Текст книги "Заложницы вождя"

Автор книги: Анатолий Баюканский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

– Я с радостью сделаю это, – Борису так хотелось отсрочить время «суда», дать уголовникам возможность подрожать от страха, испытать угрызения совести, хотя не был уверен, что им знакомо это чувство. Пятеро ремесленников во главе с Валькой Курочкиным пошли вслед за ним к нарам, на которых застыли в недоумении вятские парни. Борис шел будто король в сопровождении свиты телохранителей. Ему хотелось сначала успокоить деревенских ребят, попавших из огня да в полымя, большинство которых вовсе были не причастны к его грустной истории. Наконец нашел Сергуню и его земляка. Оба парня удивленно хлопали белесыми ресницами, абсолютно ничего не понимая. – Ну, спасибо тебе, брат! – Борис с удовольствием пожал костистую руку парня, повернулся к Ахмету. – Если бы не этот человек, меня бы убили урки.

– Молодец! Отныне ты вступаешь под наше особое покровительство! – подскочил к Сергуне Генка Шуров. Рьяный почитатель Дюма, он часто употреблял в разговорах высокопарные выражения. – Запомни: «сороковое-роковое» всегда придет к тебе на подмогу в трудную минуту, только кликни.

Наконец, «мстители» остановились перед прибежищем уголовников. Деревенские ребята, предвкушая увидеть необыкновенное зрелище, тоже потянулись к центру барака. Борис увидел: лицо вожака побагровело, словно налилось кровью. И он, не раздумывая более, ткнул пальцем прямо в лоб «Топорика»:

– Вот – самый гадкий гад! Он меня мучил…

Закончить фразу Борис не успел. Вожак спрыгнул с нар, выхватил из-за пояса финский нож, занял боевую стойку, намереваясь защищаться, страшно, на весь барак заскрежетал зубами. Однако недавние блокадники лишь дружно рассмеялись. Откуда было знать вожаку, что эти ребята успели прожить несколько жизней, их убивали, топили, морили голодом, но они выжили, оказались самыми стойкими, и зубовным скрежетом их, конечно же, не испугаешь. А тут еще Ахмет, этот ленинградский татарин, сын дворника, гикнул по-восточному, взмахнул гибкой плетью, которая обвила ноги вожака. Лицо «Топорика» скривилось от боли, однако ножа из рук вожак не выпустил. Все еще храбрился, хотя поганая душонка давно уже ушла в пятки.

– Кто позволил вам судить? – сорвался на визг вожак. – Незаконно права качаете! Где доказательства нашей вины, где? За самосуд, знаете, какой срок полагается? Ваш «выковырянный» сам башкой о землю трахнутый! Он и не такое наплетет сдуру. Я его и пальцем не тронул, спросите хоть ванек деревенских.

– Финку брось! – Валька Курочкин решительно шагнул к вожаку, смело протянул руку. – Давай мне железку!

– Уйди! Уйди по-доброму! Зарежу! Насмерть замочу! – «Топорик» привскочил на месте и с диким криком, будто ошалелый, бросился на Бориса, считая его главным виновником своего позора. Но тут же вновь взвилась плеть Ахмета, удар пришелся точно по руке вожака, нож выпал, вожак закрутился на месте, как подбитая муха, затряс ушибленной рукой, присел на нары, стал баюкать руку, тихо, по-звериному подвывая. Ребята схватили вожака, мгновенно скрутили руки сыромятным ремнем. Такая же участь постигла «Буру» и «Костыля». По знаку Бориса земляки отпустили по паре крепких подзатыльников деревенским, особо старательно «шестерившим» перед уголовниками.

– Читай, Геннадий, приговор! – Валька Курочкин, высокий, прямой, лицо, потемневшее от гнева, повернулся к Шурову. – Давай, суд наш скорый!

– Вожак мне постоянно толковал, отбирая еду, мол, закон уголовный суров, но справедлив: ты умри сегодня, а я – завтра!

– Вот он и умрет сегодня! – с каменным лицом произнес Валька.

– Читай!

Генка Шуров пригладил пятерней огненно-рыжую шевелюру, извлек на свет клочок бумаги, расправил на колене, оглядел связанных уголовников, прочел с особым выражением судьи, радующегося завершению дела:

– Высокий суд ленинградского ремесленного училища номер сорок строительного дела, базирующийся ныне временно в Сибири, рассмотрев на экстренном заседании факты злодеяний над бывшим учащимся группы краснодеревцев Борисом Банатурским, постановил: подвергнуть смертной казни через повешение уголовников по кличке «Топорик», «Бура» и «Костыль». Подлинные фамилии не установлены. Приговор окончательный и никакому обжалованию не подлежит!

Борис удивленно закрутил головой. Он не знал глубокого замысла своих вновь обретенных друзей, однако, ни на йоту не сомневался, что казнить уголовников ребята, конечно, не станут, как говорится, не тронь г… оно не воняет, однако привычные к тюремному самосуду уголовники приняли приговор за чистую монету. «Бура», как подкошенный, упал на колени, пополз к ногам Бориса, слезно умоляя простить его, валил все на вожака, мол, он не хотел издеваться над блокадником, вожак заставлял. «Костыля», казалось, хватил столбняк – глаза остеклянели, руки безвольно повисли вдоль туловища. Только вожак продолжал хорохориться:

– Если вы, фраера, считаете себя судьями, то где же наши защитники? Прокурор где?

– В каком месте лучше повесить эту гниду? – Ахмет словно не слышал «претензий» вожака. – Считаю, самое место их – на столбах, у входа в барак. – Он вскинул на руке поданный кем-то из ребят моток веревки.

– Верно, на столбах, – поддержал Ахмета Генка, – пусть все видят, как надо вершить справедливый суд. Да, братцы, осталась последняя инстанция. Ты утверждаешь приговор, Банатурский?

– Да, они заслужили смертную казнь! – Борис демонстративно отвернулся от уголовников. – Но, принимая во внимание их отсталый кругозор, может быть, стоит их помиловать? Вдруг кто-то из них еще прозреет. Борис удачно включился в розыгрыш. – Предлагаю, для острастки отлупить их, как сидоровых коз, а потом посмотрим.

Ребята обрадованно загудели. Уголовников мгновенно повалили на пол, содрали брюки и принялись пороть ремнями на виду деревенского люда. Били, не притворяясь, от души. После «экзекуции» только «Костыль», пошатываясь, поднялся на ноги, но и он долго не мог попасть ногой в штанину. «Бура» и вожак лежали на полу, не в силах даже пошевелиться.

Борис Банатурский попрощался с Сергуней и его другом и ушел из барака навсегда…

ТОВАРИЩ СТАЛИН РЕДКО ШУТИТ

Сталин словно не замечал Берии, сосредоточенно перебирал бумаги на дубовом столе, включал и выключал знаменитую на всю страну лампу под зеленым абажуром. Нарком внутренних дел терпеливо ждал, противно дрожа каждой жилочкой. Вождь знал за собой эту силу: молчание было подобно пытке, ибо ни один мудрец не мог предугадать, каков будет следующий ход Хозяина. Эти мгновения казались для Лаврентия Павловича бесконечными. Небожитель вне Кремля, здесь, в знакомом до мелочей кабинете Сталина, он был никто, амеба, которую Хозяин мог раздавить в любую минуту.

– Лаврентий, – наконец-то глуховато проговорил Сталин, поднял глаза. И Берия почувствовал, как похолодело под ложечкой. Этот взгляд сатанинских, всепроникающих глаз не обещал ничего хорошего. Берия досконально изучил своего Хозяина. Если долго молчит, держит на весу незажженную трубку, глядит, почти не мигая, – жди разноса. – Почему не докладываешь о сибирском немецком десанте?

– Зачем тревожить, все под контролем, Коба, все в кулаке! – Берия привычно хохотнул, зная, что ему одному можно подурачиться перед Хозяином. – Товарищ Калныш докладывает, что…

– Не знаю, что докладывает твой латыш. – Сталин мягко огладил ладонью красную папку, потом тронул оспины на лице. – На Западном фронте – ЧП, установка «катюш» попала в окружение, пришлось взрывать вместе с расчетом.

– Хорошо, хоть в руки фашистов не попала, – забеспокоился Берия, на мгновение, представив, что будет с ним, если фашистам удастся захватить хотя бы одну «катюшу» – главную ударную силу того времени.

– Почему не спросишь, как это случилось?

– Жду, когда сам скажешь.

– Скажу. Немцы стали окружать установку, «катюша» дала по ним два залпа, а снаряды, наши знаменитые реактивные снаряды, не разорвались, выходит, стреляли стальными болванками, дожили!

– Ты шутишь, Коба!

– Товарищ Сталин редко шутит, редко. Прикажи найти саботажников, узнай, кто испортил снаряды, достань их из-под земли. Лучше расстреляй сто невинных, чем упустишь одного виноватого. Да, за это тебя, Лаврентий, тоже расстрелять нужно. Иди!

Берия встал, хотел было оправдаться, мол, у него под рукой несколько тысяч лагерей, «трудармия», десятки, сотни оборонных заводов, откуда ему было знать, где были изготовлены эти злосчастные снаряды, но лучше было промолчать, попадаться под горячую руку Хозяина не стоило. Берия осторожно направился к двери, но выйти не успел.

– Вернись, Лаврентий, – голос Сталина стал мягче, – ты должен знать все, все предвидеть, мы с тобой отвечаем за исход войны. Эти выскочки-маршалы думают, что рисовать стрелки на картах, бросать миллионы солдат на смерть – самое трудное, нет. Трудней нам. Войска нужно обеспечить необходимым, обезопасить и накормить тыл. На, выпей минералки.

– Спасибо, у меня от твоих слов в горле пересохло, – с облегчением сказал Берия, присел на прежнее место, налил «боржоми».

– Действуй жестче! Беспощадней! Ты можешь. Здорово ты выселил этих…с Поволжья.

– Да, сто семьдесят железнодорожных составов с пособниками фашистов было отправлено за одни сутки. – Берия все еще был скован, он панически боялся Сталина, боялся потому, что не мог разгадать ход мыслей вождя, каждую секунду ожидая непредвиденного удара.

– Мы не имеем права позволять этой бабской немецкой «трудармии» спокойно отсиживаться в нашем тылу, есть наш трудовой хлеб. Фашисты рушат и жгут наши города, грабят и убивают, а мы деликатничаем, легкой работой загружаем, будто без этих немок мы фронт не обеспечим.

– Что делать, Коба?

– Прикажи Калнышу, прикажи другим начальникам лагерей и зон, где занята немецкая «трудармия», действовать более активно, пусть выжимают из них все, что можно, а потом… пусть выводят саботажников на чистую воду, провоцируют инциденты, и расстреливают без суда и следствия по законам военного времени! – Сталин примял указательным пальцем табак в трубке, но не поджигал ее.

– Почему именно с Калныша? Немки в Сибири работают на совесть.

– Ты сильно поглупел, Лаврентий, сильно. Немки не могут работать на нас, на своих врагов. Фашистки ненавидят нас, стараются всячески вредить фронту, мы тоже должны ненавидеть их, уничтожать, как бешеных собак, сострадание смерти подобно. – Невесело улыбнулся. – Иди, расстреливать тебя пока не буду…

Этой же ночью Имант Иванович Калныш имел телефонный разговор с Лаврентием Павловичем Берия. Тот потребовал из пассивной позиции по отношению к немкам перейти в более активную. «Под каким лозунгом живет страна? – спросил Берия и – тут же ответил: «Смерть немецко-фашистским оккупантам». А у тебя немецкие бабы греются у печей да песок в корпуса снарядов подсыпают». Бросил трубку…Калныш долго сидел в полной темноте, осмысливая каждое, сказанное Берией слово.

… Смерть оккупантам… смерть, смерть… Но ведь немки-то наши, советские. Испугавшись конщунственной мысли, Калныш стал торопливо одеваться, прямо среди ночи вызвал капитана Кушака… Предстояло ужесточить жизнь и без того обреченного «немецкого десанта»…

КАПИТАН КУШАК И МАРГАРИТА

Ссыльные немки диву давались: начальник режимной зоны капитан Кушак, казалось, никогда не отдыхал. Сопровождал колонну на комбинат, встречал у станции. Истый служака, он даже ночевал в «немецком бараке», оборудав себе комнатку рядом с дежурной комнатой ВОХРа. После возвращения с работы женщины то и дело ловили на себе его странные взгляды, от которых любой становилось не по себе. Обычно перед поверкой, капитан, взяв пример с заключенных, заложив руки за спину, медленно, как говорится, неофициально, входил в женский барак, заставляя стеснительных фрау взвизгивать и спешно натягивать на себя одежду, он проходил вдоль нар, сверля замерших от страха ссыльных колючими, гипнотизирующими глазками. Своих неизменных ватных наушников Кушак не снимал даже в помещении. Эльзу обычно смешил этот маленький человек с голым черепом и при черных наушниках, будто бы в уши ему был вмонтирован некий подслушивающий аппарат. Наверное, все было значительно проще, капитан боялся отморозить свои драгоценные, все слышащие уши. Однако, завидя начальника режимной зоны, Эльза опускала глаза: так было спокойней.

Oднажды, перед самым отбоем, после того, как капитан Кушак обошел свое беспокойное хозяйство, толстая Маргарита – бывшая работница сельпо, подняла истошный вопль. В который раз, перерывая собственную постель, причитала в голос:

– О, мой бог! Все это проклятая деревенщина! Последний кусок утащили! Чтоб руки у вас поотсыхали! Клянусь всеми святыми, я так его берегла! – Маргарита со злостью отшвырнула подушку, набитую жесткой соломой, и, как была в одной ночной рубашке, заношенной до черноты, так и соскочила с нар. Не найдя сочувствия у соседок, кинулась объяснять обиду дежурному вохровцу. Слушая Маргариту, мужик ехидно улыбался в прикуренные усы и, будто желая остудить женщину, невзначай пытался провести ладонью по вздыбленной женской груди.

Эльза не узнала обычно смиренную Маргариту. Глаза ее были мокры от слез, полные руки потерянно повисли вдоль туловища. Вскинув нечесаную голову, Маргарита погрозила кулаком в пространство:

– Я буду жаловаться! Ворье несчастное! Отдайте мое мыло, отдайте по-доброму!

Капитан Кушак, заслышав истошные вопли за стеной, буквально ворвался в барак, на ходу застегивая гимнастерку. Всем своим видом показывал, что готов к любым провокациям и намерен тотчас ликвидировать опасность. Увидев полуодетую Маргариту, топнул ногой, приказал женщине немедленно замолчать.

– По какому поводу шум?

– Гражданин начальник, я вам все сейчас объясню! – заторопилась Маргарита, никак не могла попасть ногой в башмаки.

– Идите за мной! – приказал капитан и, не оглядываясь, направился к выходу.

– Извините, я оденусь.

– Все строите из себя фрау! – с открытой ненавистью проговорил капитан. – Все вам неймется, сидели бы тихо, как мыши в норе, нет, бунтуете! Я вам покажу! – погрозил сухим кулачком в сторону нар, подождал в дверях, когда Маргарита накинет на плечи вязаную поддевку и кофту.

Никогда еще ссыльные женщины, оказавшиеся поблизости, не замечали в глазах начальника зоны такой неприкрытой ненависти, его маленькие, неопределенного цвета глазки, казалось, прожигали всех, кто попадался в поле зрения. Тонкие губы нервно подрагивали, будто он пытался удержать гневные слова, которые рвались из груди. Анна отвернулась, не в силах вынести его взгляда. К ненависти женщины привыкали с трудом. Не только капитан Кушак, случайные встречные при слове «немки» делались откровенно враждебными. Даже когда колонну вели молоденькие солдаты, опасливо отодвигались от женщин, а на одной маленькой станции, это было еще в пути, толпа беженцев, самых несчастных людей на свете, и те, узнав, что везут в Сибирь немецких женщин, начала потрясать кулаками. Однако ненавидеть столь люто, как начальник режимной зоны, пожалуй, не умел никто.

– Я готова, гражданин начальник! – пролепетала Маргарита.

– Тогда – вперед! – скомандовал капитан. Ударом ноги распахнул дверь, провел Маргариту мимо вохровца, дремавшего в коридоре. Здесь было полутемно, тускло светила крохотная лампочка, туго забранная проволочной сеткой. Стоять! – рявкнул Кушак. – Лицом к стене! – Команды капитана походили сегодня на собачий рык. И Маргарита мысленно прокляла себя: «Зачем подняла бучу из-за проклятого куска мыла?» Однако было уже поздно сожалеть о случившемся.

Капитан отворил дверь своей комнатушки, служившей ему жильем и кабинетом, пропустил Маргариту вперед, указал на колченогий стул возле стола. Постарался успокоить себя: не стоило срывать злость из-за того, что агент Цецилия нашла способ «капнуть» начальству, мол, ваш товарищ долго раскачивается. В среде ссыльных процветают антисоветские разговоры, не исключена возможность диверсий в цехах, а он… Садись и рассказывай!

– Да мне не о чем вам рассказывать, – замялась женщина, робея перед начальником зоны, пред которым впервые осталась наедине. – Вы простите меня, пожалуйста, я погорячилась.

– Выкладывай! – Капитан стоял над ней, маленький, взъерошенный, с перекошенным от злобы лицом, с кулаками. Маргарита втянула голову в плечи, ожидая удара. Наконец, собрав последние силы, торопливо заговорила:

– У меня в наволочке, гражданин начальник, хранился кусочек немецкого туалетного мыла, очень душистого. Я его еще в Энгельсе купила, перед войной, мыло не простое, хвойное. Понимаете, у меня кожа… Ой, о чем это я? Теперь в бараке… нет, нет, просто мыло могло бы пригодиться в случае появления вшей, ведь у некоторых женщин… – оглянулась на дверь, – уже появились эти ужасные насекомые, а я их страшно боюсь. Извините, гражданин начальник, за натурализм.

– Да ты сама жирная вошь! – вскипел капитан, бешено раздувая ноздри. – Тебя послушать, так у нас в бараках процветает антисанитария. Забыла, что не в фатер-матер находишься, а в ссылке. А в КПЗ не перевести на недельку? Здесь вы рубашечки ночные носите, мыльце туалетное ищете, ишь, какие фрау-мадам! – Капитан забегал по комнатушке, истерично кривясь, казалось, еще мгновение и он, бедолага, рухнет на пол и станет корчиться, будто эпилептик. Неожиданно Кушак приостановился возле Маргариты и без размаха, мастерски ударил женщину по щеке. – Вот тебе мыльце! Это за один кусок, могу и за второй отплатить. Мыльце, видите ли, пропало, а у нас, у советских людей, тысячи городов, по вашей милости, лежат в развалинах, миллионы обездоленных бродят по стране в поисках прибежища! Да я ваше фашистское отродье своей рукой бы всех перестрелял, как бешеных собак! – рывком открыл ящик стола, выхватил револьвер. К счастью, револьвер был в кобуре и шнурок зацепился за что-то, и этого мгновенья капитану хватило, чтобы опомниться, придти в себя. – Он сплюнул на чистый пол, растер плевок сапогом. Почувствовал, что переигрывает, сбавил тон. – Твое счастье, толстуха, что ты мне нужна будешь, пристрелил бы, как при попытке к бегству из зоны и списал дело в архив. За вас какой ответ?

– Я понимаю ваш гнев, – робко пролепетала Маргарита, – но я ведь совсем не виновата, я честно трудилась, все пять моих поколений на совесть трудились в России.

– Как засажу в мокрый карцер суток на пять, на голую воду, – уже спокойно проговорил капитан, – узнаешь сразу, кто прав, кто виноват. Уверен, все твои поколения только и делали, что вредили России.

– Можете арестовать меня, но говорить так о моих предках оскорбительно, – выдавила из себя Маргарита и удивилась собственной смелости, – мой дед почетную грамоту имеет, он у промышленника Золотушинского в Мариуполе «козла» выпустил из домны, он еще… Вы не имеете права, – повторила Маргарита, на всякий случай искоса поглядывая на дверь.

– У меня свое, кушаковское право! – буркнул капитан, сунул в ящик стола револьвер, тяжело сел, обхватил голый череп обеими руками. – Ничего, придет время и вы, фрицевы дети, узнаете такое, после чего вам небо с овчинку покажется. А пока… – Капитан прошел к умывальнику, вывернул из мокрой мыльницы кусок черного хозяйственного, дурно пахнущего мыла, сунул его в руку Маргариты. – Бери, отмывай телеса, чтоб не завелось вредных насекомых. Не заставляй меня повторять приказ, я этого не люблю. Давно хотел с тобой, Маргарита, потолковать по душам. Знаешь, в России есть умная поговорка: «Долг платежом красен». Но для начала расскажи коротко о себе, о своих поколениях, о деде и бабе, мы все о тебе знаем, хотим проверить, правду ли говоришь.

– Право, я даже не знаю… замялась Маргарита, ей было невдомек, зачем ее исповедь понадобилась капитану. – Предок наш вроде был в Россию царем Алексеем приглашен, а потом…

– Царей давай забудем. При советской власти их уже не было. Выходит, дед доменщиком служил?

– А отец мясником.

– В воскресенье напишешь собственноручно автобиографию, тихо передашь мне. А пока… нам нужна твоя помощь.

– Вы смеетесь, гражданин начальник, – нервно хохотнула Маргарита. Господи! Да что она может? Всю сознательную жизнь работала в мясной лавке, в селе, безошибочно научилась с помощью отца определять у мясной туши огузки, челышки, соколки, голяшки да зарезы, еще могла отлично готовить бифштекс по-гамбургски, преданно любила мужа, по воскресеньям ходила в кирху. Вот, пожалуй, и все ее способности. Простите, гражданин начальник, я глупая женщина, газет не читаю, муж, помню, постоянно «пилил» меня за политическую отсталость.

– Чтобы нам помочь, Маргарита, нужен только советский патриотизм. – Капитан окончательно успокоился, нутром чувствовал, что он на правильном пути, предложил Маргарите папироску. Женщина подумала и … отказалась, хотя нестерпимо захотелось вдохнуть горький дым, придти в себя. У нее даже мелькнула сумасшедшая мысль: не специально ли подстроил этот страшный человек в наушниках похищение мыла, чтобы заставить ее выполнить нечто постыдное и пакостное? – Буду откровенен, – продолжал капитан, – в бараке постоянно ведутся разговоры антисоветского направления, а они, как известно, подпадают не под статью о ссылке и высылке, а идут под пятьдесят восьмую со всеми параграфами. Ты, баба торговая, смекалистая, давно за тобой присматриваю, посему прошу: сообщай мне о тех, кто именно разносит зловредные слухи, готовит диверсионные акты в цехах комбината, подсыпает в снаряды песок, опилки.

– Извините, но я… – Маргарита побледнела, затряслась и беспокойно закрутила головой.

– Ведь вредничает кто-то один, а отвечать будут все. И потом… это не доносы, это работа настоящего патриота, а ты… будешь иметь не только мыло, хлеб, более легкую работу, но и… чем черт не шутит, когда бог спит, возможно, получишь и досрочное освобождение. – Капитан Кушак мысленно ругнул себя: «Опять забурился. Какое досрочное, когда ссыльные и срока-то не имеют. Порой он не узнавал себя, вроде скатывалась с плеч энкеведовская оболочка, и он словно в зеркале представал пред собой чистым и безгрешным, каким мать родила. Не нужно было копаться в чужом белье, подозревать в каждом скрытого врага. Но прозрение, как вода в половодье, скатывалась, и он опять начинал думать, как одурить, оглупить, заставить помогать себе в тайном деле встречного и поперечного, ибо знал: ночей не спят товарищи-начальники, ждут объемистого доклада с фамилиями и именами, с описанием преступных дел. Они тоже люди, их тоже торопят те, что сидят на самом верху пирамиды, с которой очень далеко видно.

– Вы сказали… освобождение? Я не ослышалась? – Маргарите пришлось дважды повторить фразу, капитан вроде на время отрешился от опасного разговора. Маргарита глупо заморгала длинными ресницами. Предложение начальника режимной зоны было столь неожиданным, что оглушило, пронзило ее насквозь, она едва сдержала стон. – И я смогу вернуться домой?

– Во всяком случае мы постараемся этого добиться. Наши карающие органы свято чтут законы, никогда не бросают в беде своих добровольных помощников. Кстати, твоего мужа Герхарда, кажется, арестовали в декабре 1941 года?

– В декабре, но откуда вы и про мужа знаете? – Внутри у Маргариты словно что-то оборвалось. Потайная мысль о муже являлась для нее той тоненькой ниточкой, которая удерживала на грани жизни и смерти. Вера в то, что Герхард обязательно вернется к ней, помогала выжить. – Мы, любезная Маргарита, все знаем, я лично попробую навести справки о Герхарде. – Капитан говорил мягко, вкрадчиво, даже нечто наподобие слез мелькнуло в глазах.

– О, Боже милосердный! – с жаром воскликнула Маргарита. – Не знаю, как вас и благодарить. – Она попыталась опуститься на колени, поймать его руку для поцелуя, но капитан удержал Маргариту.

– А вот этого делать не надобно. Оставь свои немецкие привычки – падать на колени, целовать ручки.

– Если вы так для меня постараетесь, я в лепешку разобьюсь… А не обманете? – Маргарита представила свою встречу с Герхардом, и слезы сами собой потекли по щекам.

– Слово чекиста! – Капитан был совершенно серьезен. Куда девалась нервозность, грубый тон, сейчас он чуть ли не боготворил Маргариту, конечно, ожидал, что женщина отплатит ему добром. – Итак, договорились?

Маргарита обрадованно закивала головой: «Да, да и еще раз да». Она вся горела, не веря в столь редкую удачу. Их семья никогда не симпатизировала ни немецким, ни итальянским фашистам. И теперь не будет большого греха, если, она, простая женщина, живущая своими маленькими интересами, поможет органам вывести на чистую воду прохвостов и смутьянов, из – за которых страдают в ссылке порядочные немецкие женщины.

– Вот и расчудесненько! А теперь, пожалуйста, перепиши своей рукой эту бумагу. Не бойся, простая формальность, должны же высокие договаривающиеся стороны иметь твердые гарантии. – Капитан положил перед женщиной лист плотной бумаги, присел рядом с Маргаритой на табурет, легонько приобнял за плечи. Маргарита не отстранилась, часто задышала от волнения: мужское прикосновение было приятным и неожиданным. Маргарита послушно взяла листок с заранее написанным текстом: «Я, Маргарита Клейнмихель, добровольно обязуюсь сотрудничать с органами НКВД, сообщать им о любой враждебной деятельности, направленной на подрыв советского государства, а также буду сообщать об известных мне фактах вредительства и разглашения военной и государственной тайны. Моим псевдонимом будет… – Маргарита подняла удивленные глаза на капитана. – Простите, гражданин начальник, я не совсем понимаю… псевдоним.

– Ну, это вроде прозвища, твоя тайная фамилия, о которой буду знать только я. Сама посуди, не можем мы в документах особой важности называть истинные фамилии патриотов. К примеру… Эти сведения доставила в органы безопасности гражданка Клейнмихель. Абсурд. Тебя как в детстве дразнили? – неожиданно спросил Кушак.

– Дразнили? – Маргарита нахмурила узкий лоб. – Я однажды пирожными объелась, пришлось промывать желудок. Потом девчонки меня дразнили «коврижка-трубочка».

– Ну, это звучит несерьезно, слащаво. Предлагаю взять псевдоним «Волжская». Маргарита Волжская. Жила на Волге, вполне правдоподобно. Согласна?

– Правда, звучит красиво, как у настоящей артистки. Какой вы умный!

– Не говори глупостей! Запомни псевдоним и своей рукой впиши в обязательство о сотрудничестве. Вот так, хорошо, все свои донесения отныне подписывать надо только так. И дальше. Если я расскажу кому-либо о сотрудничестве с органами, пусть меня постигнет суровая кара и презрение трудового народа. Все!

Маргарита, немного поколебавшись, взяла ручку с пером «86», обмакнула ее в чернильницу-невыливайку и стала переписывать готовый текст. Дело это давалось трудно. Женщина приостанавливалась, вытирала обильный пот с лица, тяжело вздыхала, отрешенно смотрела куда-то мимо плеча насторожившегося капитана. И когда поставила свою подпись, качнулась, будто кто-то незримый сильно толкнул в грудь, осуждая за постыдное содружество. Больше не сомневалась ни на йоту: все, включая пропажу злосчастного куска, было подстроено чекистами, капитаном. Однако, поразмыслив немного, Маргарита поняла, что пока не свершила ничего постыдного. Наоборот, свершенное даже подняло ее в собственных глазах. Ее, простую продавщицу, которую многие в бараке за человека не считают, органы, а у их сотрудников глаз острый, выделили из толпы, заметили в ней особые склонности, чего не желают замечать соседки по нарам, которые часто над ней насмехаются, называют «жалкой торговкой», «жирной вонючкой». «Ничего, ничего, – подбодрила себя Маргарита, – теперь вы у меня попляшете».

Капитан Кушак, не скрывая удовлетворения, бережно спрятал обязательство Маргариты Волжской в стол, закрыл ящик на ключ, затем сходил в коридор, набрал чайник воды, поставил его на электроплитку. Вода вскипела удивительно быстро. Затем мнимый начальник режимной зоны и новоявленный осведомитель дружески посидели за столом, естественно, при закрытых дверях, выпили по кружке вкуснейшего чая со сгущенным молоком, от которого Маргарита успела отвыкнуть. Ее разморило, как от крепкого вина. Начальник собственноручно намазал кусок хлеба толстым слоем американской свиной тушенки, протянул Маргарите: «Ешь, не отказывайся». И снова они повели разговор, шел он обо всем и ни о чем. Правда, Маргарита сразу уловила интерес капитана к старосте барака фрау Ряшке и к длинноногой Анне. Капитан как бы невзначай спросил: «Не могла ли Анна украсть ее мыло?» Маргарита неопределенно пожала плечами: «Нынче за родную мать нельзя поручиться».

– Очень разумно рассуждаешь, гражданка Волжская, – встал из-за стола капитан, принялся убирать посуду и остатки еды, – иди в барак. Запомни: встреч со мной не ищи, на людях делай вид, что боишься или даже ненавидишь меня. И последнее. Не делай никаких записей, все сведения держи в уме, учись примечать любые мелочи. Например, кто-то во время работы отлучился на пару минут, кто-то тайно шептался с подругой, попробуй узнать, о чем шептались? Особенно, Маргарита, поглядывай на конвейер сборки. Мы поставим тебя ближе к контролю военпреда.

– А что можно сделать на конвейере? – простодушно спросила Маргарита.

– О, для врага конвейер – золотое дно. Смотри, чтобы вместо взрывчатки не подсыпали чего иного – песок, опилки. Словом, мы с тобой должны о врагах и саботажниках знать все. А теперь, – капитан подал ей мокрое полотенце, – натри посильней глаза, будто ты у меня не чай пила, а рыдала, и шагай. Чтобы не пало на тебя подозрение, пригласи сюда Анну Пффаф.

Длинноногая Анна Пффаф робко, бочком вошла в комнатушку капитана. Она уже начала дремать, когда пришла зареванная Маргарита и передала ей приказ начальника. Приводить себя в порядок умышленно не стала да и боялась задержаться: капитан – человек непредсказуемый, зарычит, упечет в карцер. Вошла, на ходу застегивая кофту.

– Вы меня звали?

– Садись, вот сюда, на стул. Он еще теплый, нагрела своим задом Маргарита, дал я ей мыла, теперь орать на весь барак не захочет. – Анна не узнавала капитана: часа полтора назад был туча тучей, рычал на всех, бросался с кулаками, а тут вдруг заулыбался. Подошел к ней вплотную, осторожно дотронулся до расстегнутой кофты – пуговичка держалась на одной ниточке, никак не застегивалась. – Ну и сиськи у тебя, Пффаф, жить бы тебе в Германии, лихо плодила бы белокурых бестий на радость Гитлеру.

– Зря оскорбляете, гражданин капитан, – смело отпарировала Анна, – ради этого комплимента меня вызвали? – В ней вдруг вспыхнула острая злоба, которую не всегда сумела сдерживать, ибо прекрасно понимала: женщине с такой внешностью, как у нее, тяжко придется в ссылке, фигура, лицо, длинные ноги, наверное, и в аду будут привлекать сластолюбивых чертей. И одно правило она давно усвоила: если мужчина, будь он самым грозным начальником, начинает разговор с комплиментов, гроза пройдет стороной, хотя, конечно, вызов к капитану никогда не сулил добра. Анна имела опыт общения с ухажерами разных рангов и разных сословий, знала, какое впечатление производит на мужчин, умела оценивать даже их взгляды, хорошо изучила их психологию и была в состоянии безошибочно определять, что последует за разговором – мужские ухаживания походили на забавную игру, в которой только одна сторона знала, чем игра завершится, но то было в вольной жизни, когда легко и просто «отшивала» кавалеров. Но капитан был ей непонятен, и посему с ним нужно было ухо держать востро.