Текст книги "Заложницы вождя"

Автор книги: Анатолий Баюканский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

«ВРЕДИТЕЛЕЙ – ЛИКВИДИРОВАТЬ!»

– Разрешите войти! – Капитан Кушак не расслышал ответа начальника горотдела, но шагнул за порог кабинета, ибо знал, что его здесь ждали. Наметанным глазом определил, что Имант Иванович в кабинете не один. Сразу приметил в затаенном углу человека в штатском.

– Проходите, капитан! Садитесь! Сюда, ближе к столу! – Имант Иванович был сегодня удивительно мягок и даже непривычно ласков. Таким Кушак начальника не видел еще никогда. Даже седые брови начальника не стояли торчком, как обычно, а были тщательно подстрижены и приглажены.

Капитан сел на указанный стул, спиной чувствуя холодный взгляд незнакомца.

– Ну, капитан, рассказывай, как подвигаются дела в зоне? – Имант Иванович, по обыкновению, встал, прошелся по мягкой ворсистой дорожке, затем о чем-то пошушукался с незнакомцем и поторопил Кушака.

– Говори, я внимательно слушаю. Ах, да! Понимаю. Товарища можешь не стесняться.

– Начну с того, – Кушак невольно встал, чувствовал: незнакомец, конечно, большая шишка, – что мною уже завербованы три женщины-ссыльные разного уровня, разных социальных слоев.

– Сядь, пожалуйста, не стоит маячить перед глазами, мы не на строевом плацу! – ворчливо проговорил Имант Иванович, положил перед собой красную папку. Всем сотрудникам было известно: если появилась на столе знакомая папка, готовься к разносу.

– С помощью новых агентов, – продолжал капитан, думая о том, что может означать сей условный сигнал бедствия, – я теперь имею полную информацию о том, что происходит в среде ссыльных, как в бараке, так и на рабочих местах.

– И что же там происходит интересного? – Имант Иванович подвигал красной папкой, чем еще больше насторожил Кушака. – Знаете, капитан, когда я по молодости охранял вождя революции вместе с другими латышскими стрелками, нас опекал Феликс Эдмундович. Он учил говорить четко, без предисловий, оперировать только цифрами и фактами, итогами наблюдений и кратко высказывать предложения.

– Виноват, Имант Иванович! Итак…

– Скажите, капитан, вами определен приблизительный состав преступной группы? – спросил из угла человек в штатском. Голос у него оказался мягким, завораживающим.

– Окончательно нет, но…то есть, можно сказать, «да», – смутился капитан, крутые скулы его заалели. – Я заканчиваю подготовку докладной и там… – Покосился в сторону Иманта Ивановича, призывая начальника на подмогу. Ведь он-то прекрасно знал, как шли дела: вредительская группа еще не закончила организационно оформляться, практических дел на счету покуда нет, но…

– Прошу вас, товарищи, поторопиться! – мягко пророкотал незнакомец, обращаясь к начальнику горотдела – Иначе вас ждут крупные неприятности.

– Слушаюсь! – Имант Иванович снова сорвался со своего кресла и, чтобы прийти в себя, заходил по кабинету.

– А вы, капитан, плохо работаете, проявляете недопустимую раскачку! – Незнакомец пересел в другое кресло, но опять умудрился устроиться так, что капитану не удавалось разглядеть его лица. – Вот, смотрите! – Он со спины протянул ему листовку, на тетрадном листе изменчивым почерком было написано следующее: «Если в твоих жилах осталась хоть капля немецкой крови, ты не пойдешь на сделку со своей совестью, не станешь собирать в цехах орудия убийства твоих братьев на фронте, твоих единоверцев – стариков и детей в немецком тылу! Победа грядет! Скоро и сюда придет фюрер! Зиг хайль! Зиг хайль!» – Кушак осторожно, будто гремучую змею, опустил листовку на стол, спина его занемела, так хотелось обернуться и посмотреть в глаза этому ловкачу, который, наверное, сам не видел ни единой немки, а вот является обладателем явно немецкой листовки. – У вас под носом вовсю действует вредительская группа, ведущая саботаж, а вы…смешно сказать, завербовали трех человек. Одного агента остроумно, купили за кусок хозяйственного мыла. А ежели немецкое подполье предложит вашей толстой Маргарите, простите, «Волжской», три куска? Она переметнется к ним и будет пересказывать ваши задания. Вы что, хотите дождаться, когда последуют более серьезные диверсии?

– Это исключено! – нарочито бодрым тоном произнес Имант Иванович. – Мы полностью контролируем ситуацию. К концу марта мы завершим разработку операции под кодовым названием «Расчистка». Сейчас среди немецких ссыльных, помимо трех агентов, действуют еще двое, отлично владеющие немецким языком.

– Будем предельно точны, Имант Иванович, – беззлобно укорил таинственный незнакомец, – этих агентов, еще там, в Поволжье, заслали мы. Не будем считаться, ведь дело-то общее, государственное. Нарком торопит, завершайте «расчистку».

– Все возможное будет нами сделано! – привстал Имант Иванович. – Так и доложите руководству.

По невольно подмеченным деталям, по заискивающему тону начальника, капитан Кушак понял: незнакомец близок к высшим кругам органов, посему и старательно уходит в тень. И ему стало холодно и неуютно, ибо капитан прекрасно знал: вредительской группы среди ссыльных не существует. А возможно, он ошибается. Ведь откуда-то появилась подстрекательская листовка. Почерк схож с неустоявшимся, детским. «А не Эльза ли Эренрайх?» – пронзила догадка капитана. Недаром все три агента, не сговариваясь, докладывают о долгих отлучках девчонки во время смены, о дополнительном питании, которое она получает.

– А теперь, товарищи, давайте вместе обсудим завершающий этап ликвидации группы вредителей в глубоком тылу. Капитан, пересядьте ближе к окну. Так, хорошо. Теперь, пожалуйста, пригласите сюда моего агента, которому поручено довести дело до конца. Да, учтите, отныне все приказания его исполняются без промедления.

Имант Иванович снял трубку внутреннего телефона и глухо сказал кому-то:

– Войдите, будьте так любезны!

Отворилась дверь, и капитан Кушак до боли стиснул кулаки. На пороге кабинета появилась Цецилия, агент Цецилия в рабочей робе ссыльных немецких женщин. Увидев Кушака, едва заметно улыбнулась краешками тонких губ…

«ПРИМИТЕ ПЕЧАЛЬНУЮ ВЕСТЬ»

Эта мартовская ночь выдалась не по-весеннему холодной. К бараку, в котором размещались ссыльные немки, забыли подвезти уголь, и стужа в продуваемом бараке сделалась такая, что пар валил изо рта, женщины улеглись на нары раньше отбоя, теснее сдвинулись друг к другу, пытаясь согреться. Эльза долго не могла прийти в себя, дрожала будто в лихорадке, тяжко вздыхала, вспоминая с непомерной горечью, как зеки украли у них с Борисом печеную картошку. Просвета в занудной жизни никак не наступало. Да и в бараке ей житья совсем не стало. Вчера, подождав, когда уйдет в свою каморку капитан Кушак, три незнакомые Эльзе бабы накинули ей на голову одеяло и долго зло били кулаками по голове и лицу, пинали ногами, приговаривая: «Это тебе за опоздания! Это тебе за гвардейские обеды! Это тебе за гнусные доносы!». Да и на работе сгущаются тучи. Сегодня она опять пропустила без осмотра две болванки. Старичок-военпред заставил написать докладную записку, намекнул, что ее якобы отвлекла фрау Ряшке, которая, действительно, на минутку подходила к ней.

Эльза осторожно потрогала правый глаз, он сильно затек, глухая боль засела глубоко под грудиной, отзывалась при любом движении. Да, теперь Эльза больше не сомневалась: божьи ангелы отрешились от нее, отдали в руки сатаны. Бесовская злая сила отныне правит ее судьбой. Эльза постоянно держала глаза на мокром месте, веки покраснели, она больше не сомневалась, что Люцифер играет с ее душой, как с куклой, дергает за ниточку в нужный момент. Как же иначе можно истолковать, что, одаривая гвардейскими обедами, он насылает злобу ссыльных. Хотя…женщины, наверное, по-своему правы: вкалывают до изнеможения, трое уже умерли от истощения, остальные едва тянут на жидком супчике, заправленном серой слежавшейся мукой, она же – Эльза Эренрайх, будто насмехаясь над ссыльными, хорошо питается.

Эльза сама не заметила, как задремала. Ее израненная душа давно подкарауливала, когда, наконец, девушка смежит веки. И ее душа или дух начал привычно выбираться из телесной оболочки. Эльза впала в знакомое состояние – спала и не спала, но отметила четко: прошлое, пережитое вчера и сегодня как бы отрезало разом сомнения, слезы, огорчения, которые более не томили девушку. Стало легко и немножко торжественно. Она уже привыкла к тому, что каждый полет был не похож на предыдущие, он словно бы заранее программировался небесными высшими силами. Сегодня у девушки возникло новое ощущение, будто бы движение вовсе прекратилось, создалось впечатление, что ее подвесили в межзвездном пространстве и забыли о ней. Она видела, как в немом кино, очертания городов и лесов. Как всегда, не испытывала робости. И тут словно сорвалась невидимая укрепа, прочно державшая Эльзу, она сорвалась с места и, подобно самолету, вошедшему в губительный штопор, стала стремительно падать вниз.

Спустя несколько мгновений яростное падение прекратилось. Эльза, к величайшему своему удивлению, зависла над плоской крышей красного кирпичного здания, сверху похожего на гигантские пчелиные соты, комнатки-соты были набиты людьми, очень схожими друг с другом. Эльза видела сквозь крышу, как через обыкновенное стекло. «Тюрьма!» – сразу пришла догадка, и с пугливым любопытством Эльза стала рассматривать все, что делалось в камерах-сотах. Отчетливо разглядела нары вдоль стен, параши в углах, стальные двери, длинные коридоры, по которым чинно расхаживали надзиратели. И вдруг Эльзе показалось, что остановилось сердце: по железным ступеням, заложив руки за спину, в сопровождении двух солдат, ссутулясь, шел отец. Эльза узнала его сразу, хотя волосы отца стали совсем седыми, как у ремесленника Бориса. Эльза хотела окрикнуть отца, броситься к нему в объятья, однако невидимый кто-то сжал ей рот. Она будто смотрела кино и лица героев были удивительно знакомыми. Отца привели в полупустую комнату без окон, приказали встать к стене. Человек в штатском стал что-то читать написанное на бумаге. Затем отца прикрутили к крюку, вбитому в стену. Один из военных вытащил из кобуры пистолет, вытянул руку. Звука выстрела Эльза не слышала, но ее любимый фатер – веселый и добрый, почему-то боком сполз на каменный пол и замер в отрешенной позе. Один из военных снял шинель, на нем оказался белый халат, склонился над распластанным телом, пощупал пульс у недвижимого отца, взял из рук второго военного чернильницу, ручку с перышком, расписался на той же бумаге. После этого вся троица вышла из комнаты без окон.

Таинственность и странность происходящего в тюрьме усугубляло и то, что Эльза, своими глазами увидев, как расстреляли отца, не закричала, не потеряла рассудок, не испытала даже горечи. И прежде чем ей было суждено покинуть сие страшное место, она увидела лицо умершей бабушки Луизы. Обычно приветливая и улыбчивая, бабушка казалась сегодня строгой и печально-торжественной, предупреждающе вытянула вперед иссохшую длань, останавливая внучку. Голос бабушки Эльза расслышала отчетливо: «Девочка моя! У нас, у немцев, есть хороший древний обычай: после смерти хозяина нужно сообщить печальную весть всему домашнему имуществу, скоту и птице. Лишь после этого успокоится навечно мятущаяся душа праведника, моего сына Михеля».

Лицо бабушки стало быстро расплываться, как чернильное пятно на блеклой промокашке, однако наставление ее, строгий наказ Эльза запомнила хорошо. И едва подумала, как осуществить наказ, оказалась у излучины знакомой реки, на знакомом развилке двух дорог. Перед въездом на центральную усадьбу раньше стоял столб и доска с надписями на русском и немецком языках: «Колхоз имени Вагнера». Теперь столба на месте не оказалось. Да и ухоженную прежде улицу Эльза признала с великим трудом: всюду были грязь и запустение, будто по хуторам и флигелям прошла разрушительная война. Возле распахнутых ворот животноводческой фермы, где прежде помещались коровы-рекордистки, гордость всей Республики, сейчас громоздились горы неубранного навоза вперемешку со снегом. И нигде не слышалось людской речи, будто полностью вымер их знаменитый колхоз.

Видение это было очень похоже на сон. Эльза медленно прошла до конца улицы, отыскала их бывший дом, постояла в раздумье у ворот, потом по разбитым ступеням поднялась на крыльцо, подергала за медное кольцо, эта поделка отца заменяла звонок. Никто не отозвался, видимо, дом был пуст. Эльза толкнулась в дверь, вошла в дом, села на широкую деревянную скамью, сработанную еще прадедом Фридрихом, огляделась по сторонам. Немытая посуда лежала у печи и на полу, здесь же валялась промасленная фуфайка, дырявая рукавица лежала на краю стола рядом с солоницей. Эльза осторожно взяла солоницу в руку, залюбовалась отцовской придумкой. По форме солоница напоминала крохотное креслице с декорированной резьбой. Изящная крышка, вращающаяся на вертлюгах, легко откидывалась и упиралась в спинку солоницы, она же служила ручкой, за которую мать, бывало, переносила ее с места на место, приговаривая: «Стол кривой без отцовой солоницы».

Остальных деревянных поделок отца нигде не было видно. Ни пряничной доски, выструганной из липы, ни причудливых цветных коробов, ни пузатых бочонков, ни смешных лесных гномиков. Наверное, новые хозяева их старого дома сочли поделки немецкие блажью и сожгли в печи.

Эльза встала посередине горницы, низко поклонилась на все четыре стороны, со слезами в голосе сообщила им печальную весть. Потом дотронулась до мешка с мукой в кладовке, заглянула в хлев. Корова их была почему-то не на выгоне, стояла по колено в навозе. Грязная, с оттопыренными ребрами, она потянулась к Эльзе с жалобным мычанием, словно признала молодую хозяйку, может быть, даже вспомнила былые времена, когда крутая коровья спина лоснилась, когда женщины по вечерам, при электрическом свете терпеливо выбирали из ее хвоста запутавшуюся мошкару и репейник, вдоволь поили, промывали вымя теплой водой, смазывали соски вазелином. Эльза погладила корову, и та замигала грустными глазами. Ни кур, ни гусей обнаружить Эльзе так и не удалось. На прощанье она сообщила о смерти хозяина исхудалой собаке…

Рано утром, когда барак начал тяжело просыпаться, Эльза почувствовала острую головную боль, стала с трудом припоминать увиденное ночью. И впервые усомнилась в реальности своих полетов, наверное, ей просто снятся диковинные сны, одно успокоило: в ночь с пятницы на субботу, как известно, вещие сны не сбываются. Однако раздумывать над увиденным уже не было времени. По бараку уже привычно метался капитан Кушак с неизменной утренней дурашливой присказкой:

– Гутен морген! Гутен так! Хлоп по морде вот и так! Шнель! Шнель! Выходи на построение!..

НА КРАЮ ГИБЕЛИ

Доменщик, честно говоря, из Бориса Банатурского был в ту пору неважный – не хватало сил выстоять полную смену на ногах, у печи, температура воздуха здесь была выше ста градусов. На его великое счастье, ребята из бригады, в первую голову, сам Валька Курочкин отлично понимали, в каком состоянии находится Борис, и поэтому поручали ему вспомогательные операции – готовить огнеупорную массу, чистить и красить желоба, помогать слесарям и водопроводчикам. Числился Борис подменным горнового, а на самом деле все еще оставался нахлебником, которого содержала бригада из чисто человеческого милосердия. До поры, до времени Бориса за доменщика не считали, но однажды случилась беда, именно она и подняла парня в глазах коллектива.

В тот день Борис случайно забежал в кабину газовщика, откуда бригадир вел плавку. Проверив данные экспресс-лаборатории, Валька Курочкин привычно протянул Борису талон на дополнительный обед. Обычно Борис с благодарностью принимал «подачку», не стеснялся, однако на сей раз вдруг застыдился, начал было отказываться от добпайка, но вдруг вспомнил: «Если не пойдет в спецстоловую, не увидит Эльзу». Посему прекратил «ломанье» и взял талон. Стыдно было признаться самому себе, что отныне дня не может прожить без этой, случайно встреченной немецкой девчонки, как ни пытался вытравить ее образ из памяти, ничего не получалось. Ее колдовские глаза все время стояли перед его мысленным взором.

Между тем, Валька Курочкин, потолковав по внутреннему телефону с начальником смены, направился к выходу из пираметрической кабины. Борис двинулся следом и совершенно случайно заметил, как дрогнула стрелка манометра, качнулась к красной аварийной черте. На всякий случай окликнул бригадира:

– Валь! Иди-ка сюда! Погляди, с печью, по-моему, нелады.

Курочкин вернулся, пристально оглядел показания «ябедников», так старые доменщики окрестили контрольные приборы, и… побледнел. Красные пятна выступили на скулах. Он схватил телефонную трубку внутренней связи:

– Богданыч, ты слышишь меня? – Голос бригадира непривычно вибрировал. – Что это у вас, на насосной станции делается? Как это, все нормалек? Похоже, замедлилась подача воды на печь. Проверь, пожалуйста. Буду ждать команды.

Казалось, после этого разговора пролетело мгновение, как над цехом тревожно завыла сирена, напомнив ребятам о воздушных тревогах в блокадном Ленинграде. Сигнал этот был понятен всем: «В доменном – авария!». А это означало следующее: всем нужно было прекратить работу, укрыться в убежище. Через защитное стекло пираметрической комнаты Борис видел, как стремглав бросились к воротам горновые, теряя на ходу рукавицы и войлочные шляпы, как непрестанно гудя, покатил к воротам цеха чугуновоз. Борис же до конца не представлял, что произошло нечто серьезное, посему только презрительно оттопырил нижнюю губу: «Трусишки! Смазали салом пятки и деру дают»! Много позже ему разъяснили: если бы воду не подали на домну еще с десяток минут, выпарились бы сотни холодильников, которые оберегают броню печи, произошел бы сильный «хлопок», проще говоря, взрыв. Доменная печь, заодно и они с Валькой, взлетели бы на воздух.

Пираметрическая стала быстро наполняться дымом и газом. Валька успел перевести печь на «малый ход», буквально прильнул к приборам, а когда повернул голову, глаза его расширились от удивления:

– Бориска! Ты еще здесь? А, ну, слушай мою команду: бегом к воротам! В укрытие! Живо!

– А ты? – заупрямился Борис.

– Сравнил хрен с пальцем. Мне по штату положено у печи до последнего оставаться, а ты здесь лишний. У меня времени нет. Борис, прошу тебя, уйди с глаз долой! Сматывай удочки!

– Занимайся своим делом! – зло отпарировал Борис. – Меня оставь в покое.

– Неужели ты выжил в блокаде для того, чтобы в тылу загнуться? Да еще по моей вине! – Валька затравленно оглянулся, позади стальная дверь, а из-под нее вползали в пираметрическую бурые дымы. – Еще минута, от силы – две, и мы с тобой…Валька оборвал фразу и досадливо сплюнул.

Борис невольно шагнул к двери, но тотчас вернулся. Его поразил бригадир. Помнил Вальку по сороковому году слабаком, изворотливым, трусоватым, а сейчас перед ним стоял настоящий капитан на мостике тонущего корабля.

– Все! Никуда я не пойду! – резко отпарировал Борис. – Лучше скажи, чем могу помочь тебе? Видишь, даже горновые дали стрекача. Ты сам-то меня в беде не оставил, нет. Вот и молчи.

– Нашел время подбивать бабки! – не совсем уверенно проговорил Валька Курочкин. Он-то понял: душеспасительные разговоры вести больше некогда, глянул на приборы и почувствовал, как внутри похолодело: стрелки подрагивали у самой красной черты, в каком-то миллиметре. И вдруг в переговорном устройстве что-то щелкнуло, затем ребята услышали знакомый, с легкой картавинкой голос начальника цеха Рабина:

– Эй, в пираметрической! Ты слышишь меня, Курочкин? Отвечай! Приказываю немедленно покинуть помещение! Слышишь, домна на грани! Немедленно спускайся по аварийной лестнице!

– Сам спасайся, чего пристал! – буркнул Валька и отвернулся.

– Валентин! – продолжал надрываться голос в динамике. – Не строй из себя героя! Выполняй приказ! Все давно в укрытии.

– Такие, брат, Бориска, пироги! – не скрывая тревоги сказал Курочкин, продолжая манипулировать кнопками и рычажками. – Ушел бы ты по-доброму, по-хорошему, умирать бы мне было легче.

Сказано это было таким потерянным тоном, что на глаза Бориса навернулись слезы. Борис встал вполуоборот, чтобы бригадир не заметил его состояния, но почувствовал, что начинается озноб в теле. Состояние это ему предстояло еще осмыслить: Валька Курочкин, игнорируя приказ начальника цеха, забыв о том, что может через минуту взлететь на воздух, пытался спасти его – самого никчемного на земле человека, нищего дистрофика. Конечно, он заодно пытался спасти и доменную печь. Сам же Борис был абсолютно равнодушен к смерти. Накатило знакомое со времен блокады состояние – убийственное равнодушие к любым катаклизмам, не мог даже представить себя мертвым, разорванным на части, хотя давным-давно уже не надеялся ни на какую жизненную удачу. И тут его словно током шарахнуло – вспомнил про Эльзу. «Господи! – мысленно взмолился Борис. – Зачем насылаешь на меня тяжкую муку? Дал бы спокойно умереть, не сострадая ни о ком другом». Он прикрыл глаза, собираясь с силами, и…готов был позже поклясться: перед его глазами, будто в предутреннем сне, явилось чистое лицо Эльзы, ее полные губы, голубые глаза. Девушка что-то тихо шептала, может быть, молила Божью матерь о спасении его несчастной души. И Борису вдруг стало по-настоящему страшно. Не за себя, за немецкую беззащитную девчонку. Кто поможет Эльзе перенести ссылку?

– Ну, чего застыл? – сердитый голос Вальки Курочкина вывел Бориса из странного оцепенения. – Взялся за гуж… помогай. Видишь эту ручку? – Ткнул черным пальцем в шершавую пистолетную рукоятку переключателя. – Крепко держи печь на этой отметке, не позволяй ручке отклоняться ни на один миллиметр. Если стрелка пойдет дальше, зови меня. Понял?

– Не дурак, чай! – Борис обрадовался делу и вцепился в переключатель, как ему показалось, мертвой хваткой.

Сколько мгновений, секунд или часов удерживали они с Валькой Курочкиным печь «на-грани», Борис не представлял. Не выпуская из рук переключателя, он то и дело судорожно кашлял, выплевывал на пол сгустки крови, дурнел от приторно-сладковатого угарного газа, временами впадал в беспамятство, вновь приходил в себя, однако ручки не отпускал. Краем глаза отчетливо видел, как метался по пираметрической Валька Курочкин, священнодействовал с ручками, рычагами, кнопками. И почти теряя сознание, тяжело поднял веки и не узнал бригадира. Обычно сдержанный, скупой на слова, Валька мчался к нему, будто сумасшедший, воздев к куполу руки:

– Вода! Бориска, вода пошла! Жива домна, слышишь! – Принялся тормошить окончательно одуревшего Бориса. – Да открывай глаза!

Дым вскоре рассеялся, и Борис, постепенно приходя в себя, не вставая с чугунной чушки, удивленно смотрел, как стрелки приборов нехотя начали отплывать от красной отметины. В пираметрической стало медленно рассветать, сквозь разбитые окна, клубясь, выходил на волю дым. Осторожно, по одному-два, возвращались на теплые округлые бока воздуходувок встревоженные сизые голуби.

Валька Курочкин и Борис, словно окаменев, сидели спина к спине, ни о чем не говорили, когда в цехе появились газоспасатели, а вскоре пираметрическая заполнилась горновыми, газовщиками, живо понаехало всякое – большое и малое начальство. Вальке и Борису жали руки, обнимали, один из военпредов сунул Борису две шоколадные конфеты, не представляя, какую ценность подарил парню. «Эльза будет очень довольна», – успел подумать Борис и…потерял сознание…

В воскресенье Борис Банатурский получил сразу две высокие награды за спасение доменной печи: «два куска» денег, в переводе с блатного языка на русский это означало «две тыщи», а также небывалый на комбинате случай – выходной день. Деньги для него мало что значили, зато выходной в сочетании с деньгами это уже было кое-что. Бориса осенила гениальная мысль пойти на привокзальный базарчик, что он и сделал.