Текст книги "Заложницы вождя"

Автор книги: Анатолий Баюканский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

– Даже покушение на товарища Сталина мы готовили! – скривился Борис. – Вали кулем, потом разберем. Я еле ноги волочу, немки – под конвоем, «Бура» с комбината неделю не выходит.

– Нервничаешь, Банатурский, сгибаешься под тяжестью улик. – Мурашко едва ли не торжествовал, и Борис никак не мог понять: валяет он дурака или все принимает за чистую монету.

– Ну, до товарища Сталина вам никак не дотянуться, руки коротки, а вот на руководителей комбината вы попытались замахнуться.

– На Каримова, что ли? – Сам назвал фамилию! Сухое лицо следователя покраснело. – Надеюсь, и на суде отпираться от сего факта не станешь. Скажешь: выполняя задание фашистского центра в Сибири, я с помощью местных уголовников решил убрать одного из многоопытных руководителей.

– Подлец ваш Каримов, – выдавил из себя Борис, – прохвост, каких свет не видывал.

– Еще и оскорбляешь? Защита – лучшее нападение. Вы надеялись изъять из домашнего сейфа заместителя начальника комбината секретные данные. А твои байки насчет любовных мук – детский лепет на лужайке.

– Разве генерал Каримов хранил секретные документы дома? – Борис попытался приподняться на подушке. – Каримов – самый настоящий враг народа, им бы вы лучше занялись.

– Странны дела твои, Господи! – дурашливо скривился Мурашко. – Ты Каримова грязью поливаешь, а он просит органы проявить к тебе снисхождение, мол, преступники малолетние, сами не ведают, что творят. С чего бы это, а? – У следователя, как заметил Борис, была привычка задавать вопросы и, не дожидаясь ответа на них, переходить к следующим вопросам.

– Плевать я хотел на каримовские снисхождения! – продолжал дерзить Борис, кожей чувствуя, что вот-вот Мурашко сорвется на крик, ударит в лицо. На всякий случай, отвернулся к стене. Зубы блатными выбиты, лицо ноет от боли.

– А вот это совсем невежливо! – Мурашко резким движением отшвырнул Бориса от стены. – Говорить со мной не желаешь, твое дело, тогда бумагу подпиши!

– Что в бумаге?

– Твое чистосердечное признание. Подпишешь, и я, клянусь честью, обещаю полное содействие при определении меры наказания. – Мурашко сунул под нос Борису аккуратно исписанный лист бумаги. – Подпишешь?

– Отказываюсь! – Борис сжал кулаки так, что боль пронзила руку до локтя. – Вины за собой не признаю, кроме одной!

– Это уже интересно! – Мурашко подался вперед, буквально впился глазами в бескровное лицо Банатурского: не шутит ли снова этот доходяга? – В чем же твоя единственная вина?

– Мне понравилась девушка. Я не думал про ее нацию. Не понимаю, как не смог сберечь ее, такую чистую, скромную. Она в худых делах не замешана.

– Святая наивность! – всплескнул руками Мурашко. – Да твоя Эльза – матерая шпионка, злейший враг советского народа.

– Она чище Каримова да и вас тоже! – в запальчивости воскликнул Борис. Смерть больше не страшила, надежд признать себя невиновным не оставалось, и он решил нарочно обозлить следствие, приблизить трагическую развязку. И Мурашко дрогнул, не выдержав последнего выпада.

– Наконец-то ты полностью раскрыл свою личину, фашистское нутро! – внушительно, со значением произнес Мурашко, удовлетворенно потер ладони, усмехнулся одними губами. – Ну, спасибочко! Чем же твоя немка чище меня? Деда моего в Белоруссии фашисты живьем сожгли в собственной хате, братуху повесили на площади, как партизана, а ты, щенок, память их оскверняешь! И не моя вина, что сижу здесь, в тылу, общаюсь с такими подонками, как ты, трижды подавал рапорты с просьбой отправить в действующую армию, трижды. А мутер-фатер, между прочим, отец твоей немочки, белокурый ариец Михель Эренрайх сбежал из мест заключения, возможно, зверствует на временно оккупированной советской территории.

– И снова – вранье! – не выдержал Борис. Решил не отвечать ни на один вопрос, но… Отца Эльзы расстреляли в тюрьме!

Он вспомнил рассказ Эльзы про ночное видение.

– Ага, попался с поличным! – вскочил Мурашко, уронил табурет. – Откуда тебе сие известно? Ответить нетрудно: здешнее немецкое подполье держит связь с местами заключения в уральских лагерях. Запираться бессмысленно. Последний раз спрашиваю: будешь подписывать обвинительное заключение, протокол допроса или…

– Не буду!

– Твоя воля. Хотел сделать по-божески, не получилось. – Мурашко щелкнул замком портфеля. – У нас есть средства, с помощью которых мы докажем твою вину. Ты полностью изобличен свидетелями.

– Дутые у вас свидетели, гражданин начальник! – недоверчиво проворчал Борис. Глаза слипались, в затылке появилась знакомая тяжесть.

– Не скажи. Разве уголовник «Бура» не существует? А немки по имени Анна и Маргарита? И это не все. За тобой, Банатурский, длинная цепочка потянулась, зря рыпаешься. Не советую дальше катушку мотать. Вижу, косишь под больного, мол, мне не до вас, но выслушать придется. Тебе вменяется в вину связь с немецкой саботажной группой, участие в покушении на генерала Каримова. И еще. Пожалуй, самое страшное. Не вмешайся своевременно органы в твою преступную деятельность, произошло бы еще одно несчастье.

– Кража мороженой картошки из столовой?

– Взрыв домны. Остановка цеха, а, возможно, и всего комбината.

– Берите выше. Может, я – сам Гитлер. Надо же такое придумать?

– Не задумывался, почему тебя, седого сопливого мальчишку, охраняет автоматчик. Да под окном – второй с собакой? У нас есть доказательства, что изменение режима работы домны, плавки по твоему предложению привели бы к охлаждению печи, а затем и к взрыву.

– Не подавал я никаких предложений! – Борис был на грани обморока, в глазах плавали разноцветные мураши. Следователь, заметив его состояние, усилил нажим:

– Врешь, фашистское отродье! – Больно ударил по подбородку какой-то толстой книгой. – Эта тетрадочка тебе знакома? – Мурашко потряс перед носом Бориса общей тетрадью Вальки Курочкина. – Эксперты доказали: записи и расчеты сделаны твоей рукой.

– От этого я не отказываюсь. – Борис приподнялся на локтях. – У меня хороший почерк, бригадир всегда просил переписывать протоколы и предложения, у любого спросите. – Борис вдруг вспомнил: общую тетрадь с записями Валька Курочкин передал из рук в руки начальнику комбината. Каким же образом тетрадь оказалась у следователей? Не иначе, как этот гад ползучий Каримов, выкрал ее.

Мурашко достал из кармана шинели плоскую армейскую фляжку, отвинтил крышку, хлебнул глоток. Ему порядком надоел этот седой парень. В глубине души Мурашко даже жалел его, не спешил применять средства «термической обработки», знал, что тогда «седой» вмиг бы подписал любую бумагу, даже собственный смертный приговор. Сам Имант Иванович, начальник горотдела НКВД, советовал «попарить ему кости», спешил завершить «немецкое дело». Мурашко отлично знал: любое «дело» можно повернуть – ужесточить и облегчить, стоило допросить ребят из бригады и… они, кстати, в управление НКВД приходили порадеть за «врага народа». Однако чекистский конвейер не остановишь голыми руками, лучше арестовать десять невинных, чем пропустить одного врага на комбинат. Факт есть факт: Банатурский связался с фашистской нацией, теперь ему предстоит ответить за это по закону, невинной овечкой смешно прикидываться.

– Ладно, до завтра, герой! – насмешливо проговорил Мурашко, встал, потянулся, халат спал с плеч, и Банатурский впервые разглядел на его петлицах не два, а три кубика. «За меня, наверное, присвоили», – подумал Борис. А следователь, заметив беглый взгляд больного, охотно пояснил:

– Должность у меня капитанская, но… зачем гнать коней? А ты… – Приостановился на пороге. – Хочешь, добрый совет дам? Покорись судьбе. Если честно сказать, без свидетелей, лично я не верю, что ты, блокадник, покушался на чужие руководящие жизни, взрывал поезда, но так сложились обстоятельства, все против тебя, Банатурский. Получишь обвинительное заключение, спокойно подпиши его и… гора с плеч. Мы сами позаботимся о твоей дальнейшей судьбе.

Мурашко вышел. Дверь снаружи заперли. Скрежет ключа остро царапнул по сердцу. Жизнь осталась за стенами этого красного кирпичного здания. Жить ему осталось всего ничего.

Ночью больничную палату, похожую на камеру, посетила Эльза. Не говоря ни слова, легко подхватила его под руку, взметнула к окну, и они полетели низко над трубами заводов, к лесопарку, но спускаться к земле не стали, будто в предутреннем сне мягко стелились над бараками «Сиблага». Часовые в будках задирали головы, смотрели им вслед, ссыльные немки тоже смотрели на них и не шевелились. А потом Эльза вдруг очутилась в колонне подруг по несчастью. Их повели по поляне, заросшей странными черными цветами. И тут она снова увидела Бориса. Она подозвала парня и потянулась к его губам. «Иди прочь! – вдруг лихорадочно прохрипел Борис. – Ты умерла, тебя растопило стальное солнце! Мертвым с живыми не по дороге! Иди прочь!»

Во сне вспомнил забытый совет бабушки, перекрестил девушку. И случилось чудо. Эльза вяло шевельнула рукой, от которой чуть заметно поднимался парок, будто попрощалась и растаяла среди черных цветов.

В «ШТРАФНИКИ»

За сутки до заседания трибунала-«тройки» Банатурского под усиленным конвоем доставили в тюрьму, поместили в камеру, набитую подследственными. Воздух в камере был таким спертым, что едва переступив порог, он закачался, как пьяный, и стал судорожно хвататься за стену.

В камере все уголовники ждали решения своей участи. От переполненной параши в углу распространялся тошнотворный запах. Борис, теряя сознание, сполз на каменный пол, в гущу распаренных тел. Какое-то время лежал, ничего не соображая, проваливался в пучину, взлетал к потолку, плыл в белесом тумане. Когда отдышался, стал соображать, что с ним происходит. Следователь толковал: «У нас невинных не сажают». А он? Почему его посадили? Почему собираются судить? А настоящие враги, злодеи, перерожденцы, такие, как Каримов, наживаются на войне, наслаждаются жизнью, купаются в роскоши, насилуют женщин. Н-да, как говорят мудрые: «Нет правды на земле, нет ее и выше». Завтра – трибунал. Будет великое счастье, если «тройка» приговорит его к расстрелу. Отмучился бы сразу, жизнь чертовски надоела, потеряла смысл, краски, вкус. Тюремное заключение – та же медленная смерть.

После обеда обитателей камеры вывели на прогулку. Не ради заботы о подследственных, просто пришло время убирать камеры. Разношерстная толпа вывалила во внутренний дворик, залитый ярким солнцем. Где-то слышались звуки духового оркестра. Борис поднял голову и вдруг вспомнил: «Сегодня – праздник, сегодня 1 Мая – день солидарности народов всего мира! Вот это да! А он – в клетке. Ребята вышли на демонстрацию, улыбаются, несут плакаты. Мысли Бориса вспугнул зычный голос:

– Всем встать в пары! Живо, живо! Разобраться по двое! И… марш по кругу! Не разговаривать! Из строя не выходить! За нарушение – карцер!

Кто-то осторожно тронул Бориса за локоть. Перед ним стоял «Бура», щербато улыбался. Ничего не объясняя, протянул руку:

– Здоров, «выковырянный»!

– Здравствуй! – Банатурский несказанно обрадовался. Великое счастье – встретить в застенке знакомого. – У тебя вроде полон рот зубов был.

– Шабаш, теперь я не кусачий, – грустно прошепелявил «Бура», – оперы повышибли зубы на допросе. – Он встал с Борисом в пару. Не сговариваясь, пошли рядом по кругу. «Бура» мгновенно приспособился к обстановке: когда они поворачивались спиной к калитке, по обеим сторонам которой стояли надзиратели, он шепотом выкладывал новости. Когда пары поворачивались, они шли с каменными лицами. «Бура» быстро рассказал удивительную историю. Борису показалось, что часовые на вышках и надзиратели давали им поблажку, не мешали разговору.

– Мне вменяли «контру», – торопился «Бура», – я отнекивался, на мне провели «термическую обработку» – шпарили кипятком, потом били по зубам никелированными молоточками. И я, гад, сломался. Признался во всех смертных грехах, коих и не совершал, мол, вредитель, шпион, этот, как его, террорист. Тем и спас душу от мук. Ладно, поместили меня в «одиночку». И вдруг… здрасьте-пожалте, входит в камеру сам Каримов.

– Брешешь?

– Чтоб мне сто лет воли не видать! – «Бура» тайком перекрестился. – Каримов сел, угостил папироской, всю пачку оставил. И так все разобъяснил: «Через три дня вас будут судить, это – хреново. Десять лет без права переписки гарантирую. Я же попробую отвести «маслины» от вас с Борисом. За это вы должны напрочь забыть про Эльзу, упрямо толковать, что лезли ко мне в дом с целью хищений. Клятву дал, мусульманин, после суда отправят нас не к «контрикам», а к уголовникам, а оттуда ему нас легче будет вытянуть, руки, мол, у меня длинные. Итак, забудь про девчонку! Спасешься от смерти.

– Пусть стреляют! Не могу отказаться от Эльзы!

– Ну и хрен с тобой, пропадай! – «Бура» досадливо сплюнул. – А я жить хочу, к теплому морю съездить должен, на крупный фарт надеюсь. Девку-то свою с того света не вернешь. – «Бура» был в замешательстве. – Да, Карим предупредил: «Сегодня вечером будет очная ставка, чтоб мы не толковали вразнобой. Раскинь мозгой, блаженный!..»

«Бура» не обманул. Перед самым ужином Банатурского привели в комнату без окон, где кроме Мурашко, восседал важный военный без знаков различия на гимнастерке. Сюда же доставили и «Буру», усадили напротив.

– Очная ставка! – простуженным басом объявил незнакомый военный. – За ложные показания дополнительный виток за решеткой. Итак, Банатурский, знаешь ли ты этого парня?

– Еще бы, все звали его «Бура», – Борис решил не кривить душой, – вместе ехали в Сибирь из Кировской области.

– А ты, Старостин?

– Полностью подтверждаю.

– Со всеми пунктами обвинительного заключения согласны?

– Э, нетушки! – решительно затряс головой «Бура». – Там мне приписали про какую-то девку. – «Бура» дурашливо кривил щербатый рот. – Мол, мы лезли в дом Каримова с целью выручить немецкую овчарку. Не до девок нам, жратвой разжиться хотели.

– Нужно наказать тех, кто готовил обвинительное заключение, – деланно-строго выговорил Мурашко начальник. – И вам впредь наука.

– Виноват, товарищ начальник! – скромно потупил голову Мурашко.

– А ты, Банатурский, с какой целью проникал в дом генерала Каримова? – И, опережая Бориса, устремив прямо ему в лицо настойчивый взгляд, посоветовал. – Знаю твой характер. Не спеши, хорошенько подумай.

– А чего мне думать, – как можно беззаботнее произнес Борис, – полностью поддерживаю слова Старостина. – Борис старался не глядеть на следователей, был противен сам себе. Столь гадливого чувства прежде ни разу не испытывал, было такое состояние, будто уголовники окунули его башкой в парашу и не отпускали. Краем глаза он все же невольно отметил, как силился удержать довольную ухмылку мокрый от напряжения следователь Мурашко. – Да, и ни одной живой души в доме мы вообще не видели.

– Да и как вы могли увидеть, если дом Каримова был пуст? – Начальник, откровенно удовлетворенный, потирал руки. – Что ж мы с вами, товарищи, предъявим трибуналу, а? Молодой немки в живых, увы, нет, тот уголовник, что лез в дом, убит, у него не спросишь. А в остальном… забили вы друг другу головы, пошли по самым легким следам и уткнулись в г….

– Не было там девки! – обрадованно встрепенулся «Бура». – И потом, мы с Борисом вообще за калитку не заходили, стояли на стреме, на улице.

– Все ясно. Ладно, подписывайтесь вот здесь и здесь. Только разборчиво. – Начальник подождал, пока парни расписались в бумагах, забрал их, хитровато сузил глаза. – Слышь, Мурашко, не знаю, как тебе, а мне, честно говоря, жаль этих хлопцев, разве они – война во всем виновата, оголодали и полезли в чужую хавиру.

– Вы, как в воду смотрите, товарищ начальник! – Захлопал рыжими ресницами Мурашко. – Ну, поставят хлопцев к «стенке», а какая польза выпадет стране? Вы меня извините, но… нельзя ли дело прикрыть?

– Ну, Мурашко, скажешь тоже! – притворно нахмурился начальник. – Наказание они, конечно, заслужили. А что, хлопцы, если мы вам и впрямь послабление сделаем, а? Нас под монастырь не подведете?

– Послабление? – насторожился Борис. – Какое же? – Он ждал от хитрых следователей какой-нибудь гадости, предчувствовал: они ведут свою партию, заранее отрепетированную.

– К примеру, отправим вас в Красную Армию, на фронт?

– На фронт? – Борис от неожиданности привскочил со стула. Не издевается ли над ними гражданин высокий начальник? Попасть в армию, на фронт – его самая заветная мечта. – Я бы пошел с полным удовольствием.

– Эх, где наша не пропадала! – махнул рукой «Бура». – И меня запишите, двину на войну, буду бить немецко-фашистских захватчиков. – Озорно, не таясь, подмигнул Борису.

– Значится, так, хлопцы, – начальник потеребил седой вихор, склонился над столом, – мы со следователем Мурашко, можно сказать, идем на должностное преступление ради спасения ваших заблудших душ, – перекинулся многозначительным взглядом с Мурашко, – завтра вас будут судить. Дело полностью закрыть мы не в силах, но… слово офицера, послезавтра вы уже будете в воинском эшелоне.

– Обманете ведь?

– Плохо о нас думаешь, гражданин Борис Банатурский!..

Оказалось, что следователи и впрямь их не обманули. Буквально на следующий день Банатурского и Старостина привели под конвоем в зал заседания трибунала. Борис думал, что суд – некое величественно-строгое здание с лепными украшениями и статуями бога справедливости, но… в пустом, не больно-то чистом помещении с зашторенными окнами, за столом, крытым красным сукном, восседали трое военных, все, как на подбор, очкастые и лысые. Воинских званий у членов трибунала снизу разглядеть было невозможно, да ребятам было не до званий. Привыкли не доверять судейским – наобещали с три короба, а что получишь – один Бог знает. Борис страшно волновался – многое в жизни перепробовал, под судом, к счастью, только не бывал, казалось, отныне будет на нем несмываемое пятно, однако процедура длилась не более пяти минут. Несколько кратких формальных вопросов, на которые можно было вообще не давать ответов. И вот уже зачитывается приговор. Длинное вступление, перечисление статей, наконец… Старостина Алексея Федоровича и Банатурского Бориса Семеновича приговорить к десяти годам лишения свободы. Однако, учитывая ходатайство коллективов и неких общественных органов, трибунал считает возможным отправить означенных лиц в ряды действующей армии, в состав штрафного батальона для искупления кровью вины перед народом и государством…

Ровно через неделю со станции «Новосибирск-товарный» отошел железнодорожный состав с боеприпасами. В хвосте поезда находились два «столыпинских» вагона с зарешеченными окнами. Едва переехали по мосту реку Обь, как новые попутчики Бориса и «Буры» с веселым гомоном принялись извлекать из объемистых «сидоров» водку, шматки сала, соленые огурцы, хлеб, лук, селедку. «Добровольцы» ехали на фронт из тюремных камер, но припасов у них было много, будто призывались в армию из отчих домов. И пошел пир горой по случаю освобождения. Подносили чарки и конвою. Пожилые солдаты из запаса от первача не отказывались. В вагоне стало жарко и весело. Завязались разговоры, все вертелось вокруг штрафбата:

– Братцы! Кажись, у штрафников такой закон: воюешь до первой крови. Ранение получил, из госпиталя вышел – в общий строй переводят.

– А будто бы, кто если во время атаки хоть на шажок отстал, того свои «пришивают»?

– В атаку идут – ура не кричат, страшно матерятся.

Вскоре началось невообразимое: кто-то диким голосом орал блатные песни, кто-то пьяно мычал, размазывая по лицу слезы. «Бура» сильно перепил и методично, будто маятник, бился головой о стену. Один из «блатарей» выхватил из тайника острую бритву и перекрестил ею живот. Конвой с трудом остановил хлеставшую кровь.

Борис смотрел на своих новых попутчиков с любопытством и без злобы. Был обмундирован и сыт. Позади – тысячи невообразимо страшных ночей и дней, впереди – неизвестность. Ему казалось, колеса вагонов, отстукивая ритм на стыках рельсов, выбивали одну и ту же фразу: «В штраф-бат еха-ли, в штраф-бат еха-ли фра-ера!» Он не заметил как задремал, а когда открыл глаза, то увидел, что солнце уже не било в зарешеченное окно, оно странным образом съежилось, округлилось и уместилось в ковше чугуновоза. Такое он уже где-то совсем недавно видел: по его жаркой поверхности чуть заметно перекатывались волнышки шлака. А на перилах, над доменным цехом, над кипящим ковшом с металлом, над смертельно уставшим от ужасов миром, над ослепшими от ненависти людьми, застыла на мгновение легконогая, девчонка. И он, Борис Банатурский, блокадник и «пособник врага», тянется, тянется к ней, губы его непроизвольно шепчут: «Их либе, Эльза! Их либе!»…