Текст книги "Заложницы вождя"

Автор книги: Анатолий Баюканский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

ДУША И ТЕЛО

Эльза с особым нетерпением ждала этой ночи, потому что была переполнена обидой и горечью, и единственное желание девушки сохранить себя, не рухнуть оземь, было связано с чудом, о котором не знали, да и не могли знать соседки по нарам. Однако, как назло, долго о чем-то шептались женщины с краю нар, а толстая Маргарита, тяжко вздыхая, ворочалась с боку на бок, бормотала себе под нос.

Наконец, дежурная по бараку, прикрутив фитиль керосиновой лампы, задремала, положив голову на ладони. Барак затих. Эльзу страшило, радовало и дивило предстоящее, но сознание постепенно, как под наркозом, уходило.

То, что происходило с Эльзой, было загадочным, глубоко личным. О ее ночных полетах не знали ни отец, ни мать, ни подруги. На селе, в окрестных колонистских хуторах издавна поговаривали, будто Эренрайхи якшаются с нечистой силой. Бабушка была знахаркой, лечила от сглаза, заговаривала грыжу, отварами из трав лечила женские болезни. Отец любил собирать сучья причудливой формы, мастерил из них чертенят, забавных и совсем не страшных, с хвостиками и рожками. Мать в одиночку уходила к топкому болоту, которое и парни-то за версту обходили. Распустив длинные русалочьи волосы, она собирала лилии, никого не боясь, в голос распевала псалмы Давида. Соседи порой ожесточались на них, приписывали вину за неурожай, за падеж скота, за семейные невзгоды.

Странные полеты Эльза начала совершать еще в детстве, не понимая, что с ней происходит. Однажды, побывав в доисторическом дремучем лесу, она рассказала об этом матери. Та рассмеялась: «Летаешь, значит растешь». Дома, в Поволжье, такие явления случались изредка, а в Сибири, видимо, чувства девушки обострились, и полеты сделались постоянными, более длительными. Итак, почти каждую ночь Эльза путешествовала во времени и пространстве, посещала прошлое и будущее, будто была обладательницей машины времени. Обычно это было как бы продолжением сна, однако это был не сон. Эльза совершенно отчетливо чувствовала, как среди ночи ее обволакивало тепло, нечто осторожно выскальзывало из ее телесной оболочки, устремлялось на волю. Она не могла объяснить толком даже самой себе, что происходит. Не видела себя со стороны и не представляла, каково обличье души или духа, в который воплощался ее разум. Чистая или нечистая сила влекла ее – неизвестно. За последнее время сон и полеты стали резко отличаться друг от друга. Поначалу девушка попадала в длинный, не очень широкий, полукруглый канал, в конце которого обязательно сиял неяркий, словно бы ориентировочный свет, и она бесшумно и спокойно плыла к этому своеобразному маяку и вскоре оказывалась в безбрежном небесном или подземном океане, где никогда не было звезд. Она испытывала странное чувство: все прекрасно понимала, все видела, однако не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, будто бы их вообще не имелось. Зато были в наличии удивительная легкость, пьянящая радость и божественное ощущение свободы и полнейшей раскованности, эти непременные ощущения являлись спутниками ночных путешествий. Да, самое главное состояло, наверное, в том, что исчезало прошлое, его как бы вообще не было, ни унизительного и страшного выселения, ни долгой дороги под конвоем. Эльза упивалась свободой и счастьем, как это делают утомленные путники в жаркий июльский полдень, смакуя каждый глоток серебряной колодезной воды, благодаря за сию благодать Провидение. И еще Эльза приметила: чем страшнее и больнее была дневная обида, тем легче были ночные плавания – могучие бесшумные водопады извергали сверкающие каскады на острые скалы, и пена оседала на зеленых травах, ласковое море появлялось не внизу, как обычно, а растекалась повсюду, и она плыла, переворачивалась через голову…

Сегодня для Эльзы выдался, пожалуй, один из самых тяжких дней в жизни. Виной всему стал этот злосчастный талон «на гвардейский обед», неизвестно, по какому сатанинскому решению переданный именно ей. Пока она вполне мирно беседовала с седым пареньком из доменного цеха, ела аппетитную кашу со сливочным маслом, ее соплеменницы, несчастные подруги, оказывается, замерзали на тридцатиградусном морозе, проклиная «сволочную девку». Как позже рассказала Маргарита, вохровцы, недосчитавшись номера «258», затворили ворота, закутались в тулупы, напустили на себя безразличный вид, как бы говоря, сами ищите свою девчонку, а мы пока покемарим, солдат, как известно, спит, а служба идет. Однако уже через полчаса заволновались. Капитан Кушак самолично организовал поиски. Когда же старшина с напарником приволок ее, женщины накинулись, ако звери, посыпались оскорбления, пинки и зуботычины, никогда прежде не замечала за землячками такой безоглядной жестокости, били по лицу, колотили дружно по спине. Вохровцы же стояли в сторонке и ехидно посмеивались. Да и перед самым отбоем недобрыми словами принялись вспоминать ее «треклятого» отца, сошедшую с ума Гретхен. Стиснув зубы, она терпела оскорбления, мысленно твердя про себя: «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его».

В бараке ей все казалось мрачным и постылым. Соседки продолжали дуться, отворачивались от нее. Одна только толстая Маргарита осторожно протянула ей кружку кипятка, но пить Эльза не могла: распухли разбитые в кровь губы. С трудом взобралась на крутые нары, легла на свое тряпье, закрыла глаза и стала мысленно торопить время, скорей бы вырваться на волю, забыть о дневном кошмаре, напиться свободы, как живой воды, и тогда, не сомневалась, наутро станет намного легче.

Однако вскоре Эльзу позвали в кабинет начальника режимной зоны. Капитан Кушак был не один. Справа от двери сидел человек в белом халате. Капитан предложил девушке раздеться до пояса, и врач, так определила Эльза, принялся смазывать шрамы и ссадины какой-то вонючей мазью, прикладывал примочки. Затем присел к столу и написал медицинское заключение, попросил капитана расписаться, затем привели двух ссыльных, и они тоже поставили свои подписи. Для какой цели сие было сделано, Эльза так и не поняла. Вернулась на свое место, легла на спину…

К СОЗВЕЗДИЮ ГОНЧИХ ПСОВ

Последним земным звуком, который Эльза уловила уплывающим сознанием, был отрывистый и короткий лай сторожевых псов возле бараков заключенных. Наконец, и псы угомонились. И пришел ее час. Неслышно, как во время спектакля, стали раздвигаться стены промерзлого барака, левая его часть вместе с тумбочкой, керосиновой лампой и столиком дежурной вроде бы оставалась на месте, а правая половина бесследно растаяла. Эльза, затаив дыхание, стала высвобождаться из телесной оболочки, сама не предпринимала никаких усилий, лишь смиренно и облегченно подчинялась некоей высшей силе. На краткое мгновенье ощутила крохотную заминку, будто зацепилась за что-то булавка, наверное, помешала ночная рубашка. Но вот, наконец, и знакомый полукруглый канал и свет в дальнем его конце. Рук совсем не ощущала, лишь мысленно делала движения пловца брассом, будто разрезала руками бархатистую гладь Волги. О, превеликое счастье! Безбрежный океан раскинулся перед девушкой, и впервые Эльза разглядела звезды. Они замерли, как на огромной панораме звездного мира. Ничто не двигалось кроме нее. Эльза то поднималась к Большой Медведице, то плыла к созвездию Гончих Псов, то вдруг опускалась к синим зубчатым горам, совершенно отчетливо видела на склонах оранжевую серу. Потом она очутилась на красной земле и впервые встретила живое существо. Это был иссохший старик с блестящим посохом в руке. Спокойно, как сама вечность, он смотрел вдаль и совсем не удивился ее появлению.

– Дедушка, где я нахожусь? – спросила Эльза, не произнеся ни звука.

– Это земля Надежды, – так же молча ответствовал старик, – меня зовут Гуан, я, подобно облаку, путешествую во Вселенной. – Старик приподнял посох, и от соприкосновения с камнями тот зазвенел и сразу потемнела даль, пошел дождь, но Эльза чувствовала, что дождевые струи уходят куда-то мимо нее.

– А посох, он – волшебный?

– Как-то разгребая угли в очаге, я обнаружил этот посох. Он не ломается, не горит в огне, зато может вызывать дождь и ветер, может исцелить душу. Но что с того толку? Тысячи лет я любуюсь посохом, а внизу, в долине, ростки злаков никак не могут пробить засохшую почву. Очень неправедно устроен мир: где не нужен дождь, там много воды, а где его ждут – злая засуха.» – «Почему бы вам, дедушка, не спуститься к людям, – неожиданно предложила Эльза, – с помощью вашего посоха можно было бы помочь тем несчастным». Отшельник очень удивился, он, оказывается, даже не подумал о такой «мелочи», размышляя о судьбах звездных миров, считал, что под луной нет ничего существенного.

– Что такое вечность? – спросил сам себя старик с посохом и тут же ответил. – Это одно мгновенье. Как-то я засмотрелся в горах на духов, играющих в кости, и не заметил, что за это время истлела ручка моего топора…

И снова неземная волна взметнула Эльзу… На сей раз небо показалось ей живым, оно походило на муравьиный рой – какие-то черные и серые существа двигались в различных направлениях, не сталкиваясь друг с другом, будто неслышными сигналами предупреждали о своем движении. Небесные тела самых различных форм и конфигураций, в большинстве своем сине-голубые и светло-розовые, прочерчивали пространство. Эльза буквально купалась в бархатистом воздухе, пыталась рассмотреть небесные тела, но когда подлетела к темно-серой громаде, показавшейся ей полой, тусклый луч остановил ее и стремительно понес прочь…

Однако время подсознательно жило где-то внутри, и под утро Эльзу вновь притянуло к заснеженным просторам Сибири, к станции Щекино. Она медленно проплыла над сонными еще станционными зданиями, над комбинатскими проходными, сверху похожими на игрушечные кубики.

Далее все последовало в обратном порядке: Эльза как бы зависла над своим бараком, медленно стала опускаться. Место ее на вторых нарах было еще теплым, будто бы она вообще никуда не отлучалась. Эльза словно в разношенную шубу нырнула в собственное тело, чуть-чуть вновь зацепилась за некую принадлежность чужой рубашки, расслабилась с чувством великой приязни – так плотно воссоединялись душа и тело. И тут раздался резкий милицейский свисток – сигнал общего подъема. На пороге вырос капитан Кушак в неизменных ватных наушниках, на ходу поправляя ремень с кобурой, закричал привычное:

– Гутен морген, гутен так! Хлоп по морде, вот и так! Подъем, фрицевское отродье!

И ВСТРЕТИЛИСЬ ДВА ИЗГНАНИКА

В доменном цехе даже зимой жара, как в экваториальной Африке, хотя давным-давно горновые вышибли все стекла, чтобы хоть сквозняки дали приток свежему воздуху. Но все напрасно. Дым, копоть, окалина с головы до ног покрывали горновых, желобщиков, газовщиков и водопроводчиков, и не спасал людей даже холод за стенами цеха.

Борис Банатурский мало-помалу втягивался в тяжкую доменную работу, привыкал к нечеловеческим нагрузкам, не успевал за работой улавливать дни, забыл, какой на дворе месяц и даже год. Круглые сутки стояли в глазах чумазые лики, всполохи выпускаемого из леток чугуна. Днем – плавки, вечерами – поиски тепленького местечка под вентилятором. Казалось, ничего уже не в состоянии удивить, всполошить, воскресить память. Однако 31 декабря 1942 года запомнился ему во всех деталях. После обеда на литейный двор цеха въехала черная «эмка», из нее тяжело выбраться и зашагал, опираясь на трость, сам начальник комбината. Его тотчас окружила невесть откуда взявшаяся свита. Был начальник в генеральской шинели, папахе, тяжко, с присвистом дышал. Генералу было жарко и, видимо, душно, возле горна распахнул шинель и ослепил стоящих на смене блеском орденов.

Бригаду Вальки Курочкина собрали прямо в литейном пролете, оставив у печей подменных. Прежде чем начальник комбината успел раскрыть рот, знакомый уже Борису генерал Каримов быстро и ловко раздал ребятам талоны на «гвардейский обед». Начальник комбината, сняв перчатку, прошел вдоль неровного строя чумазых ребят, каждому пожал руку, каждого поздравил с наступающим 1943 годом – годом великих побед и свершений. Затем приостановился, чтобы перевести дух. Каримов был тут как тут, протянул генералу чистый платок, чтобы тот вытер зачерневшую ладонь.

– Сынки мои! – простуженным басом проговорил генерал, и от этого теплого обращения слеза пробилась у Бориса. – Хочу объявить вам свой приказ: «Фронту нужен металл, много металла. Поэтому с завтрашнего дня доменному увеличен план еще на семь процентов. Чем смогу отплатить вам, сынки мои, за сию сверхчеловечную работу? Сам не знаю. Пусть вознаградит вас сознание того, что вы приближаете победу. А я… – глянул в сторону Каримова, – сто литров молока выделяю, да талоны на доппаек, все, что могу, все, что могу… Далее, как обычно, генерал призвал собрать в кулак все силы, волю, умение, утроить трудовое напряжение, проявить классовую сознательность. В этом месте кто-то из подручных качнулся и тихо сполз на землю, потерял сознание. Его оттащили за печь, в тепло и затишье. Генерал, заметив потерю, нахмурился, однако, промолчал. Прошел осматривать агрегаты, но дальше литейного двора не пошел, дабы не смотреть на изрядно прохудившиеся печи.

Обычно, отработав смену, ребята бригады под любым предлогом старались не уходить из цеха. Зима была в разгаре, до барака надо было топать более четырех километров. В цехе же было хоть и шумно, и грязно, зато всегда тепло. Каждый облюбовывал себе «мировое» местечко либо возле вентиляционной решетки, либо возле воздуходувок, либо устраивался поудобнее возле сливных желобов, не обращая внимания на соседство кипящего металла.

Все было бы сносно, однако имелись у завсегдатаев ночлегов в цехе злейшие враги – вооруженные вохровцы. О, это были, как на подбор, жестокие людишки. Большинство из них укрылись на комбинате от призыва в Красную Армию, от фронта, имелись тут и здоровенные лбы, которые ворочали большими деньгами. Никто толком не знал, чего они охраняют, кроме проходных. Колонны заключенных, ссыльных сопровождали конвоиры внутренних войск. Зато всем было известно, что от этих вооруженных нелюдей пощады ждать не приходилось ни старикам-доходягам, ни бабам. За малейшую оплошку они разделывались с виновными по-своему – брали за укрытие от наказания хлебные карточки, талоны на «гвардейские обеды», а то и срывали безо всякой жалости худую одежонку с плеч. А провинности, конечно, у ребят имелись. Они, как было сказано выше, старались не уходить из цеха после смены. Вохровцы, эти шакалы в овечьих шкурах, рыскали по закоулкам цехов, вылавливали и вынюхивали «пoдпольщи-ков», и ежели у кого не было «откупа», силой выталкивали взашей на мороз, за ворота. С вечера до рассвета продолжались эти печальные игры в казаков-разбойников, в которых перевес, естественно, был на стороне вооруженной охраны. Совсем плохо стало ребятам из бригады Вальки Курочкина, когда им согласно приказу директора выдали «американские баретки в двадцать четыре клетки» – парусиновую обувку на толстой деревянной подошве. Попробуй-ка, сбеги от ВОХРа, когда треклятые «копыта» точно указывали охранникам направление беглеца.

Тяжко давался металл военной поры. Пожалуй, без особого преувеличения с трудом горновых мог сравняться труд каторжного на галерах. Ребятам приходилось «держать огонь» в печах без смены по десять-двенадцать часов, корчась и задыхаясь от удушья, от наплывов ядовитого газа, бурого, густющего дыма, клубы которого уходили не в вентиляционные камеры, как положено, а вздымались под купол разбитой крыши, «под юбку», как шутили доменщики. Мириады «белых мух» – огненных искр, во время плавки больно жалили руки, ноги и лицо, насквозь прожигали одежонку, слепили глаза. Борис поначалу удивлялся, видя цепочки слепцов, потерянно шастающих по закоулкам необъятной комбинатской территории. Оказывается, им выжгло глаза выбросами металла. И никто из высшего начальства не обращал на такие «мелочи» внимания. «Людишек», так называли рабочих заключенные, имелось предостаточно, зато металла для изготовления снарядов и авиабомб не хватало катастрофически. И неудивительно, что начальники цехов думали лишь о том, как полностью обеспечить госзаказ, о страшной цене не думали, в любом случае прикрывались спасительной фразой: «Все для фронта! Все для победы!»

Однажды Валька Курочкин показал ребятам довоенную брошюру, в которой говорилось, что доменщикам положено выдавать в месяц брезентовую куртку, войлочную шляпу и черные защитные очки. Ребята пошутили, оглядев себя:

– Нам только черных очков и недостает, настоящими неграми будем.

Все обмундирование доменщиков составляли ватники, прожженные до такой степени, что, казалось, дыр в них больше, чем материи. Но все равно комбинат работал, жизнь продолжалась. Выпустив из гудящего чрева печи очередную плавку, доменщики уступали места следующей смене, сами, найдя затишок, опускались на металлический пол, густо усыпанный окалиной, закрывались с головами теми же ватниками и забывались до первой тревоги, связанной с появлением в цехе вохровцев. Обычно спали крепким сном, не слыша даже грозного рева кипящего чугуна, гулких ударов паровых молотов в соседнем прессовом цехе.

Борис вскоре привык к мысли, что война вообще никогда не кончится, что горькой судьбой ему уготовано весь век работать до изнеможения, спать на голом полу, жить впроголодь, слепнуть, и, в конце концов, по-собачьи подохнуть под заводским забором.

В Ленинграде, в кольце блокады, и то людей жалели, а тут…

В тот памятный для Бориса день в цеховую столовую сразу после обеда, а не под покровом ночи, как обычно, привезли на грузовике мороженый картофель. «Пища богов» была плотно прикрыта зеленым брезентом, которым маскируют ящики со снарядами. На горке картофеля гордо восседали два вохровца с винтовками образца первой мировой войны. Едва грузовик притормозил у «черного» служебного входа столовой, как его мгновенно окружили «богодулы», ослабевшие от непосильного труда и болезней «доходяги»-инвалиды, которых полушутя называли «Доход Петровичами». Они круглый год бродили по огромной комбинатской территории, попадали в «отловы», но вскоре снова оказывались на прежних местах, сшибали, где можно, куски, очищали свалки возле столовых.

Неизвестно, какими путями узнали «доходяги» о заветном грузовике. Вохровцы слезли с автомобиля, взяв «винторезы» наизготовку, дабы не допустить посягательства на государственное добро. Разгрузка началась. Мольбы, напускные слезы голодных «доходяг», просьбы кинуть пару штук картофеля «назубок» их не тронули. Зато сердобольные бабы-грузчицы стали ненароком промахиваться, бросая деревянными совками картошку мимо ящиков. «Мерзляки» звонко стекались о землю, будто рядом ударяли осколки мины. «Богодулы» бросались за добычей, не обращая внимания на удары прикладами, хватали мерзлые кругляши, засовывали их в карманы, набивали пазухи.

Борис, волею случая, тоже оказался тут и вместе с увечными и больными увлекся охотой за картофелем. Он не сразу приметил Эльзу, хотя девушка в упор смотрела на него. Вдруг кто-то словно толкнул парня, он вскинул голову и… увидел девушку с удивительно голубыми глазами, тонкими изогнутыми бровями. Борис не заметил стеганого рваного ватника, что мешком висел на плечах феи, ни грубых ботинок, ему казалось, будто у девушки все ладно и прекрасно, все ей к лицу. Но… не эта ли немка, была в столовой? Догадка обескуражила Бориса, рванулся было прочь, но что-то остановило парня. В прошлый раз, в столовой, когда они поцапались, он просто не успел разглядеть девчонку, а теперь оробел настолько, что забыл даже про картошку.

– Я мимо проходил, – неуверенно начал Борис, – вдруг вижу… Кажется, Эльза Эренрайх. – Сразу вспомнил трудную фамилию. – Ты?

– Я, самое настоящее фрицевское отродье, – горько улыбнулась Эльза, глаза девушки стали печальными, она невольно съежилась, представив себя деревенской юродивой, которую терпят ради уродства. Вот сейчас седой вновь оскорбит и плюнет вслед. – Я надеялась увидеть тебя и, кажется, мне это удалось.

– Придумщица! Никого ты не хотела видеть, просто мы столкнулись. И про отродье, если можешь, не вспоминай, ладно? – Борис ужасался тому, что произносили его уста: как можно мило беседовать с представительницей нации, которую ненавидишь?

– Посуди сам, разве я виновата, что нас взяли и выселили?

– Ты права, только я… – Борис прикусил язычок. Мослатый подозрительный дядька, кривой на правый глаз, грыз крепкими зубами мерзлую картошку прямо с кожурой, вроде бы осторожно прислушивался к их тихому разговору. Не дай бог, донесет, что якшался с немкой, «схватишь червонец» без права переписки. Борис, как и все ребята бригады, наизусть знал все пункты и подпункты страшной «пятьдесят восьмой статьи».

– Отойдем в сторонку, – Эльза будто прочитала его мысли, – здесь людно. И потом…там голодные люди, мне так жаль их. – Эльза, не дожидаясь согласия Бориса, пошла к пролету между доменным и прессовым цехами. И, странное дело, Борис Банатурский – человек, во сне и наяву живущий мечтой о мести немцам, как привязанный, двинулся за девушкой.

– Разгуливаешь по территории в рабочее время? – с трудом изыскал повод для продолжения разговора. В душе все еще садняще сидел страх. Только теперь стало доходить до него, какой опасности подвергает себя, разговаривая с немецкой ссыльной. А тут еще мослатый приблизился к ним.

– А ты тоже не на плавке?

– Я? – Борис, не раздумывая, вытащил из кармана заветный талончик на «гвардейский обед» и устыдился наивного бахвальства, словно ощутил совсем рядом собственную тень, которая скривилась от боли. Боже! Как здорово, что девчонка не ведает, каким «героическим» трудом завоевал он эту драгоценную для любого «оборонца» награду. Разве расскажешь ей, что живет на милостыню земляков, которые усиленно подкармливают его, отдавая по очереди свои драгоценные талоны. – Тебя устраивают мои оправдания? Хотя… зачем весь этот разговор?

– А почему бы нам не поговорить? – осмелела Эльза. Лицо ее просветлело и стало еще краше и привлекательней, полные губы сложились в осторожную доброжелательную улыбку. И она показала Борису точно такой же, правда, с иной литерой, талон, чем окончательно сразила и устыдила седого.

– От души рад, – Борис в душе невольно позавидовал Эльзе: подумать только: в чем душа держится, кожа да кости, а как работает, не чета мне, но… Не рано ли восторгаюсь? Припомнился короткий разговор в столовой двух посудомоек, мол, немка-то стибрила талон у какого-то работяги. «Глупости! Чушь! – попытался отогнать сомнения. – Один раз еще можно украсть талон, но…»

– Я чем-то тебя обидела? – сомнения Бориса не укрылись от глаз Эльзы.

– Ответь, пожалуйста, только честно, – не удержался Борис, – неужто ты по две нормы в смену даешь? – многозначительно глянул на талон, который девушка все еще держала в руке.

– Да не оскудеет рука дающего, – простодушно улыбнулась Эльза, – сама не понимаю, за какие заслуги мне выдают талоны, может, ты объяснишь? – Глаза Эльзы наполнились тревогой, одно упоминание о незаслуженной награде вызывало странную дрожь в теле, острые рыжеватые реснички девушки затрепетали. Она вдруг ужаснулась бездне, которая внезапно открылась перед мысленным взором – тюремные решетки на окнах, суровый суд за обман государства. – Нас, ссыльных, больше, чем пятьсот человек, а талон на «гвардейский обед» каждый день дают только мне, я отказывалась, но… если бы ты знал, как мне стыдно перед женщинами.

– Мистика! – Борис не нашел иных слов, ибо рассказ девушки мало походил на правду. Почувствовал легкий озноб в теле: разве можно было так рисковать? За немкой, конечно, глаз да глаз, а он… тоже мне, нашелся третейский судья. «Уйти, немедля надо уйти!» – наказывал себе, но мозг словно пришел в противоречие с ногами, ноги не шли, не подчинялись.

– Я, признаюсь тебе, неумеха, – зашептала Эльза, – плохо работаю, старший контролер постоянно шпыняет в бок, грозится, но… каждый день на участок приходит важная тетя из конторы, вручает талон, ехидненько так посмеиваясь, заставляет расписаться и удаляется. Я каждый раз, как дура, бегу за ней, сую талон, спрашиваю: «За что сие?» Бесполезно.

– Вот сатана! – Бориса растрогало признание девушки, ее доверие, могла ведь и приврать, как проверить? Оба не заметили, как подошли к запорошенной снегом скамейке, Борис смахнул ладонью снег и, не сговариваясь, оба присели на холодную железную скамью, впервые взглянули в лицо друг друга и засмущались, но через мгновение глаза их вновь встретились. Сближение произошло так естественно и просто, что Борис окончательно забыл и про мослатого мужика, который шастал где-то поблизости, и про недавние страхи.

– А что это у тебя на лице? Обидел кто?

– Где? Ах, это? Споткнулась, наверное! – Эльза потрогала синяк под глазом, и он сразу засаднил. – Я, Борис, очень несчастна, – призналась девушка.

– Я тоже, – смутился Борис. От Эльзы исходил какой-то странный обволакивающий свет. Она, будто гипнозом, вытягивала из него слова и признания, от которых самому становилось страшно и неуютно.

– Сиротой стала, – опять тихо сказала Эльза. – Без родины, без отца.

– И я тоже, – вытолкнул из себя Борис.

– Ссадины зарастут, – совсем по-взрослому произнесла Эльза, – а вот душа… Мне очень плохо, Борис, – Эльза хлюпнула носом, – и про боль рассказать некому.

– Что ж, выкладывай, покуда я добрый. – «Боже, что со мной происходит? Зачем я играю чужую роль?» Борис растерянно оглянулся, почувствовав спиной чей-то настороженный взгляд. Мослатый мужик, привалясь к косяку двери котельной, не скрываясь, наблюдал за ними.

– За конвейером не успеваю, уже шесть болванок пропустила без осмотра, а талон… будто граната в руках, в ней большая опасность. – Эльза утерла мокрые глаза кулачком и выжидательно уставилась на Бориса. Так смотрит обиженный и недоумевающий ребенок на взрослого дядю, ожидая совета.

– Что тебе? Бери, пока дают! – Борис не знал, как успокоить девушку, начал нести околесицу. – Допустим, в управлении сидит человек, который втайне симпатизирует вам, немцам, вот он… Спохватился: какую чушь городит! Заметил, что руки Эльзы посинели от холода, и его вдруг посетила странная мысль: взять бы ее ладошки в свои, согреть бы своим теплом. Удивился, что додумался до такого. С девчонками он еще никогда не имел дела, а тут вдруг пожалел. Кого? Немку, чьи сородичи не пожалели его мать, сестру, родичей. Чтобы остудить вновь вспыхнувшую ненависть, досадливо спросил:

– Сколько тебе лет стукнуло?

– Много. Шестнадцать с половиной. Пора бы разбираться в жизни. Моя бабушка, ее звали Луизой, уже в десять лет научила тринадцати основам жизни, я их хорошо запомнила, но как это применить здесь, не знаю. Прости, что про всякую ерунду рассказываю.

– Тринадцать основ жизни? Что это такое? – заинтересовался Борис, оказывается, эта немецкая девчонка не так и наивна, как он полагал.

– Это из божественных книг, – голова у Эльзы была ясной, тело легким, да и мороз словно отпустил, захотелось довериться этому парню, вывернуть всю душу наизнанку, – если хочешь, я вспомню, жаль, руки замерзли.

– Расскажи, прошу! – Борис осторожно взял пальцы девушки и стал согревать их своим дыханием. Она не отняла руки. А он все еще дивился на самого себя: ведь они едва знакомы, вовсе разные люди, можно сказать, кровные враги, однако почему-то Борису казалось, будто знают друг друга давным-давно.

– В мире есть основа основ, без них трудно понять ход событий. Ой, смотри, картошка из-за пазухи выкатилась. Подбери, не смущайся. А про основы… «Кто знает тринадцать? Я, /сказал Израиль/, знаю тринадцать: тринадцать божественных свойств, двенадцать колен, одиннадцать звезд, десять заповедей, девять месяцев до рождения ребенка, восемь дней до обрезания, семь дней недели, шесть книг Мишны, пять книг Закона, четыре праматери, три патриарха, две скрижали заповедей, но един Бог на небе и на земле».

– Един Бог! – как эхо повторил Борис. – Про Бога я знаю маленько. Про девять месяцев до рождения ребенка тоже слыхал, а про остальное… – У него возникло новое ощущение легкого недоумения и даже расстройства. Все происходящее было противоестественным. Оба изгоя ушли со смены, философствуют, а ведь им уготовано, как карасям, место на раскаленной сковородке. Не так ли и мы, людишки-греховодники, отлично представляем, что нас ожидает за гранью земного бытия, однако переломить себя не в силах, идем супротив закона, надеясь на всесильный русский «авось».

– А ты в Бога веришь? – неожиданно спросила Эльза и затаилась, будто втянула голову в ворот фуфайки. Для нее это было очень важно: верующие зла не плодят.

Борис задумался. Что на это ответить девушке? Соврать легче легкого, но зачем? Всю сознательную жизнь – в школе, дома, в ремесленном училище им, пацанам, не уставали вдалбливать сомнительную истину: «Бога нет! Человек произошел от обезьяны, религия – это гнусная выдумка зажравшихся, осатанелых попов, сосущих кровь трудового народа». До сих пор в уме хлесткий лозунг: «Религия – опиум для народа!» Ему, мальчишке, ничего не оставалось, как безоговорочно верить партии и правительству, умным людям, хотя Борискина бабушка слыла богомольным человеком, истово молилась, ходила по воскресеньям в церковь. Он помнит, что бабушка была еще и чем-то вроде колдуньи. Во дворе старухи толковали, будто у нее по ночам кто-то перелистывает страницы Библии. Даже делали проверку. Оставляли на ночь открытую Библию, помечали страницу. Даже он как-то слышал, как шелестели страницы и закладка оказывалась совсем в ином месте. Однажды и у него вера в безоговорочный атеизм сильно поколебалась. Дело было в блокированном Ленинграде. Фашистские «Юнкерсы» шли на город волнами, от бомбовых ударов содрогалась земля, тяжелело небо, здания рушились, будто были построены из песка. Во время бомбежки Борис случайно очутился в укрытии во дворе ремесленного училища рядом с замполитом – ярым говоруном, по его же собственным признаниям, убежденным безбожником. Замполит вжался в землю и не замечал его. Осколки звонко били по камням, земля ходила ходуном, воздушной волной его время от времени приподнимало и вновь втискивало в землю. И тут-то Борис увидел подлинное лицо замполита. Главный атеист шепотом творил молитву. Сидя лицом к земляному окопу, он твердил: «Господи! Спаси и помилуй! Ради всего святого пронеси смерть мимо! Не дай сгинуть во цвете лет!». Помнится, это открытие потрясло Бориса не меньше, чем яростная бомбежка. Оказывается, замполит все время нагло, беспардонно врал. Лгал, не страшась божьей кары, хотел обмануть ребят и весь мир, молясь сразу двум богам – отцу небесному и правителю земному. Что касается веры, то своим мальчишеским умом он давно чувствовал: «Должно же быть Нечто, сотворившее весь этот прекрасный и ужасный мир. А кто на такое способен, кроме Бога? Нудные и заученные рассказы преподавателей и лекторов о миллионнолетней эволюции природы, о далеких предках человека – обезьянах, мало кого убеждали.