Текст книги "Азовская альтернатива"

Автор книги: Анатолий Спесивцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)

Обломы forever?
Азов, июнь 7146 года от с.м

Проснулся Аркадий в полной боевой готовности. В смысле, как мужчина. Совершенно напрасно, так как представительниц прекрасного пола вблизи не наблюдалось и не предвиделось их появление. После разрыва с Февроньей женщин у него не было, а нужда в тесном общении с какой-нибудь прелестницей была. Всё более насущная.

«Мало того, что захлёбываюсь в проблемах с внедрением новых технологий, так собственный организм свои трудности преподносит! Связываться с очередной весёлой вдовушкой не охота, судя по всему, в подобный разряд попадали женщины сходного типа. Жениться на полковничьей дочке лет пятнадцати, пусть семнадцати, тоже не тянет. Ничего хорошего из этого не выйдет, и к гадалке не ходи. Возвращаться к юношескому онанизму… как-то не солидно. Человек, вознамерившийся изменить историю и дрочка возле окна на проходящую мимо пышечку… не совместимо это. А организм своего требует и дальше будет только хуже. Как известно, то чем не пользуются, начинает отмирать. Чёрт! Спрашивается, где взять умную, привлекательную женщину такому… сомнительному мужику, как я? Учитывая, что на знакомства с «честной вдовой», тем более ухаживания за ней, у меня времени нет. Совсем нет. С чёртовыми пороховщиками, не вспоминая уже о Срачкоробе, за день так наобщаешься, что на таскание по улице для знакомств сил нет. А по вечерам ещё и с Васюринским надо разные сведения из моей головы вытягивать. О! Его и спрошу, может, подскажет что».

Позавтракав, слава богу, варениками, а не саломатью, Аркадий отправился к местным специалистам по производству пороха. Новая ракета упорно не желала лететь в том направлении, куда её посылали. О конкретной точечной цели и речи не шло, но хотя бы квартал в городе ракета попадать должна была, иначе грош цена, многим задумкам на осень.

Анисим Гусак (было у него во внешности и повадках что-то от этой птицы), увидев попаданца, скривился. Считавшийся, вероятно заслуженно, лучшим на Дону мастером по производству пороха, он Аркадия явно успел невзлюбить, если не возненавидеть. Всегда порох от Гусака считался лучшим, а тут приходит какой-то неизвестный ранее колдун и начинает критиканствовать. «Почему ингредиенты пороха не взвешиваются с точностью до грана»? «Отчего не проверяется каждый раз качество селитры»?

– Да потому! – отвечал Гусак на эти и подобные вопросы. – И без непрерывных меряний и взвешиваний мой порох получше турецкого и не хуже русского или польского. Я и на глазок могу определить, сколько и чего нужно в порох класть. И никто мне в этом не указ!

Связывавший свои ракетные проблемы, не в последнюю очередь, с неоднородностью пороха, Аркадий осознал, увидев кислую мину на физиономии Гусака, что ко всему прочему, ему придётся делать ещё и порох. Поняв безнадёжность выяснения отношений с таким товарищем, решил сэкономить время и силы. Развернулся молча и пошёл прочь от мастерской пороховщиков. Размышляя, что надо бы сманить к себе одного из подмастерьев, необходимость ремесленных навыков при производстве любого продукта никто не отменял. Изобретать каждый раз велосипед – удовольствие очень сомнительное.

Направил же свои стопы попаданец к видневшемуся невдалеке ветряку, первенцу зарождавшейся на Дону промышленности. В сараюшке возле ветряка были установлены первые здесь станки, сверлильный и два токарных. Чего стоило их соорудить, это особая песня, категорически не рекомендуемая к исполнению в присутствии Аркадия и Васюринского.

Станки, естественно, ветра-то не было, стояли а нарождавшийся пролетариат чесал языки. По уму, надо было ставить водяную мельницу, в местном, плоском мире, надо было для подобного фокуса иметь куда более качественные знания. У Аркадия их не было и, выловленные с помощью Васюринского обрывочные сведения, инженерного образования заменить не могли.

«Эх, Коваленку бы сюда… – в который раз помечтал Аркадий, весьма впечатлённый достижениями сиды из «Кембрийского периода» в раннем средневековье. – «Уж он то быстро наладил бы здесь производство. И тачанок бы наделали, на страх врагам, со скорозарядными картечницами».

Отсутствие приличного транспорта сильно напрягало попаданца, а езда на местных телегах и арбах, если они не передвигались с воловьей скоростью, приводила в отчаянье. Ну, плохо переносил его тощий зад тряску на ухабах! Он и без Васюринского вспомнил рисунок верёвочной рессоры, однако, подумав немного, производство такого необходимого ему чуда отложил. И предложения попроще наталкивались у него на мощнейшие преграды, возиться с привередливым в эксплуатации механизмом ему было, откровенно говоря, страшновато. И в лом. Вот и сейчас он перемещался пешком. Залазить на лошадь, чтоб проехать километр-другой ему не хотелось, хотя ноги у него поджили полностью. Воспоминания о ранах мешали восприятию казацкого отношения к верховой езде.

Посидев, поболтав с полчаса с ребятами, все – сплошь молодёжь, но ветра и начала работы так и не дождавшись, Аркадий пошёл из зародыша промышленности прочь. Очень надеясь, что сооружаемые на реках и ручьях в нескольких местах Дона и Запорожья мастерские будут работать куда стабильней и эффективней.

На пути в химическую лабораторию, решил отдохнуть. Не смотря на ещё раннее время, почувствовал лёгкую усталость. Туда километр, сюда – парочка, вот и набежало приличный по длине пройденный путь. Сбросил жупан, который нёс накинув на плечо, на землю и уселся на него. Местной привычки таскать целую кучу одёжек в жару не понимал и следовать ей отказывался. При общей вольности нравов, на такое поведение смотрели спокойно.

Спокойно послушать пение птиц не удалось. Зачесались правый бок и живот. Снял рубаху и, обнаружив на коже несколько красных точек, запаниковал. «Неужели опять проклятые вошки? Господи, только не это!»

Недавно подхватив у кого-то вшей, несколько ночей не мог толком спать. Чесался. Ох и помучился Аркадий, выводя их. Два раза пришлось всю свою одежду вываривать.

Тщательно исследовав снятую рубаху и распущенные шаровары, снимать их на виду постеснялся, успокоился. Яичек на одежде не было, следовательно, укусили его либо маленькие комары, либо блохи, на людях не поселяющиеся.

«Воистину, люди, позволяющие собственной жабе влиять на поступки – достойны наказания! Ведь предлагал же Иван купить характерницкое средство от насекомых. Так пожлобился, денег, которые тогда были, пожалел. Показалось, очень уж дорого. А вонять как тухлая селёдка сам не захотел, дешёвое казацкое средство «изысканному» нюху не подходит. В результате: деньги всё равно пропали, пропиты беспощадно, что, учитывая среду обитания, совсем не удивительно, а насекомые издеваются над колдуном-недоучкой как хотят. Главный вывод: тратить деньги сразу по поступлении, но на дело. От пьянок только голова по утрам раскалывается, и Иван снять боль не может, потому как сам в это время тем же похмельем мается».

Подойдя к лаборатории, удивился царившей в ней тишине. Молодёжь ему помогавшая, к молчанию склонна не была, ребята болтали и шутили практически непрерывно. Встревожившись, зашёл в сарайчик, вместилище научной мысли в нарождавшейся державе, обнаружил там трезвого и мрачного Срачкороба. Постоянные работники этого опасного заведения от знаменитого проказника старались держаться подальше и отвечали ему с предельной вежливостью. Какие неприятные случаи происходили с разозлившими его людьми, все были наслышаны. Более чем. Можно сказать, что друг Аркадия уже прочно вошёл в местный фольклор. Нарываться на подобные сюрпризы самим, молодёжи не хотелось.

Аркадий знал причины меланхолии у вечно весёлого Юхима. Называлась она уязвлённой гордостью. Срачкороб привык, что после его шуточек переживают и расстраиваются другие. Однако следствием его прикола возле сторожевой башни, стали дружные издёвки над ним самим. Его такой поворот дела задел чрезвычайно сильно. Несравненно острее, чем выбитые зубы, сломанные рёбра или тяжелейшие побои. Шуточки, которыми его осыпали стражники из башни, повязавшие Срачкороба, жгли его сердце, требовали немедленной мести. И он эту месть придумал, но… она требовала серьёзного финансирования. В поход на черкесов он не пошёл, а ракеты, новые, по-настоящему боевые, упорно отказывались летать по прямой. Хотя бы, относительно. Следовательно добычи не предвиделось, расходы на недалые ракеты превышали финансовые возможности их производителей, денег за них никто платить не собирался. Кому нужна ракета, летящая мимо цели? Да и нефть, необходимую для производства взрывчатки в боеголовках, могли завезти, разве что, в августе.

Посоветовавшись, они, все кто принимал участие в работе над новой ракетой, решили, что предложение о раздельной перевозке собственно ракет и их боеголовок, очень правильное. Взорвись такая здоровенная дура в чайке, ох, мало там шансов для казаков уцелеть. Относительно небольшую боеголовку можно было упаковать получше, чтоб предохранить от самопроизвольного взрыва. Беда была в том, что большая ракета летела, куда хотела. А не туда, куда её пускали. И ничего с этим ракетостроители поделать не могли. Между тем, каждый пуск стоил немалых денег, никто дарить порох им не рвался. Военная промышленность она – и в семнадцатом веке затратна. Была у Аркадия мысль построить государственную, в данном случае, общеказачью военную промышленность. Но, поразмышляв, он был вынужден от неё отказаться. Нетрудно было представить, что назначенные ею руководить атаманы будут руководствоваться, прежде всего, своими представлениями о нуждах войска. Уцелеть же Русь Вольная могла только при опережающем развитии вооружений.

Рассказав о своих мытарствах с пороховщиками и решении производить порох самим, Аркадий получил единодушную поддержку товарищей.

– Спасибо за понимание и поддержку. С завтрашнего дня и начнём. Дзыга, разузнай, что для производства пороха нужно и где это можно купить, или, лучше, самим сделать. С деньгами у нас сейчас… не густо.

Понимая, что без внешнего финансирования им со Срачкоробом новых ракет не сделать, пошёл к атаману, Осипу Петрову. Который с ходу предъявил ему претензии по глупым, по его мнению, советам о развитии на Дону земледелия. Выяснилось, что у нескольких недавних казаков, ранее крестьян, попытавшихся заняться вспахиванием земли, ничего не получилось.

– То есть, как это, не получилось? – крайне удивился Аркадий.

– Да так! Не смогли они нашу землицу вспахать. Никто. Видно сам Господь против пахоты на Дону.

– Постой, постой! Как это у них не получилось, когда в моём мире у казаков было позже хорошо развитое землепашество? Что-то здесь не то. А точно они умеют землю пахать?

– Да у некоторых на руках ещё мозоли от сох не вывелись!

– Стоп! От сох, говоришь? Откуда родом эти крестьяне?

– Да какая разница, откуда! Если крестьянин, землепашец, землю уже пахал, значит и здесь пахать уметь должен.

– Эээ… нет. Ты всё-таки припомни, откуда родом эти казаки-крестьяне.

Атаман, наконец, придержал своё возмущение, начав понимать, что попаданец совсем не случайно обращает его внимание на происхождение крестьян.

– Ну… Дмитрий с Вологодчины, Алексей тверской, Рафаил, вроде бы, из-под Ярославля. А в чём дело-то? Почему это важно, откуда крестьяне родом?

– Тогда всё ясно. Это всё равно, что человек умеющий играть на дудочке вдруг вообразит, что и на лире может. Ни разу её в руках не держав. Выходцы с севера, не поучившись у знающих людей, здесь крестьянствовать и не могут.

– Постой, погоди. Какие такие дудочка и лира, при чём здесь музыка?

– Музыка не при чём. Только пахать здесь сохой и на лошадях – невозможно. Нужен плуг с железным ралом,[21]21
  Великоросс по происхождению и, безусловно, изначально русскоязычный, Аркадий вырос, всё-таки, на Украине и поэтому вспомнил украинское слово «рало», а не русское: «лемех».


[Закрыть] или как у него это называется, забыл, и запряжка из четырёх волов. Запорожцы вон, на такой самой землю пашут и большие урожаи получают. И, кстати, никакие паны к ним не рвутся, под татарские-то стрелы.

– Да если бы здесь об ваших гнездюках[22]22
  Гнездюками на Запорожье называли людей, на свой страх и риск обрабатывавших землю, ежеминутно рискуя угодить под татарский аркан.


[Закрыть] наслышаны не были, нам бы ни за что не уговорить бы было казаков на изменение вековечного обычая. В двух дальних станицах на севере чуть было бунт против старшины не начался. Еле-еле смогли их успокоить.

– Слышал я об этом. Их собственные старшины и затеяли это «народное возмущение». Подозреваю, что не в порядке у них отчётность, боятся отвечать перед перевыборами. Надо бы поспособствовать тщательной проверке в нужный срок. Чтоб другим неповадно было.

– Отчётность, говоришь? А ведь и, правда, сомнительных людишек в этом году там казаки выбрали. Вполне может быть, по-твоему. Проверим. Но почему же никто из запорожцев землю пахать не вызвался?

– Да с какого бодуна гнездюку ехать на Дон, если здесь за вспахивание земли – смерть и разорение полагаются? Вот к вам с Запорожья и перебирались только те, кто к этому делу интереса не имел.

Посовещавшись вдвоём, решили, что вполне можно успеть пригласить специалистов-сечевиков на осень, для вспашки полей под озимые.

Разобравшись с проблемой атамана, Аркадий попытался получить аванс с денег, предназначенных на покупку ракет. Однако его ждал очередной облом. Рисковать собственной головой, выдавая деньги за не сделанную ещё продукцию, атаман отказался категорически. Из-за того самого отчёта, который, каждый год давали ВСЕ выборные, других на Дон и не было, начальники. За растрату полагалась смерть.

Когда атаман ему это внятно объяснил, Аркадий прекратил бессмысленные уговоры и попрощался. Надо было придумать, как можно обойти это правило. Деньги-то нужны были позарез.

Но, первым делом, попаданец решил ликвидировать собственноручно сделанное новшество: прицел и мушку на собственном пистоле. Если на мушкете они себя вполне оправдали, позволив ему существенно повысить точность при стрельбе, то на короткоствольном пистоле только мешали быстро извлекать оружие из кобуры. Точная стрельба из этого пистолетного предка оказалась недоступным видом искусства. Вроде музыки для глухого. Оставалось с этим смириться и ускорить разработку более совершенного оружия.

Беспокойство
Азов, 10 июня 7146 года от с.м

Почти правильная паутина с сидящим с краю пауком. Именно в такую картину складывались чёрточки, чёрное пятно от раздавленного паука выступало «пауком», на белёном потолке над ложем Ивана. И, просыпаясь по утрам, он видел именно такую картину. И, пусть, новый его дом, принадлежавший ранее почтенному работорговцу, был просторен и крепко сложен, он не радовал его. Иван чувствовал себя мухой… пусть не мухой, шершнем, попавшим в прочные паучьи тенета. Паутину тоски и безнадёжности, крепко опутавшей его, лишая сил и, даже, надежды.

Иван понял, что ему уже не заснуть и тяжело, будто старик, встал и поплёлся в отхожее место. На дворе уже светало, небо серело, хотя несколько звёзд ещё с него поглядывали на землю. Вставать в такую рань не было никакого смысла, но бессмысленно валятся в безнадёжных попытках уснуть, ему надоело.

Никогда в жизни, сколько он себя помнил, ему не приходилось переживать ничего подобного. В какие бы тяжёлые ситуации он за прошедшие годы не попадал, гневить Бога сетованиями на тяготы ему и в голову не приходило.

«Окружили враги? Значит надо пробиться сквозь их строй. Нечего есть в осаждённом таборе? Так Сам Христос в пустыне обходился без нормальной еды не одну неделю. Воину, лыцарю, такое терпеть тем более пристало. А плакаться и молить Господа об уменьшении испытаний – себя не уважать».

Иван обнаружил, что стоит во дворе собственного дома (век бы его не видеть!) тупо уставившись на ворота.

«Боже ты мой, совсем бараном стал. Скоро, наверное, вместо сала и горилки, сено жрать буду. И постигнет меня вековечная баранья доля, стать чьей-то жертвой».

Со времёни прихода молодого, можно сказать, совсем юного, гонористого шляхтича Ивана Васюринского на Сечь, ему угрожала опасность. Она стала постоянной спутницей казака, была с ним всегда.

В дежурствах и патрулировании степи смерть угрожает каждый миг. Татары старались казацкие патрули и заставы вырезать в первую очередь, чтоб сохранить неожиданность своих набегов. Малейшая невнимательность могла обернуться смертью или рабской долей.

В быстро ставшем родным курене, который, в последствии, переименовали в его честь. Люди на Сечь прибывали разные, но, большей частью, совсем не мирные и без приверженности к доброте и милосердию. По крайней мере, те, кто там выживал. Любой из них мог взорваться от неосторожного слова, и даже страшное наказание за убийство боевого товарища останавливало не всех.

В поездках на родную Малороссию лучше было вести себя, как на вражеской территории. Польские паны и их прислужники казаков не любили, стоило ожидать от встречи с католиком или униатом любой, самой неприятной неожиданности. Добиться справедливости в польских судах, нечего было и мечтать. То есть помечтать можно, но всерьёз рассчитывать на какой-то толк от обращения в суд не приходилось.

Тем более, смерть охотилась за казаками, вышедшими в поход. Безразлично, сухопутный, на панов или татар, или морской, на турок. Военное счастье переменчиво, в любой миг на казацкий отряд или чайку могла обрушиться беда. Иван, успевший зайти в дом, полапал собственные лицо и голову.

«Чертовщина какая-то! Вроде недавно же брился, а зарос как пьяный ежик. Или, уже давно? Бесовские козни! Не помню. Совсем плохой стал, загнусь я от этой тихой жизни, скорее, чем от вражеских пуль и сабель».

Привычка к опасности в сочетании с личной храбростью, большой запас сил, физических и духовных, сыграли с Васюринским злую шутку. Став адреналиновым наркоманом, он в крайней степени тяжело переживал спокойный, размеренный образ жизни. Неожиданное, не по собственной воле сделанное изменение жизни, тяжёлым грузом давило на его психику. Опасность ушла из его жизни. Как и возможность возглавлять любимый, переименованный в его, честь, курень. И Иван затосковал.

На самом деле всё было не так уж плохо. Смертельный риск боя вполне мог прийти к Васюринскому прямо на дом. Стоило соседним государствам осознать, что казаки задумали строить государство, как вражеские армии зашевелились бы на всех границах. И вместо опеки куреня заботится о государстве – достойная замена. Но, пока, Иван пребывал в печали. И, что предосудительно для представителя старшины, пил по чёрному.

Для успокоения души вытащил всё своё оружие во двор и занялся его обслуживанием. Отполировал клинки двух своих сабель: тяжёлой, почти прямой, употребляемой им для морских походов, польской карабели и сильно изогнутого, лёгкого, булатного персидского шемшира, используемого в конных походах и носимого обычно у пояса. Блеск клинков, их, проверенная им острота, немного подняли его настроение.

Прервал чистку и помахал, тренируясь, сначала одной карабелью, потом обеими саблями сразу. Крутился в воображаемом бою до появления приятной усталости в плечах. Собственной сноровкой и выносливостью остался недоволен.

«Этак, встреться мне сейчас какой сильный вражина, порубит он меня на куски и не вспотеет. Если, конечно, я его раньше не пристрелю. Надо бы поболе упражняться и, пожалуй… поменьше пить горилку. Скорости в движениях и точности в ударах не хватает. Только как её, родимую, не пить? Сабли-то мне скоро совсем не нужны будут. Ничего кроме чернильницы, новомодной, Аркашкой предложенной невыливайки, мне носить надобности не будет. Ну… с прочим писарским причандальем. Чтоб ему!..»

Иван полюбовался холодным блеском карабели и переливами света на узорах шамшура, вложил клинки в ножны и занялся чисткой стволов. Но первым делом, разобрал, почистил и собрал ТТ. При всей неоднозначности отношения к попаданцу, к пистолету из будущего у бывшего куренного, были только любовь и преклонение.

«Пусть этот чёртов попаданец и жучара, по его собственному выражению, но пистолеты, им притащенные это…прекрасное оружие. Имей такое все казаки, и Стамбул и Варшаву взяли бы мы без серьёзного сопротивления. Особенно, если бы и ружья и пушки тоже скорострельными сделать. Разве что, калибр у пистолета маловат». – Иван поморщился, вспомнив вчерашний разговор с Аркадием, как раз о неведомых ему самому ранее калибрах. Попаданец так и не понял, что был близок к потере всех передних зубов и приобретению множества ушибов и синяков. В сильно поддатом состоянии он повёл себя в беседе с Иваном, как с выходцем из будущего. Между тем некоторые слова, говорить в лицо «лыцарю» и атаману нельзя ни в коем случае. По крайней мере, если не хочешь нарваться на крупные, возможно фатальные, неприятности. Легко проглатываемые выходцами из двадцать первого века оскорбления, для сичевика из века семнадцатого повод для сильной обиды. Оскорблять же вооружённого, привычного разрешать все проблемы силой человека – неразумно. Ивана удержала от немедленного выяснения отношений только возникшая ранее между ними дружба и понимание, что Аркадий обижает его не нарочно.

«Надо будет ещё раз объяснить дураку, что так говорить с атаманом – нарываться на беду. А с калибрами, их единообразием, он, наверное, прав, паршивец. Но какой же я молодец, что смог удержаться от чистки кулаком его зубов!»

Вечером предыдущего дня, уже при распитии втроём, со Срачкоробом, третьей бутыли, зашёл разговор о величине и весе пули. Аркадий и ранее говорил о необходимости производства единообразного оружия, но под воздействием горилки совсем разошёлся, доказывая надобность в унификации стрелкового и артиллерийского вооружения казаков. Иван и Юхим, собственно, с ним и не спорили, пытались объяснить, что почти всё оружие у казаков трофейное, а турки и поляки, гады, унифицировать свои ружья не собираются. Но попаданец закусил удила и орал, что казаки не понимают по глупости важность единых калибров.

Иван принялся чистить ствол своего нарезного мушкета, когда послышались знакомые шаги, а потом и стук в калитку.

Зашедший во двор Аркадий выглядел, если вспомнить вчерашний вечер, на удивление бодро.

– Слушай, придумал! Наконец, придумал! Представляешь, во сне разгадка приснилась. Иван ничего не понял.

– Постой! Что тебе там приснилось? И чего ты во сне выдумать мог?

– Способ укладки пороха!

– Куда?!

– Да в ракеты! Ну, в новые, большие. Чтоб они ровнее летали. Мне приснилось, почти как Менделееву, что внутри ракеты, надо посредине оставить воздушный канал. Тогда порох ровнее гореть будет.

– С чего ты это взял?

Аркадий открыл рот, чтоб прокричать ответ, но остановился в некотором изумлении. Подумав немного, он, уже спокойнее, ответил: – Знаешь, сейчас не скажу точно, но вот не догадываюсь я, не предполагаю, а точно ЗНАЮ, что ракета будет лететь более ровно. Наверное где-то читал и во сне вспомнил. Без источника сведений. Да, в конце концов, какая разница, откуда я это взял? Главное, что я уверен, что это будет работать. Пошли в лабораторию, там у нас ещё остался порох на одно испытание.

– А кто такой Миндилеев, которого ты упомянул?

– Менделеев. Великий химик. Кстати, наш, русский. Ему его открытие, обессмертившее его имя, приснилось во сне. Я лучше тебе о нём по дороге расскажу.

– Ладно, ладно. Погоди, снесу оружие в дом и пойдем.

* * *

Грешным делом, Иван сильно сомневался, что сон попаданца будет вещим. Привык уже, что приходится потратить много времени, нервов и денег, прежде чем придумки Аркадия воплощаются во что-нибудь дельное. Однако в этот раз, в кои веки, идея сработала сразу. Новая ракета, без боевого заряда, естественно, пролетела две сотни сажен почти по ниточке, отклонившись, в самом конце полёта, всего ничего, на десятка полтора шагов. Что означало возможность стрелять и по вражеским судам. Если и остальные ракеты, снаряженные подобным образом, будут летать не менее точно.

Днём с Терека пришёл внеочередной караван с нефтью. Привезли её в бурдюках и небольших бочонках совсем немного, но для производства немалого количества боеголовок привезённого хватало. Во время извлечения знаний из головы Аркадия (ох, нелёгкое это дело! А уж мусора-то там… куда больше, чем полезных сведений), Иван невольно и сам стал знатоком взрывного дела. Поэтому, хочешь, не хочешь, а запрягаться в производство боеголовок для новых ракет и ему пришлось. В связи с особой секретностью, к работе над новыми ракетами допускались немногие.

Аркадий же, раздав всем ценные указания, побежал к атаману и выбил из него, точнее, из войсковой казны по его указу, большой авнс на покупку пороха. Новых, разрушительных и зажигательных ракет войсковая старшина ждала с большим нетерпением.

Над новыми ракетами и боеголовками к ним работали дотемна. Кое-кто был готов работать и в темноте, при свете лучин, но попаданец такой энтузиазм встретил в штыки. Не терпящим возражения тоном потребовал прекратить работу и хорошо отдохнуть перед завтрашним днём. Все, усталые донельзя, разошлись.

К стыду своему, Иван спал так крепко, что пропустил интереснейшее действо. Просто не услышал стрельбу у северных, Казацких, ворот Азова. Впрочем, с этого дня башня получила несколько новых имён, среди которых: «Срачкоробова», «Вонючая»…

Выяснилось, что, раздобыв где-то денег, Срачкороб устроил в ней роскошный пир, якобы для примирения со стражниками, изловившими его во время его предыдущей, для него крайне неудачной, проказы. На стражников будто кто-то затмение наслал. Они, сдуру сели и, под продолжающиеся шуточки в адрес проставляющего, хорошенько с ним посидели за обильным, но почти без спиртного, столом. Юхим при этом делал вид, что подколки и подковырки незадачливых, как выяснилось позже, стражников, его не волнуют. Наоборот, он всё время извинялся, что нельзя ставить много горилки или вина, так как ребята на страже стоят. Возможно, стражников подкупило то, что сам Срачкороб пил и ел больше всех.

Раскланялся он уже затемно, после чего произошло два события. Башню, причём только её, атаковали татары. Всего два десятка, однако покинуть охраняемый объект стражники уже не могли. На штурм татары, впрочем, не шли, обстреливали её издали из луков, орали нехорошие слова в адрес стражников, но под ответные выстрелы подставляться не спешили. Юхим договорился с ними заранее об этом, оплатив, очень дёшево, их фальшивую атаку. Торговые отношения между казаками и татарами смена хозяев в Азове не нарушила.

Вторым событием, последовавшим почти сразу же за первым, была тяжелейшая медвежья болезнь, настигшая всех участников банкета. Уйти из порученного им для защиты места, стражники не могли, обстрел башни из луков издали продолжался… Прочно оккупировавший место общего пользования в одном из домов Азова Срачкороб, мог считать, что отомщён в полной мере. Переоценившие свою удачу стражники, вся десятка, хлебнули позора от его выходки куда больше, чем он от их старательности.

Когда следующая смена стражников пришла к башне, войти в неё они не смогли. Из-за жуткой вони, пропитавшей все её помещения. Хотя вещественные следы своего позора стражники успели убрать, с запахом ещё несколько недель поделать ничего не могли. Не спасали от вони ни окуривания, ни разливание в помещениях дорогущих ароматических жидкостей. От башни упорно несло дерьмом. Срачкороб, в который раз, оправдал свою кличку.