Московское коммюнике – это «документ умиротворения». Леги все более становился главой антирусской партии в исполнительном аппарате.

А в масштабах страны волну нарождающейся «холодной войны» возглавляли адмирал Леги, сенатор Ванденберг, высший слой бюрократии государственного департамента, ряд сотрудников исполнительной власти. Их давление президент Трумэн, лишенный опыта и собственного мировидения, ощутил сразу. Старому рузвельтовскому советнику Розенману он жалуется, что во внешней политике у него все идет от кризиса к кризису. Трумэн, прежде обещавший Бирнсу большую свободу действий, теперь все более жестко обращается к Бирнсу. Самая большая головная боль президента (признается он своему штату помощников) – русские. «Они руководствуются дипломатией свершившихся фактов, и мы мало, что можем сделать». Сказано в середине декабря 1945 г.

Трумэн начинает изменять свое отношение к Бирнсу. Он называет госдепартамент слабейшим из своих министерств. И возвращение Бирнса из Москвы с весомыми результатами не было встречено аплодисментами. Более того, президент сказал, что с ним мало консультировались по поводу Московского коммюнике. Он приказал прибывшему из Москвы Бирнсу немедленно прибыть к нему на борт президентской яхты, бороздившей Потомак. Во время обеда Леги в лоб спросил, какие выгоды получили Соединенные Штаты от Московской встречи? Было очевидно, что против Бирнса формируется камарилья.

В первый день нового, 1946 г., адмирал Леги пишет, что госдапартамент и лейбористское правительство Британии заняли позицию умиротворения Советского Союза, напоминающее поведение Чемберлена в Мюнхене и «враждебное интересам США и Британии». Тем пристальнее был интерес Леги к критикам американской внешней политики. Один из них, Марк Этридж, пишет, что «мир может быть обеспечен только он будет основан на подлинно представительном правительстве во всех странах, имеющих западную политическую традицию».

Где усмотрел Этридж «западную политическую традицию» в Румынии и Болгарии? Но на президента Трумэна произвело огромное впечатление описание Этриджем «монополизация коммунистами политической жизни на Балканах». Трумэн пишет Бирнсу письмо, которое наилучшим образом характеризует точку зрения президента на отношения с СССР в январе 1946 г..

Трумэн пишет, что не признает Румынию и Болгарию – «полицейские государства». Изменения польских границ возмутительны. «Русские всегда были для меня сплошной головной болью». Присутствие русских войск в Иране «возмутительно». Очень важно то, как Трумэн начал воспринимать грядущее поведение Советского Союза. «нет сомнений в том, что Россия намеревается вторгнуться в Турцию и захватить черноморские проливы до Средиземноморского побережья. Если России не противопоставить военный кулак и жесткий язык, то начнется новая война. Они понимают только один язык – „сколько вы имеете дивизий? Я не думаю, что мы должны стремиться к компромиссу“.

Трумэн выдвигает новую программу: непризнание Болгарии и Румынии «до тех пор, пока они не удовлетворят наши требования»; американская позиция по Ирану теряет свою расплывчатость; происходит интернационализация Киля, Рейнско-Дунайского водного бассейна и Черноморских проливов; поддерживается полный контроль над Японией и всей акваторией Тихого океана; воссоздаются сильные центральные правительства в Китае и Корее; Россия возвращает корабли, полученные от Соединенных Штатов по ленд-лизу. Президент сделал приписку, выдававшую его настроение: «Я устал нянчиться с Советами».

Не все американские историки согласны с утверждением, что американская администрация «нянчилась» с СССР. «Бирнс не нянчился с русскими; он вел с ними переговоры. Как бы там ни было, но Московская конференция, что демонстрация силы не действует в переговорах с Советским Союзом… Это были те переговоры, за которые всегда стоял Рузвельт: спокойные попытки „отставить“ жесткие принципы, чтобы сформировать отношения великих держав в послевоенном мире».

Позднее Трумэн скажет, что его замечание об усталости от «няньчения русских, будет „отправным пунктом нашей внешней политики“. То был уход от „линии Рузвельта“. Как бы символом этого стала смерть в январе 1946 г. Гарри Гопкинса, единственного американца, которому Сталин „открывал душу“. Гопкинс, человек Ялты, долго был воплощение американо-советской дружбы – от страшного лета 1941 г. до победного лета 1945 г. Он служил президенту, для которого ялтинская „аксиома“ была основой отношений между Вашингтоном и Москвой; теперь в Белом доме жил другой президент – для которого Ялта была символом уступок. В эти дни Трумэна спросили, что с признанием Румынии и Болгарии. „Мне еще предстоит сказать финальное слово“. В самой Америки на арену выходили силы, для которых союз с СССР не представлял ценности.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
ХОЛОДНЫЙ МИР

«Мы должны осознать, – убеждал Г. Трумэн конгресс, – что мир необходимо строить на силе». Выступая на церемонии спуска на воду нового авианосца «Франклин Д. Рузвельт» 27 октября 1945 г., президент заявил, что, несмотря на текущую демобилизацию, США сохранят свою мощь на морях, на земле и в воздухе. Готово было и объяснение политики милитаризации. «Мы получили горький урок того, что слабость республики (США) провоцирует людей злой воли потрясать самые основания цивилизации во всем мире». Президент имел в виду уроки предвоенного изоляционизма США.

Чтобы централизовать управление всеми вооруженными силами страны, президент Г. Трумэн в специальном послании конгрессу 19 декабря 1945 г. рекомендовал создать министерство национальной обороны, которое объединило бы под своим командованием наземные, военно-морские и военно-воздушные силы США. К концу 1945 г. новые нужды потребовали реорганизации военных, разведывательных и планирующих opгaнов. Были выдвинуты проекты создания совета национальной безопасности и разведывательной организации глобального охвата – Центрального разведывательного управления (ЦРУ).

Консулы империи и местные правители

Без таланта плеяды администраторов и политиков подъем Соединенных Штатов не был бы таким стремительным и повсеместным. Трудно не согласиться с оценкой Дж. Курта: «В этом первом поколении над центром Американской Империи возвышалась группа исключительных по качествам деятелей, которые определили структуру этой империи, направление приложения энергии. Среди них выделялся Джеймс Форрестол, всегда гордившийся перебитым на боксерском ринге носом и незаконченном Принстонским университетом. Неизвестно, когда он стал интересоваться коммунизмом, но уже в августе 1944 г. он спрашивал де Голля о коммунизме. Он размышлял в письме Гарриману: „Существует едва ли не всеобщее представление о том, что в мире будущего Англия, Россия и мы будем в одной упряжке; Чтобы это реализовать необходимо слишком большое терпение“. Форрестол был едва ли не первым, кто стал отстаивать идею сохранения Америкой своей военной мощи.

Одновременно выдающаяся группа талантливых людей выдвинулась в главных регионах этой империи, эта группа адаптировала и прилагала американскую имперскую политику к местным реальностям своих наций». В последнем случае речь идет о Конраде Аденауэре в Германии, Сигеру Йосида в Японии, Альциде де Гаспери в Италии, Уинстоне Черчилле в Британии, Шарле де Голле во Франции. «С приходом холодной войны, – пишет американский исследователь Курт в весьма консервативном журнале, – американская мощь и присутствие распространились по всему свободному миру (особенно очевидно в Западной Европе, Северо-Восточной Азии, в Латинской Америке) – да и по всему миру. Но еще больше мощь и присутствие Америки распространились после окончания холодной войны».

Двумя самыми важными странами для Соединенных Штатов в ХХ веке были Германия и Япония. Именно останавливая их движение к мировому господству. Америка участвовала в двух мировых войнах. Соединенные Штаты использовали твердое основание – массовый страх перед Германией в Европе и перед Японией в Азии. Размышляя в архитектурно вычурном здании американского посольства на Манежной площади, Джордж Кеннан пришел в конце 1945 г. к выводу, что нельзя допустить попадания в руки русских трех регионов Земли: Соединенного Королевства, долины Рейна и Японских островов. Установив контроль над этими зонами, американцы методично довели дело до 1991 г. Главными вехами на этом пути были Бреттон Вудс, «план Маршалла», создание НАТО.

С тех пор американские войска размещены в Германии и на Японских островах. Соединенные Штаты овладели контролем над двумя наиболее мощными и до второй мировой войны соперничавшими с ними индустриальными зонами – германской и японской, а также получили влияние в пределах прежних западноевропейских колониальных империй. Все это возвело США на вершину капиталистического мира, создало Вашингтону положение имперской столицы, диктующей свои условия практически всем странам за пределами мира социализма.

Как уже говорилось, созданный в 1944 г. Международный валютный фонд (МВФ) и Международный банк реконструкции и развития (МБРР) закрепили уникальное положение доллара в мире, усиливали зависимость ориентирующихся на мировой капиталистический рынок стран от США, превратившихся в гаранта этого рынка. Валюты этих стран теперь непосредственно были связаны с долларом, стабильность их зависела от стабильности американского доллара. МВФ, МБРР и доллар давали ключи для воздействия на дружественные Соединенным Штатам и подчиненные им страны. Существовали, однако, государства, не затронутые экономическим «притяжением» Вашингтона. Прежде всего, разумеется, это относилось к Советскому Союзу, в значительной мере это также относилось к удаленным от мирового капиталистического рынка странам.

5 января 1946 г. Г. Трумэн подготовил послание госсекретарю Дж. Бирнсу. Оно не было отправлено, но свидетельствует о взглядах президента на самую важную внешнеполитическую проблему – характер взаимоотношений с СССР. «У меня нет сомнений в том, что Россия намеревается вторгнуться в Турцию и захватить черноморские проливы, ведущие в Средиземное море… Если России не противопоставить железный кулак и язык сильных выражений, мы будем на пороге еще одной войны…».

Такое умонастроение говорило ясно об одном: правительство США, заполняя огромный «политический вакуум», образовавшийся после поражения Германии, Японии, Италии и резкого ослабления Англии и Франции, демагогически приписывало «стремление к экспансии» своему недавнему союзнику – СССР, хотя в это время американские, а не советские войска находились в Париже, Лондоне, Токио, Вене, Калькутте, Франкфурте-на-Майне, Гавре, Сеуле, Иокогаме и на Гуаме. Стремление к созданию мировой зоны влияния сопровождалось ростом яростного антисоветизма. Таким образом, эти два направления американской внешней политики были отныне взаимосвязаны, фактически дополняли друг друга. Для создания проамериканского порядка в мире, для его поддержания Соединенным Штатам был необходим предлог, оправдывавший их действия в этом направлении. Он был найден в надуманной «коммунистической агрессии».

30 января 1946 г. президент Г. Трумэн направил запрос конгрессу о предоставлении Англии займа в 3750 млн. долл. Великобритании эта помощь стоила дорого. От Лондона потребовали создания определенных условий, которые открывали бы рынки ослабленной английской империи для мощных американских компаний. С системой имперских преференций Лондона было фактически покончено. Заместитель госсекретаря У. Клейтон с удовлетворением писал: «Мы внесли в переговоры о займе англичанам все необходимые условия».

O займе Советского Союза не было сказано ни слова. А всего лишь год назад, в те дни, когда западные союзники не оправились еще от шока, вызванного германским наступлением в Арденнах, посол США в СССР А. Гарриман вел в Москве переговоры о предоставлении Советскому Союзу на послевоенное восстановление помощи, в размере 6 млрд. долл. В Вашингтоне министр финансов Г. Моргентау называл другую цифру – 10 млрд. долл. После войны Вашингтон стал выискивать, какую новую, политическую, цену должен заплатить Советский Союз за американскую помощь. Цена эта становилась все более высокой. Уже в 1945 г. государственный департамент потребовал прекратить рассмотрение вопроса о помощи СССР до тех пор, пока советская политика «не будет полностью соответствовать нашей официальной международной экономической политике». Говоря об экономических средствах воздействия (обещание займа и др.), Г. Трумэн подчеркивал, что «все козыри находятся в наших руках и русские вынуждены будут прийти к нам».

Во время встречи с А. Гарриманом 23 января 1946 г. И. В. Сталин задал вопрос об американском займе. Посол США ответил, что возникшие в отношениях двух стран трения осложняют этот вопрос.

Попытки анализа

В феврале 1946 г. жесткий подход к СССР окончательно побеждает в вашингтонских кабинетах власти. Это поворотный момент в переходе мира к «холодной войне». Давая установку, президент Трумэн выразил «резкое недовольство недавно проявленной позицией умиротворения в отношении Советского Союза». Президент сказал, что Соединенные Штаты «должны без промедления занять более жесткую позицию». Строго говоря, это была критика стратегии государственного секретаря Бирнса – а тот понимал приказания. И президент не сомневался в настрое новоназначенного американского посла в Москве генерала Смита. «У него правильное направление мысли», – сказал президент Трумэн.

Происходила настоящая поляризация Востока и Запада. Вместо коалиции военных времен на горизонте оформлялась одна и вторая группировка. Прежний латентный характер спора перерастал в открытый, из кабинетов противоречия вырвались на улицы. Западные лидеры впервые стали призывать к росту военных сил, чтобы «встретить угрозу с востока». И противостояние более не ограничивалось Восточной Европой; весной 1946 г. в центр противоречий встал Иран.

Возникает острая нужда в осмыслении и прояснении для всей американской элиты характера и смысла внешней политики СССР. Министр военно-морского флота Форрестол жалуется, что, при всех усилиях, не может найти адекватного объяснения. Вначале он мобилизует профессора Эдварда Уиллета для «решения загадки России». Вопрос: «Мы имеем дело просто с национальной единицей, или мы имеем дело с национальной единицей плюс философия, доходящая до высот религии?». Виллет пришел к выводу, что советские лидеры привержены глобальной пролетарской революции, в ходе которой «столкновение между Советской Россией и США кажется неизбежным». Форрестол был настолько удовлетворен выводами профессора, что разослал копии его доклада президенту и членам кабинета, ведущим политическим деятелям и даже папе римскому. Издателю Генри Люсу Форрестол писал: «Я понимаю, что подобные доклады легко высмеять, но среди громкого смеха давайте вспомним, что мы смеялись и над Гитлером».

В это же время раздавал свои меморандумы Чарльз Болен; они были более умеренными. Он видел задачу в том. Чтобы «интегрировать политику диктатуры, исключительно направленной на удовлетворение интересов советского государства, с интересами международного сотрудничества». Но Болен категорически выступал за переговоры, особенно узкие – трехсторонние». Объединенный комитет разведки при Объединенном комитете начальников штабов в феврале 1946 г. пришел к сходным выводам. Цель русских – безопасность, а мировая революция. Указанная постановка вопроса привела к тому, что объектом изучения стала русская национальная психология. И на этом военная разведка споткнулась: «Точного определения и рационального объяснения не может быть дано – по меньшей мере, нерусскими».

С ревностью неофитов американские аналитики начали изучать то, что в русской национальной стилистике мало походит на западный аналог – советские выборы, вернее предвыборную кампанию января-февраля 1946 г. в Верховный Совет СССР. Страшная война оставила отвратительные следы. Члены политбюро говорили о восстановлении, 1946 год был назван «Годом цемента». Обращаясь к внешней арене, Молотов и Маленков заверяли, что Советский союз невозможно запугать. Россия «стала важным фактором международной жизни». Союзники и Россия нуждаются в длительном периоде мира и гарантированной стабильности. Самая важная речь была произнесена, естественно, Сталиным 9 февраля 1946 г. в Большом театре. Он восславил антигитлеровскую коалицию, давшую общую победу. Главная задача страны на грядущие годы – реконструкция. (Речь откомментировали ведущие американские газеты).

В речи И. В. Сталина 9 февраля 1946 г. была выражена озабоченность развитием международной обстановки. Не полагаясь более на помощь из-за границы, СССР принял пятилетний план восстановления, при осуществлении которого приходилось рассчитывать лишь на собственные силы. Представители Запада неспособные увидеть, сколь невелики русские возможности, интерпретировали речь Сталина как идеологию возврата к изоляционизму. Хуже: как знак приверженности ремилитаризации. Судья Верховного Суда США Уильям Дуглас сказал министру военно-морского флота, что «это объявление третьей мировой войны». Далеко не комплимент американскому обществу.

Трезвомыслящие американцы верно поняли разочарование советского руководства, его опасения. «Я сказал У. Буллиту (бывшему послу США в СССР. – А. У.), – писал в дневнике 12 февраля 1946 г. министр торговли Г. Уоллес, – что речь Сталина в определенной мере отражает для него очевидность того, что наши военные готовы к войне с Россией, что они создают базы на всем пути от Гренландии, Исландии, северной Канады и Аляски до Окинавы… Я сказал, Сталин явно знает, что означают эти базы… Мы бросаем им вызов и эта речь говорит о том, что они принимают этот вызов».

Речь Сталина (строго говоря, заурядный советский документ эпохи) породила череду дискуссий в государственном департаменте. Директор Европейского отдела Фримэн Мэтьюз предсказал. Что эта речь будет «Библией для коммунистов по всему миру». Лучше знавший Сталина Гарриман пытался объяснить, что речь предназначена для внутреннего потребления. «Русские устали. Они принесли невероятные жертвы во время войны. Сейчас их просят с энтузиазмом принять очередной пятилетний план, а он означает очень тяжелую работу. Он означает станкостроение и оборудование для страны, в которой минимум потребительских товаров. Этих людей просят с энтузиазмом принять огромные жертвы ради своей страны». Русские на протяжении многих столетий подозрительно относятся к иностранцам. И не без основания.

А Элбридж Дюрброу, глава Восточноевропейского отдела, объявил, что данная речь являет собой радикальный отход от линии 1928 г. о курсе на изоляционное развитие.

Трумэновскому руководству требовалось более или менее убедительное объяснение своей враждебности к вчерашнему союзнику. Вдохновители американской внешней политики искали необходимое идейное основание для пересмотра всех вырабатывавшихся в ходе военного сотрудничества форм американо-советских отношений. И оно было найдено. Именно в эти дни в Вашингтон начинают поступать получившие широкую известность телеграммы от американского поверенного в Москве Дж. Кеннана. Ведущие фигуры госдепартамента обратились к молчавшему до сих пор на этот счет основному интерпретатору – американскому посланнику в Москве Джорджу Кеннану, возглавлявшему посольство после отъезда Аверелла Гарримана. Кеннана мучили бесконечные посольские заботы и язва желудка. Он уже объявлял в январе, что скоро уйдет со службы.

Почему? Кеннан полагал, что его недооценивают, он был недоволен официальным курсом, он хотел снова «пустить корни» в Америке. А пока он считал, что в мире дипломатии «методология и тактика имеют столь же важное значение, как и концепции и стратегия». Весь в зимних хворях, он засел за учебник «для тех, кто имеет дело с русскими»: «Не затевай высокопарный обмен взглядами с русскими, если инициатива хотя бы на 50 процентов не исходит от их стороны. Не колебаясь, используй „орудие главного калибра“ даже во второстепенных вопросах. Не бойся неприятностей и публичного выяснения противоречий». Получив запрос из госдепартамента, Кеннан в вышеприведенном духе написал то, что явилось самой длинной телеграммой в истории госдепартамента. И, как оказалось, наиболее влиятельной.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю