Текст книги "Заложницы вождя"

Автор книги: Анатолий Баюканский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

«ЗАБУДЬ МОЮ «КЛИКУХУ»

С мрачных небес падал на черную от копоти землю теплый, влажный дождь. Все вокруг здания доменного цеха раскисло, грузовые машины буксовали на каждом шагу, и прохожим то и дело приходилось подталкивать машины, чтобы вытащить их на сухое место. Обходя синеватые лужи, Борис вдруг приостановился и, как грустную новость, рассказал рыжему Генке о том, что два дня назад бесследно исчезла Эльза. Думал, приятель заинтересуется, посочувствует, но Генка, не глядя на Бориса, посоветовал:

– Есть о ком жалеть! Пропала и пропала, самому будет спокойней. Плюнь и разотри.

– Да как ты можешь? Ее без вины взяли!

– А вот это ты зря! У нас людей зазря не арестовывают. Может, вскрылись у твоей девчонки связи с немецкой разведкой? Те – арийцы и эти – арийцы, одним миром мазаны. Чего их жалеть? Они, гады ползучие, нас с тобой на Ладоге, помнишь, как трогательно жалели? Да я бы их всех своими руками!.. – Генка сжал кулаки и, не оборачиваясь, пошагал к дверям цеха.

После этого разговора обращаться за советом и поддержкой к друзьям-ремесленникам Борису Банатурскому расхотелось. Он понял: в «немецком» вопросе ему никто не поможет. А у него работа буквально валилась из рук, не мог перестать думать об Эльзе, фантазировал, рисуя самые жуткие картины.

Однажды, во время обеденного перерыва, Борис шел в столовую. И нежданно-негаданно, лицом к лицу столкнулись с бывшим уголовником по кличке «Топорик», с тем самым блатным, что столь неистово издевался над ним в вагоне, когда они ехали сюда из Вятки. Борис хотел было демонстративно пройти мимо, но бывший вожак первым протянул руку и дружески заулыбался:

– Здорово, «выковырянный»! Гад буду, рад тебя видеть! – «Топорик» был в новенькой телогрейке, подпоясан широким ремнем, на голове – солдатская шапка-ушанка и, самое удивительное, – был гладко выбрит.

– Здравствуй и прощай! – Борису было не до болтовни с этим неприятным человеком, тягостные думы одолевали.

– Чего такой колючий? Аль давно не битый! – в своей манере пошутил «Топорик».

– О чем нам толковать? Ты – блатной, я – нищий. Сам определил.

– Не блатной я, «седой», а гвардеец трудового фронта! – с удовольствием поправил «Топорик». – Хочешь, на твоих глазах козырного туза вытащу! Раз, два и… Опа! – Он потряс перед носом Бориса знакомым квадратным талоном с печатью. – Первый раз сегодня две нормы врубил, как пишут в газетах, с чистой совестью иду доппаек хавать.

– Свистнул талон, поди? – презрительно скривился Борис, хотел уйти прочь, но «Топорик» загородил дорогу.

– Представь себе, не свистнул, не стырил и даже не слямзил! Трудом своим доблестным заработал! – У бывшего вожака было желание поделиться с ним своей радостью. Лицо расплылось в довольной улыбке.

– Не верю я тебе.

– Клянусь! Чтоб мне сто лет воли не видать! Мамой клянусь! А ты куда хиляешь?

– В столовку, тоже талон имею.

– Счастливое совпадение! Слушай, «выковырянный», не рвись от меня, – лицо «Топорика» приобрело совершенно иное выражение. – Вместе почапаем в вашу обжираловку. Я, понимаешь, там еще ни разу не бывал, покажешь, что и как. – Бывший вожак пошел радом с Борисом, по дороге с жаром стал рассказывать были-небылицы о том, как по душе пришлась ему работа в сталеплавильном цехе, как поначалу он отлынивал от работы, был верен уголовному закону: «грязной тачкой руки не пачкать».

Борис вполуха слушал вчерашнего уголовника, постоянно ловил себя на иной боли, не верил ни единому слову «Топорика», а тот вдохновенно живописал про «живой огонь», про новых дружков-сталеваров. И вдруг приостановился возле огромной лужи:

– Я ведь тебе, браток-седой, по гроб жизни обязан.

– Чем же? Синяками, что ли?

– За дурака держишь? Шепни ты тогда, в бараке, своим корешам пару словечек, и мне был бы сплошной каюк. Хотя, понимаешь, и в стране Сибирии живо отыскали меня «воры в законе». На дело позвали, я отказался. И до сих пор «пришить» грозят, коль работенку горячую на заводе не брошу. Знаешь тюремную песенку:

«Грязной тачкой руки пачкать, ха-ха!

Это дело перекурим как-нибудь!..»

В столовой, исподволь наблюдая за новоявленным «гвардейцем», за обе щеки уплетающим пшеничную кашу, прозванную на комбинате «шрапнелью», Борис поймал себя на мысли, что «Топорик» и впрямь сменил кожу. И Борису захотелось излить бывшему уголовнику собственную боль, слишком тяжко было носить в душе непосильный груз. Конечно, «Топорик» – человек без нервов, без сантиментов, не та фигура, коей доверяют сердечные тайны, но что поделать, если верные друзья отвернулись, не хотят даже слышать про ссыльную немку, без которой ему нет житья. И вдруг «Топорик» поднял глаза от тарелки:

– Тебя-то какая змея гложет?

Вопрос был столь неожидан и задан прямо в лоб, что Борис, отбросив колебания, стал «исповедоваться» перед недавним уголовником, дивясь на самого себя. Заволновался, страшась ехидных подковырок блатаря, однако «Топорик» даже жевать перестал.

– Бывало, во время блокады, просыпался утром с мыслью о жратве, а сейчас… глаза открою и о девчонке все думы. – Борису было нисколько не стыдно признаваться в этом. – Что она со мной сделала, чем приворожила, ума не приложу. И, понимаешь, не русская она, совсем не русская.

– Со мной тоже, помню, похожее случилось, – «Топорик» не стал насмехаться над Борисом, – хорошо, что меня тогда в тюрьму упекли, а маруха моя с корешем утешилась. – И бывший уголовник тихо пропел:

 
«Люби меня, детка, пока я на воле,
Пока я на воле, я твой.
Тюрьма нас разлучит, я буду жить в неволе,
Тобой завладеет кореш мой.»
 

Бориса словно тугой пружиной подкинуло. Он душу изливает, а «Топорик» вместо того, чтобы дать совет, эдак небрежно напевает блатные песенки. Борис изругал себя за то, что излил душу, поддался порыву, теперь пойдет гулять среди вятских «сарафанное радио».

– Ну, будь здоров! – Борис встал.

– Да, сядь ты, псих ненормальный! Счас кашку добью и вместе назад почапаем. – «Топорик» силком усадил Бориса на место. И, будто между делом, попросил. – Слушай, седой, не называй меня больше «Топориком», идет? Обрыдла тюремная кликуха. Зови, как матушка нарекла, – Вячеславом.

– Шутишь? – У Бориса даже слезы в глазах закипели: недавний вожак блатарей, уголовник, изукрашенный татуировкой, как фазан перьями, «урка», на его глазах начал превращаться в настоящего человека.

– Настоящая-то фамилия твоя как?

– Я ее, родненькую, чуть было не запамятовал, кочуя по тюрьмам да по этапам. Сам родом из хохлов – Сергиенком звали. – Он обнял Бориса за плечи. – Вот такие пирожки. И, странная штука, захотелось мне помочь твоему горю, «выковырянный». Не оттого, что меня в ту зимнюю ночь пощадил ты в бараке. Дело зрело давным-давно. Помню, в заполярной Воркуте, там я «семерку» тянул, подкатился вечерком ко мне бывший попик – «контрик» и давай раскачивать мою гнилую душонку, мол, сколько можно злодействовать, вредить людям праведным, мол, в священных книгах указано: «Зло десятикратно порождает зло, радуя сатану, добрые же дела уничтожают зло». Я, помнится, тогда похохотал, послал попа подальше Заполярья, но где-то тут, – новоявленный Вячеслав постучал себя по груди, – отметочка осталась, крохотная такая заноза. После додумался, что прав был поп: коль все вокруг будет черное, то и воровать станет не у кого, а за белое можно и повоевать.

– Что тебе сказать, Вячеслав Сергиенко, – Борис все еще не верил вчерашнему уголовнику. – Большая путаница у тебя в голове, но слушать, честно скажу, было приятно. Ну, пока! Авось еще когда-нибудь потолкуем.

– Не спеши! Давай так договоримся: сегодня после смены в барак не спеши, встретимся у ворот сталеплавильного. Родилась одна задумка по поводу твоей девчонки.

– Какая, если не секрет? – Борису показалось, что Вячеслав окончательно с преступным миром не порвал, а эти лихие ребята многое могут.

– Есть в команде ВОХРа у меня фраерок, очень нам обязанный. Высвистаем его из дежурной комнаты и слегка потрясем, выспросим о твоей девчонке.

– Шутишь? – Борис готов был броситься на шею новоявленному спасителю, но тут же остудил себя: «Забыл разве: этот уголовный элемент и не такое наплетет». Вячеслав же тотчас разгадал ход его мысли:

– Сам знаешь, как любил я пошутковать, а теперь – шабаш. Научили меня здесь уму-разуму, будем действовать: сам погибай, а товарища выручай.

– А если тот вохровец нам ничего не скажет? – Борис уже проникся верой в благополучный исход дела. Скажи ему сейчас: «Отдашь свою жизнь за Эльзу», и он, не колеблясь, согласился бы на это.

– У блатных, седой, есть такая душещипательная песенка:

 
«Когда я был мальчишкой,
Носил я брюки-клеш,
Соломенную шляпу,
В кармане финский нож».
 

– К чему эта припевка: меня в том ВОХРе за большого пахана до сих пор считают, хороший слушок обо мне прошелестел, а охранники тоже люди, боятся наших ножей, а тот… Платонычем его зовут, гад из гадов, есть его, за что покарать. На том и петь будем. Ну, пока, седой, до вечера!

После обеда, часа в четыре, в доменном неожиданно сыграли большой сбор. Оказывается, в цех прибыло под охраной самое высокое руководство. Вскоре ребята увидели его. Впереди вышагивал начальник комбината – огромного роста мужчина в генеральской шинели и папахе, болезненное, одутловатое лицо генерала отливало желтизной. За ним, как всегда, семенил заместитель по режиму, он же начальник управления кадров Каримов, тоже в комсоставской шинели, позади них толпились какие-то чины помельче рангом. На глазах начальника комбината Каримов запросто подошел к Борису Банатурскому, пожал ему руку, покосился на своего шефа, вот, мол, смотрите, я работяг лично знаю.

Генерал оглядел доменщиков, которых спешно согнали на свободный «пятачок» перед первой печью, привстал на чугунную чушку:

– Братцы! – простуженным басом начал краткую речь. – Знаю, работаете на последнем пределе, сочувствую, сам едва дышу, но, поверьте, скоро войне конец, тогда и отдохнем всласть. А пока… у меня старая песня: «Фронту нужен металл». Наши ученые разработали новую технологию. Суть ее вкратце такова: мировая практика на домнах имеет норму подачи кислорода в дутье, превышать которое никто не решается. В Америке, а недавно и в имперской Германии, была предпринята попытка увеличить процент подачи кислорода в дутье, но… домна взлетела на воздух. – Генерал тяжело вздохнул, вытер пот со лба. – Короче говоря, нам с вами ошибаться нельзя. Посему приказываю: за два месяца провести сложный эксперимент, надо заставить домну-матушку взять кислорода больше, чем положено на один-два процента. Дело крайне рискованное, но кто, скажите, в войну не рискует? Зато в случае удачи мы получим дополнительно многие тысячи тонн чугуна.

Далее начальник комбината рассказал ребятам, что такое государственное дело нельзя проводить на шап-шарап, придется поднатужиться, не останавливая плавок, вечерами будем перестраивать системы газоподач. Коллектив цеха с сего дня переводится на казарменное положение. Выход за ворота комбината до особого разрешения запрещается. И под конец краткой речи сообщил ошеломляющую новость:

– Эксперимент поручаю ленинградской бригаде Валентина Курочкина. Ребята, вы не робкого десятка, прошли огни, воды и медные трубы. Думаю, и тут не сдрейфите.

– Да, да, эти не сдрейфят, – подхватил Каримов, ловко вынырнув из-за широченной генеральской спины. – Я этих гвардейцев хорошо знаю. – Указал на Банатурского. – К примеру, вон тот, седой, его Борисом зовут. Помните, товарищ генерал, это он домну спас от взрыва.

– Не я спас печь, – возразил Борис, краснея от смущения перед ребятами, – это бригадир наш Курочкин. Если бы не он, то…

– Не к месту, братец, ложная скромность, – устало процедил генерал, – мы никого не забываем, хочу, кстати, сообщить: за спасение доменной печи вы, двое, предоставлены к правительственным наградам, так что, просверливайте дырочки на пиджаках. Генерал вдруг пошатнулся, невольно прислонился к стене, испачкав шинель. Каримов воспользовался паузой, стал поспешно вручать членам бригады аванс за будущий опасный эксперимент, как говорится, плату за страх – отрезы на брюки цвета хаки, коробки шоколадных конфет. Передавая коробку Борису, дружески подмигнул:

– Теперь, седой, все сибирские девчата-твои…

К БЛАТНЫМ ЗА ПОДМОГОЙ

Вечером, как и было условлено, Борис встретился с «Топориком» в назначенном месте. Бывший уголовник пришел не один – Борис не сразу признал «Буру», знакомого ворюгу с интеллигентной внешностью. Поздоровались за руки, как порядочные. О неприятном прошлом, невольно связавшим обе стороны, никто в этот вечер не вспомнил. Было другое дело, которое требовалось, по словам «Топорика», «обтяпать». По описанию Бориса, бывшие блатари сразу догадались, о ком идет речь: Эльзу «брал» Платоныч – старший вохровец, гад, каких на белом свете раз, два и обчелся. Тут же решил, не откладывая, начать разведывательные действия.

Скрытно, чтобы не привлечь внимания запоздалых прохожих, потенциальных свидетелей, добрались до окраинного района, в сплошной темноте подкрались к двухэтажному кирпичному дому, огороженному высоким забором. С парадной стороны окружающую местность освещал луч прожектора. «Топорик» быстро отыскал кнопку звонка, решительно нажал на черную пуговку. Спустя несколько мгновений в калитке, забранной железными полосами, откинулся «глазок», хриплый голос недовольно спросил:

– Какого лешака надобно?

– Платоныч, ты?

– Допустим, что из того?

– Выскользни-ка за барьер на минутку, дело есть.

– А ты кто?

– Не узнал? «Топорик» пришел тебя проведать, голубок ты мой! Только, пожалуйста, не поднимай шухер, себе дороже встанет. Я слов на ветер не бросаю. Выйди, очень надо.

По ту сторону калитки долго молчали. Наконец, звякнула щеколда, и в проеме появился Платоныч. На нем был тулуп, на голове – лохматая баранья шапка. Борису вохровец показался богатырем из сказки. Завидя блатного, вышел на тропинку, метрах в десяти от караульного помещения.

– Ну, живей толкуй, какого рожна надобна! Времени у меня в обрез, скоро развод караула. – Платоныч явно нервничал, беспокойно крутил головой, очень боялся, что кто-нибудь заметит стража в компании с уголовной личностью.

– Мои добрые дела помнишь?

– Какие еще дела! – огрызнулся Платоныч. – Не темни.

– К примеру, кто, как не я, не заложил тебя вместе с говном, когда ты пропустил налево грузовик с железом? Или про оброки напомнить?

– Опять брешешь?

– Сколько миллионов ты нащипал с несунов? Кто чего тащит, тот…

– Тс-тс! – Платоныч приложил палец к губам. – Чего расшипелся? Кругом глаза да уши. Толкуй: зачем я тебе понадобился?

– Скажи, по дружбе, ты арестовывал немку, девчонку?

– Тебе-то, блатарь, какой в том интерес? Тут, брат, «политика», «пятьдесят восьмая статья».

– Интерес имею. – «Топорик» дал знак ребятам. – Где сейчас та немка? Кто приказал арестовать ее?

– Беги-ка ты отселева, пока я конвой не вызвал! – обозлился Платоныч, скрежетнул в темноте зубами. – Фашистка она, понял? Поли-тика! Вижу, мало тебе шьют уголовки, под «пятьдесят восьмую» загреметь захотел? Будешь настаивать, я тебе эту радость устрою.

– Мальчики! – сладкозвучно позвал «Топорик» ребят. – Прошу ко мне!

Не успел старший вохровец опомниться, не успел рта открыть, как «Бура» и Борис прижали его с двух сторон. Платоныч беспокойно закрутил головой, не решаясь кричать, звать на подмогу. Понимал, вякнешь и… получишь финкой в бок.

– Итак, верный страж порядка, – «Топорик» выхватил финский нож, лезвие матово блеснуло в темноте, – давай играть в открытую: или ты чисто перед нами колешься, получаешь куш на лапу или… не взыщи, заработаешь двухметровую жилплощадь на кладбище. Нам терять нечего, сам знаешь.

– А коль Хозяин прослышит про наш уговор? Тогда хана всем! – Платоныч попытался выбраться из чужих объятий, матерно выругался, понял, что попал в переплет по своей оплошности, теперь не ведал, как выбраться из огня, чтобы не угодить в полымя.

– Наш хозяин, Платоныч, пострашней вашего будет, – успокоил вохровца «Топорик», – он в первом бараке «Сиблага» приписан, за «мокрые дела» сидит, полную катушку отматывает, но скоро на воле появится. Да ты, поди, слыхал про Ваню Питерского?

– Еще бы, – не выдержал Платоныч, – знатный мокрила. Эх-ма, не знаешь нынче, какому богу молиться. Лады, клади на лапу, все обскажу, что знаю. – Голос вохровца подрагивал. – Один уговор имею, граждане жулики: про меня молчок до самого смертного часа. Казнить, пытать будут, молчок. Ну, чем платите? Есть шмотки, гроши, желтый металл?

– Металл будет за нами! – ухмыльнулся «Топорик». – А пока… Кивнул Борису. – Давай наводчику откупного, это аванс.

Борис, не раздумывая, протянул вохровцу драгоценный сверток с диагоналевым отрезом на брюки, коробку шоколадных конфет. Эх, пропади все пропадом! Как мечтал угостить Эльзу шоколадкой, жаль, не довелось. – Платоныч дрожащими руками развернул пакет, рванул тесемки, спешил убедиться, что в пакете все натуральное, не «кукла», привык к обманам.

– Жаден ты, Платоныч, – недобро проговорил «Топорик», – жадность, говорят, многих фраеров сгубила.

– Не каркай!

– Ладно, я умолкаю, а ты живей колись, времени нет! – жестко приказал бывший уголовник, не давая вохровцу времени на раздумье.

– Заберите назад свое жалкое барахлишко! – отпихнул дары Бориса Платоныч. – Игра не стоит свеч. У вас плата дешевая, а я за сведения могу «червонец» схлопотать.

– А про «перышко» в бок забыл? – хмуро проговорил молчавший до сего момента «Бура». – Учти: супротив нас пойдешь, доложим Ване Питерскому, он тебя живьем на костре спалит.

– Уговорили, сволочи! Мотаите на ус! У Каримова в частном доме ваша немка, – зашептал вохровец, постоянно озираясь по сторонам. – Вот те крест! – Быстро осенил лоб крестом. – Наводка такая: дом его под белой жестью, на Новосибирской улице, однако вы, граждане, ухо держите востро, потому как этот Каримыч – страшенный человек, вроде как энкеведешник, губернаторскую власть по Сибири имеет, его даже начальник комбината побаивается, да и охраняют его крепкие «шестерки», любого кокнут, глазом не моргнут.

– За какие провинности этот бабай приказал арестовать девчонку? – продолжал допытываться «Топорик».

– Этого не ведаю. Мы сами о нем мало что знаем, за глаза кличем «бобылем», а в натуре, он зам по режиму, все у него в кулаке.

– Не до конца, Платоныч, колешься! – Голос «Топорика» снова был напорист и решителен.

– Я, ребятки, человек маленький, чего не знаю, того не знаю, – попытался уйти от прямого ответа вохровец, – правда, догадка, догадка у меня простая: Карим-бобыль глаз на вашу немочку положил.

– Как это, глаз положил? – У Бориса от страшной догадки похолодело под сердцем.

– А толковал – «политика», «контрик», мол, – злорадно усмехнулся «Топорик». Последняя фраза Платоныча облегчало дело. Здесь хоть «пятьдесят восьмой статьей» не пахнет.

– Темные вы людишки! – тяжко вздохнул вохровец. – Когда на рядового работягу посягнешь – уголовщина, на начальство хвост поднимаешь – политика.

Борис уже плохо соображал, о чем дальше идет речь, он непроизвольно прикусил губу, чтобы не застонать от душевной боли, солоноватая струйка крови побежала по подбородку. «Каримов! Начальник, что сегодня при всем честном народе жал ему руку! Эльзу арестовал Каримов. Она приглянулась. Господи! Неужели, все это правда?

– Мы ему немочку прямо из КПЗ безо всякой расписки выдали. Я, было, заикнулся, но… попробуй ослушаться, – разоткровенничался Платоныч.

– Среди охраны, да и в городе, в милиции слушок прошелестел, будто у Карима, под домом, своя тюрьма, иль камера обустроена, а в ней узники. Ой, хлопцы, кажись, я лишнего трепанул. Возьмите за сказку.

– Не боись! – приободрил вохровца «Топорик». – Мы – ребята верные, о твоей персоне продажной нигде ни гу-гу, заметано. А теперь разбежались. Ну, ВОХра, будь здоров, не кашляй, о нас тоже лучше помалкивать.

Днем было по-весеннему тепло, а к вечеру снова подморозило. «Топорик» и «Бура», завершив опасный разговор, засобирались домой, в барак. Борису захотелось тем же временем отыскать дом Каримова и собственноручно устроить там «шорох», но лихие ребята отговорили.

– Ты, седой, жалкий фраеришко. Запомни: на волка с вилкой не ходят, – авторитетно заявил «Топорик». – Двое суток нам нужны для точной наводки: поначалу узнаем, где точно живет этот Каримов, там ли находится твоя подружка, есть ли возле дома охрана. Может, еще придется твоих ленинградских гавриков на подмогу звать. Да и о крючке надобно подумать: на что брать большого начальника. На испуг? На совесть? На шантаж? Внаглую такого кита не зацепишь, он завтра же всю нашу троицу под трибунал подведет, мол, диверсанты, нападали на руководство военного комбината. Так что, седой, не кипятись больше. Иди домой и смотри голубые сны. И запомни: ежели Вячеслав Сергиенко за дело взялся, можешь не волноваться. – «Топорик» мрачно улыбнулся, поскреб затылок. – А если честно, не нравится мне, седой, это дельце. Худое предчувствие имею, ну да ладно, где наша не пропадала!..

Почти всю ночь Борис не спал, ворочался с боку на бок. Его одолевали тяжкие сомнения: с какой стати решили проникнуть в дом Каримова? Это же не только страшный риск, но и явный грабеж, квартирная кража, любую статью под них сумеет подвести коварный Каримов. Ранним утром Борис решил посоветоваться с Валькой Курочкиным, рассказать ему об опасной задумке, подошел к нему, но заговорить не решился. С трудом дождался конца смены, поднялся по железному трапу в пираметрическую, на главный пульт управления домной. Здесь не так громко был слышен рев плавки, не слепили глаза ковши с раскаленным чугуном. Борису очень нравилось бывать в этом царстве «хитрых» приборов. Тут ритмично постукивают переключатели дроссельных групп, подрагивают стрелки чутких манометров.

Когда Борис вошел, Валька Курочкин, как всегда серьезный и сосредоточенный, записывал данные в паспорт плавки. Борис молча постоял за его спиной, ожидая, когда бригадир освободится, но когда Валька обернулся, решимость вновь покинула Бориса: как ему можно объяснить, что жизнь без этой девчонки потеряла всякий смысл?