Текст книги "Заложницы вождя"

Автор книги: Анатолий Баюканский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

«В ОБЛАВЕ»

Стоял первоапрельский волглый день, торгующего люду на «барахолке» оказалось предостаточно. Борис поначалу хотел купить две буханки хлеба, но передумал. Он робко прошествовал мимо баб, торгующих вязаными шерстяными носками и теплыми рукавицами, представил, как баско было бы ногам в таких носках, однако позволить себе такую роскошь не посмел. Немного постоял возле бойкого мужичка, который нараспев предлагал свой товар: «Клопы мигом подыхают, блохи с болью умирают, даже моль прочь улетает, хитрые тараканы опасаются, промеж себя кусаются. Теща спит спокойно, да и вы заживете вольно. Единственное натуральное наследство, верное средство против вшей, блох, тараканов и прочих немецких германов! Покупайте больше и потомству оставите в наследство!»

С острым любопытством прошел Борис мимо рядов, на которых шла оживленная торговля всяческой довоенной ерундой – зеркальцами, шляпками с перьями, цветными шарфиками. И вдруг Борис увидел то, что крайне было необходимо, о чем втайне мечтал. Женщина интеллигентного обличья, в старенькой беличьей шубе, продавала шикарную кофточку – розовую, с ажурными кружевами по вороту и рукавам. Борис даже глаза прижмурил: «Чудо! Настоящее чудо! Если денег хватит, куплю Эльзе в подарок!»

– Из какого, простите, материала? – деловито спросил Борис, протянул руку, чтобы пощупать ткань, но дама отдернула кофточку.

– Из шелка китайского, кантонского! – с вызовом ответила женщина, попробовала отвернуться, дав тем самым понять, что у нее просто нет времени заниматься пустопорожней болтовней, однако презрительно скривила губы, как бы говоря, тоже мне купец нашелся, на ногах едва стоит.

– А цена? – не отступал Борис, сердце его учащенно забилось: неужто заломит больше, чем есть у него?

– Мальчик, – укоризненно проговорила женщина, продолжая наметанным глазом выискивать богатых покупателей, – шел бы ты, милый, по своим делам.

– Хочу купить кофточку… для сестры ко дню рождения, – соврал Борис и почувствовал, что краснеет, – сколько просите за вещь?

– Тебе, сынок, вещь не по карману, – женщина впервые глянула на Бориса внимательно-изучающе. – Возьми для сестры что-нибудь попроще, из ситца.

– Да поймите вы, мне нужно обязательно купить кофту из шелка, лучше из китайского. – Он представил Эльзу в розовой кофте, и радостное тепло разлилось в груди.

– Я же тебе сказала, проходи, пожалуйста, – женщина досадливо отодвинула Бориса, – у тебя, как говорят местные чалдоны, в одном кармане – блоха на аркане, в другом…И потом, кофту я не продаю, а меняю на хлеб и на масло. У тебя есть хлеб? – Вновь пристально оглядела оборванца, седого, как старик, что-то вдруг остановило женщину.

– Сколько просите хлеба? – упорствовал Борис и, чтобы убедить даму в своей кредитоспособности, полез в карман за деньгами. «Две тысячи – не шутка, – подумал он, – хлеб продают рядом, тыща рублей буханка. Можно купить хлеб, а потом махнуть хлеб на кофту, и порядок».

Женщина открыла было рот, но…замерла, ибо на базарчике произошло некое движение. Борису показалось, что деревянные ряды вместе с разношерстным людом дрогнули, будто почувствовали некий подземный толчок, чтобы через секунду рвануться вперед. Оцепенение длилось секунды, где-то совсем рядом прошелестело одно слово: «Облава!». Опомнясь, покупатели и продавцы кинулись врассыпную, стремясь покинуть опасную зону.

Борис, отвыкший от гражданских порядков довоенного времени, не побежал. Стоял, будто истукан, в центре «толкучки». Никак не мог взять в толк, какая может быть облава и на кого в тыловом сибирском городе. Так и не успев разобраться в ситуации, оказался в тесном кольце хмурых, пожилых милиционеров и солдат в заношенных фуфайках. Молча, ничего не спрашивая, ничего и не объясняя, солдаты схватили Бориса за руки и повели к усталому командиру, возле которого уже скапливались задержанные.

Облава продолжалась недолго. У женщин и стариков документов не спросили, поверхностно обыскали и отпустили на все четыре стороны, а мужчин повели по узким окраинным улочкам, мимо частных домиков чалдонов, мимо землянок и бараков, где жили эвакуированные. Минут через пятнадцать их группа остановилась возле двухэтажного кирпичного здания. Это был районный военкомат. Оказывается, здесь их с нетерпением ждали. Пожилой командир с вислыми казачьими усами, ни о чем задержанных не расспрашивая, приказал построиться в одну шеренгу. Всего задержанных оказалось четырнадцать парней и один мужчина. «Казак», Борис так мысленно окрестил командира, сказал совсем не строго:

– Ребятишки, вы, наверное, приметили, что никто в военкомате не спрашивает у вас документы. Объясню. В нашем городе спешно формируется пополнение для сибирского гвардейского добровольческого корпуса. Говорю, как на-духу, надеясь, что среди вас нет немецких шпионов. Нет, и на том спасибо. Читали в газетах: Красная Армия наголову расколошматила фашистов под Сталинградом. Там наши земляки покрыли себя неувядаемой славой. Теперь пришел и ваш черед послужить родине верой и правдой. – Он оглядел хмурые лица задержанных, медленно прошел вдоль ломаного строя, кому-то по-отечески застегнул пуговицу на бушлате, у кого-то потрогал жесткую щетину на подбородке. Борису показалось: «казаку» самому было неприятно отсылать ребят на фронт, на смерть.

– А ты что такой худой? И седой уже. – «Казак» остановился перед Борисом. – Видать, оголодал в цехе-то. Ничего. В армии хоть со жратвой полный порядок. Маршевые роты получают довольствие солидное – галеты, тушенку, шоколад.

– А кто, скажите, заступит вместо меня на смену? – взволнованно спросил командира туберкулезного вида мужчина, – на сборке я стою, на бронебойном участке. Один раз пропуск дома забыл и… забрали.

– Вы задержаны по подозрению в дезертирстве! – помрачнел «казак». Документы надо всегда носить с собой.

– Да, но меня можно легко проверить.

– Фронт проверит. Уйдете в армию, а мы сообщим в ваш бронебойный, что вы решили стать добровольцем. – И, не давая задержанным опомниться, «казак» заспешил. – Вы и нас, ребятушки, поймите, где брать пополнение?

– Мой начальник, чуть что не так, орет: «На передовую отправлю! На фронт!» – несмело вставил белоголовый парень. – Фронтом пужает, а я давно хотел туда.

– Фамилия? – разом приободрился «казак».

– Сушенцев Виктор.

– Ты – настоящий патриот. В танковую бригаду запишу. Отойди, браток, к тому писарю-очкарику.

– Ну и добре! – натянуто-весело проговорил Сушенцев. – Либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

– А ты, седой? – «Казака» явно смущал дистрофический вид Бориса. – Хочешь, в больничку определю? Куда живому мертвецу на фронт?

И тут будто что-то отказало в слаженном механизме военного комиссариата. По деревянной лестнице застучали сапоги, подбитые железками. Бросив задержанных, удалился и «казак».

– Видать, попала облава на облаву! – тихо сказал писарь-очкарик.

Широко распахнулась дверь, и в помещение по-хозяйски вошли трое гражданских. Главного Борис признал сразу. Это был тот самый генерал Каримов, что принимал их вятский эшелон. Только на сей раз вместо шапки из волчьего меха красовалась папаха из черной каракульчи. С порога оглядев задержанных, зоркий Каримов неожиданно шагнул к Борису и, к удивлению «казака», протянул ему руку:

– Здорово, седой!

– Здравствуйте, товарищ генерал!

– А я тебя, джигит, сразу запомнил, внешность больно примечательная. – По-приятельски подмигнул парню. – Попал, значит, как кур в ощип. Есть такие стишки про лисичкины проказы. Слыхал?

– Никак нет.

– Тогда внимай: лисичка тихонечко прячется днем, а ночью, лишь люди уйдут из сада, к тяжелым лозам подкравшись тайком, крадет росистую ветвь винограда. С ночной смены в облаву угодил?

«Казак» из-за спины Каримова делал Борису подозрительные знаки, чертил круги в воздухе, однако Борис на мог понять, чего же в конце концов хочет от него командир комиссариата.

– Мне выходной день дали.

– Выходной? Ай-да джигит! Ай-да батыр! Лихо врешь! Нехорошо! – расхохотался Каримов. – Что-то не припомню случая, чтобы на военных заводах давали выходные дни. Война, седой, ни суббот, ни воскресений не признает. Ври да знай меру. – Укоризненно глянул на смущенного «казака», наверное, мол, научил глупого парня.

Бориса покоробило подозрение Каримова, ведь выходной день ему выделили, как поощрение за спасение домны от взрыва, хотел объяснить, доказать, но по насмешливому взгляду Каримова понял, что генерал ему все равно не поверит. Заместитель начальника комбината по режиму вел себя в военкомате как хозяин, и офицеры ни в чем ему не смели перечить. Спутники Каримова, как на подбор, плечистые, в одинаковых черных дохах, будто часовые, стояли у дверей, не впуская в помещение даже сотрудников военкомата.

– Я забыл, седой, ты в каком цехе работаешь? Не бойся, отвечай. Для Каримова, запомни, военных тайн не существует. Кажется, на 65 заводе?

– Да, на второй домне.

– Верно! Молодец! – Каримов радостно хлопнул себя по ляжкам.

– А теперь скажи, только честно: что у тебя в карманах? – Генерал втянул носом воздух, будто гончая собака, по нюху определил запах денег. Молчишь. Тогда выверни-ка кармашки своих драных шкер.

Борису ничего больше не оставалось, как вынуть содержимое карманов на стол. Увидев деньги, Каримов по-мальчишески присвистнул, взял тысячную упаковку, подержал на весу, хитро прищурился:

– Седой, да ты, оказываегся, сукин сын, вор-рецидивист! И вдобавок к уголовке еще и дезертир. Хорош гусь! Хотел сбежать с комбината, укрыться в армии от заслуженной кары? – Каримов сузил глаза и стал будто сквозь щелки наблюдать за парнем. – Оправдывайся, мы ждем.

– Никогда не брал чужого, товарищ Каримов, – с достоинством ответил Борис, – а работаю, честное слово, в доменном.

– Чем докажешь? – Каримов подпер руками бока и насмешливо наблюдал за Борисом, словно ожидая, какой наивный довод придумает этот хитрован-седой, чтобы выпутаться из худой истории.

– Вот, глядите, мой пропуск! – Борис вытащил из потайного заднего кармана брюк коричневые корочки – заводской пропуск и, услышав раскатистый смех Каримова, вдруг понял, что попался на уловку генерала-кадровика. «Казак» за спиной Каримова схватился за голову. Генерал, сразу успокоясь, опустил пропуск Банатурского к себе в планшетку.

Очень скоро все разъяснилось. Как и предполагал хитрый Каримов, большинство так называемых добровольцев, чтобы попасть на фронт, не подозревали, что стали дезертирами трудового фронта, и по законам военного времени их должен был судить трибунал. Лишь один Сушенцев, и правда, нигде не работал, и когда Каримов чуточку «прижал» этого «добровольца», тот объявил себя «вором в законе», для которого работа являлась тяжким грехом.

– Поедешь со мной на комбинат? – предложил Каримов. – Профессию получишь, ну?

– Извиняйте, гражданин начальник, – хохотнул Сушенцев, – я-бродяга беспачпорный, надоело шастать по белу-свету, ховаться от облав, ночевать в собачьих ящиках. Направьте, граждане начальники, в Красную Армию, в обоз, на последнюю подводу.

– И направим, направим, – воодушевился «казак», – все пристроились к «броне», – заворчал военком, – некому стало родину защищать! – Укол был явно предназначен Каримову, однако начальник режима его булавочного укола не ощутил. Каримов достал пачку «Беломора», закурил. С откровенной неприязнью глянул на военкома. В душе был очень доволен собой: быстро провернул операцию, удалось вернуть на комбинат, к станкам и печам «заблудшие» души. И прежде чем пригласить «добровольцев» в полуторку, сказал военкому:

– Запомни, чинуша: у Каримова – всюду глаз да глаз. И сегодня тебе не удалось обдурить меня. Вовремя донесли о твоем самоуправстве. А вам, господа – «добровольцы», – повернулся к недавним задержанным, – париться бы еще с полгода в запасном полку; на хлебе да на воде, потом двинулись бы прямиком под фашистские пули. Да здесь вы сегодня важнее, чем там, олухи царя небесного. За работой нашего комбината зорко следит сам товарищ Сталин. Фронту надо много оружия. И не за красивые глазки вам, лопухам, выдана государственная бронь. Это освобождает от службы в армии, но не от службы на трудовом фронте.

– А эти, – пожилой мужик с бронебойного участка кивнул в сторону писаря-очкарика, – хватают нас на каждом углу, слова не дают вымолвить.

– Не жалуйся на военкоматы, – Каримов прищурился и стал похож на китайского божка, такой божок стоял на комоде в квартире ленинградского профессора Либова, – их тоже понять надобно. Куда же им, бедным, податься? У военных тоже жесткий план, фронт требует пополнения, а кого призывать? Вот мы и играем друг с другом в кошки-мышки. Мужиков в Сибири почти не осталось, старики да калеки-увечные. – Каримов спохватился, видимо, сказал больше того, что требовалось, обвел рысьим взглядом лица «добровольцев» – не засек ли кто ненароком опасные его слова. – Облава, ребятки, дело государственное, честным работягам – не опасное, но дезертирам…

– Так точно, товарищ Каримов! – подхватил «казак», явно обрадованный доброжелательным тоном всемогущего генерала. – Мы и настоящих дезертиров ловим, заодно и тех, кто потерял революционную бдительность.

По команде Каримова, «добровольцы», радостно шумя, взобрались в «полуторку». Бориса генерал придержал за рукав, отвел в сторонку:

– А ты, седой, мне нравишься, для начала хочу серьезно предупредить: надумаешь смыться с комбината – получишь срок. Клянусь Аллахом! Отпустим тебе на полную катушку – от трех до семи лет.

– Я и не смывался! – огрызнулся Борис. – А захотел бы рвануть, фигу с маслом поймали бы.

– Слепой сказал «побачим»! А про деньги и выходной…на оперативке начальник комбината лично упоминал. Не про тебя, конечно, одного, а про спасенную домну, но…

– Чего же мытарили, мол, вор-рецидивист?

– Не мог же я при ребятах этого сказать. Военкоматовских тоже в железной узде держать надо. Вижу, ты настоящий джигит. Молодец. Возьми с полки пирожок! – И с улыбочкой протянул Борису изъятые премиальные деньги.

И ПРИШЛА РАСПЛАТА

Апрельское солнышко, кажется, впервые в этом тяжком году пригрело суровую сибирскую землю. Эльзе казалось, что здешней зиме не будет конца – сугробы громоздились в рост человека, от морозов в цехе рвалось железо, хлеб, оставленный в бараке под подушкой, к утру превращался в камень. И вот, наконец, подала первый, несмелый голосок весна. В затишке, в опадках, на ярком свете зазвенела капель. Весна пришла так неожиданно, что Эльза ошеломленно остановилась, вскинула голову. Разноцветные дымы на голубом фоне неба показались прозрачными, отсвет от шлаковых рек ложился на склоны терриконов. Да и женщины повеселели.

Ловко выскользнув из колонны, Эльза по-девчоночьи, вприпрыжку помчалась к итэровской столовой, помахивая талоном. К ее ежедневным отлучкам соседки стали терпеливо относиться к Эльзе с тех пор, как она стала приносить из столовой остатки пищи. Но и столь «щедрые дары» не мешали ссыльным долгими вечерами, прямо в ее присутствии горячо обсуждать давнюю загадку: «Чья же это «мохнатая» рука столь щедро подкармливает паршивую девчoнку Эренрайх?». Обычно все сходились на том, что это не иначе, как колдунья Гретхен из психбольницы насылает чары на высшее цеховое начальство, и оно, не осознавая, что вершит, щедро подкармливает несчастное немецкое «дитя». В ходу была и такая догадка: «Как ни глупа девчонка, но умишка хватает на то, чтобы «стучать» в НКВД, наживаться на чужом горе». Не укрывалось от глаз ссыльных, что каждое утро, как только маневровая «кукушка» подтягивает открытые платформы, на которых их возят из «Сиблага» к подъездным путям прессового цеха, Эльзу встречает странный русский парень, седой и страшно бледный, вплотную к деревянному настилу не подходит, остерегается вохровцев, но издали постоянно делает девчoнке какие-то знаки, и та, дуреха, улыбается во весь рот.

А время неумолимо двигалось по издавна заведенному кругу. Жизнь немецких женщин с каждым днем становилась все хуже и хуже. Капитан Кушак вовсе остервенел, взял за правило по утрам подхлестывать ссыльных кнутом. Начальник режимной зоны стал очень нервным, дерганным, лишал вечернего кипятка женщин, которые чем-то не нравились ему, а двоих даже отправил в сиблаговский карцер.

Три дня назад внезапно арестовали прямо в бараке тихую Гертруду Шмидт. Приехали за ней двое сотрудников энкеведе, объявили, что забрали Гертруду всего за одну вгорячах произнесенную в бараке фразу: «Скорей бы пришел конец этим мучениям». Женщины, опасаясь доносов, сменили темы вечерних разговоров, стали вспоминать свое житье-бытье в привольном приволжском крае, но мысли ссыльных, словно по замкнутому кругу, неизменно возвращались к Эльзе Эренрайх. «Стукачка!» – единодушно решили соседки по нарам. Да и как можно было не заподозрить девчoнку, если НКВД привязалось к пожилой фрау Берг – давней подружке матери Эльзы. Фрау, наверное, за неделю не произносила больше десяти слов, но… видимо, припомнили ей грехи вольной жизни. Люди видели: чем тяжелее становился режим в бараке, тем легче жилось Эльзе. От непосильного труда, постоянного недоедания женщины к весне превратились в качающиеся тени с поблекшими лицами. На глазах угасала фрау Берг. Вечером ее уводили на допрос. Возвращаясь ночью, она буквально падала на жесткую постель лицом, недвижно лежала до рассвета. Женщины видели: кожа на ее некогда красивом лице обвисла, плечи ссутулились, рваная фуфайка висела на плечах, как на детской вешалке. Резко сдала и толстая Маргарита. Она уже не была полной, но ссыльные звали ее по привычке «толстой». Ноги Маргариты сильно отекли. Вечером женщина от скуки, тяжко вздыхая, показывала подругам жуткий фокус: медленно погружала указательный палец в икру правой ноги, когда палец вытаскивала, в мышце образовывалось отверстие, отливающее по краям синевой, которое затягивалось часа через два. Цеховой фельдшер, осмотрев Маргариту, зябко передернул плечами: «На свежую травку бы тебя, баба, на медвежье сало, на барсучий жир, а тут… в цехе»… Отвел взгляд.

Зато лицо Эльзы, как бы назло всем, заметно порозовело, налилось живой силой. Девчонка Эренрайх словно бы бросала вызов всему бараку, и с этим ничего нельзя было поделать. Бить Эльзу даже самые решительные женщины опасались: в карцер посадят, да и колдунья Гретхен может наслать беду на их и без того горемычные головы. Все хорошо помнили трагический случай. То ли совпадение случилось, то ли и впрямь сумасшедшая мать Эльзы обладала сатанинской силой, наслав порчу на врагов дочери, только на следующее утро после расправы над Эльзой самую заядлую драчунью Ильген неожиданно втянуло в форму пресса за волосы, которые она не успела убрать под косынку, расплющило, как лепешку…

А весеннее солнце, словно забыв, что оно гостит в Сибири, разогревало вовсю. Эльза подставила ладонь под звонкую капель, и сердце сладко екнуло в груди. Обычно на этом месте, вблизи стрелочного перевода, Борис поджидал девушку, и они шли вместе в столовую, на обед. Но почему-то сегодня в назначенное время он не пришел; возле будки стрелочницы, провожая глазами редких прохожих, огорченно подумала о том, что, не дай бог, с парнем что-то приключилось. Боялась себе признаться, что с каждым днем седой юноша нравится ей все больше и больше. Высокий, стройный, с печальными библейскими глазами, он, несомненно, любил ее. Его неумелые ухаживания и слова, идущие от чистого сердца, трогали девушку. Женщины в бараке постоянно бурчали ей вслед, мол, гадкий утенок, стриженый волчонок и вообще паршивка. «Нет, ошибаетесь, – говорила сама себе Эльза, – не такая уж я паршивка, если такой умный ленинградский парень сходит от меня с ума». Вчера, прощаясь, Борис осторожно обнял ее за плечи, потянулся к губам, но словно кто-то невидимый встал между ними, и оба отпрянули друг от друга.

– Милый мой мальчик, – нежно произнесла Эльза, и тихая радость заполнила все существо, – почему ты сегодня задержался? Я уже устала ждать, да и времени нет. Она оглянулась и вздрогнула. В ее сторону шли двое вохровцев. Охранники имели право потребовать документы у любого на территории комбината, время-то военное. А у нее нет даже заводского пропуска. Чтобы избежать возможных неприятностей, Эльза медленно пошла к столовой. Услышав знакомый милицейский свисток, не остановилась, наоборот, прибавила шаг. Топот ног, крепкая матерная ругань оправдали самые мрачные предположения. Не помня себя от страха, Эльза побежала, не разбирая дороги. Вохровцы схватили девушку у самого входа в столовую, заломили назад руки. Не слушая сбивчивых объяснений, даже не потребовав документов, повели в «дежурку». Очень скоро руки Эльза занемели, она попыталась высвободить их, но дюжие охранники сжали девушку с двух сторон так, что стало трудно дышать. Некстати вспомнились рассказы женщин в бараке, которые «перемывали косточки» этим холуям-вохровцам. Истории были одна другой страшней. Боясь попасть на фронт, охранники буквально зверствовали в тыловом городе, всячески угождали начальству, не признавали никаких законов, были глухи к мольбам пожилых работяг и женщин, обирали малограмотных узбеков, за деньги, за ценные вещи они отпускали жулье, зато выкидывали зимой на мороз тех, кому нечем было откупиться.

Неожиданно Эльзу качнуло, охранники почему-то замедлили шаг. Она подняла голову. Навстречу им бежал Борис, раскинув руки, словно загораживал дорогу вохровцам:

– Стойте! Стойте! – Борис задохнулся от быстрого бега. – Куда вы девушку ведете?

– А ну, ослобони дорогу, щенок! – Рявкнул пожилой усач с багровым пропитым лицом. – Ишь, какой дознаватель выискался! – Сдвинул на затылок шапку-ушанку с облезлой звездочкой. – Не видишь, дезертиршу пымали.

– Погодите, погодите, давайте разберемся, – Борис заволновался, не понимая, какой опасности подвергает себя, выгораживая ссыльную, препятствуя вохровцам, – я могу за нее поручиться! Нет, вы ответьте, на каком основании хватаете встречных и поперечных. Она в прессовом работает, на выходном контроле. – Борис машинально уцепился за портупею усача. Охранник охнул, резко ударил Бориса в грудь.

– Тебе что, житуха надоела, сопля голландская! – заревел усач, перекинул винтовку на руку. – Прибью, как вошь, раздавлю, потому как подвергаюсь нападению при исполнении.

– И впрямь, давай-ка стрельнем его, Платоныч! – мрачно присоветовал напарник усача, – дюжий мужик в красноармейской шинели.

– Можа, он бандюга какой.

– Стрельни, попробуй только! – запальчиво вскрикнул Борис, откуда только в нем прорезалась прыть и сила, ловко подхватил с земли кривую железяку, поднял над головой. – Отпустите девчонку! Я за себя не ручаюсь.

Эльза стояла ни жива, ни мертва, потеряла дар речи. Ее поразило лицо Бориса – решительное, искаженное яростью и болью. Запоздало поняла: сейчас произойдет нечто ужасное. Тот, кого назвали Платонычем, кляцнул затвором винтовки.

– Борис! Милый! – Рванулась вперед Эльза, выскользнув из рук второго охранника. – Ради всего святого, успокойся! Умоляю тебя! Уходи! Ради меня! – Эльза тряслась, как в лихорадке. – Все разъяснится, я ни в чем не виновата, и тогда я приду… Ты мне дороже всех на свете! Уходи! Ну, пожалуйста!

– Я без тебя не уйду! – заупрямился Борис. Ему стало нечем дышать, будто из окружающей атмосферы разом выкачали воздух. – Эльза, ты только ничего не бойся!

– Эльза! Немка! – враз ахнули оба охранника. – Как мы сразу-то не догадались. Видать, из ссыльных, без документов ходит по территории. А этот… – Платоныч кивнул в сторону Бориса. – Выходит, этот – фашистский выблядок, сообщник ихний. Давай и яво прихватим. – Не успел Платоныч приблизиться к Борису, как на дощатую насыпь вспрыгнул дюжий парень в лихо надвинутой на затылок кожаной кепочке.

– Тормозни-ка, отец святой! – Парень протянул руку, останавливая Платоныча. – Оставь-ка его!

– А это что за обезьяна? – рявкнул напарник Платоныча, тоже скидывая с плеча винтовку.

– Урка, рази не видишь! – смущенно ответил заробевший старший вохровец. Он был в замешательстве.

– Оставь, Платоныч, седого! Девку взяли и канайте своей дорогой, седой мне нужен. «Топорик», сами знаете, шутковать не любит.

– Ладно, Урка, – опустил рыжие веки Платоныч, – в следующий раз я с тобой, «Топорик», сполна разочтусь. – Старший вохровец, держа винтовку наизготовку, направив острый штык в сторону уголовника, кивнул напарнику и вновь прихватил Эльзу, они, опасливо косясь, пошли прочь. Эльза перестала упираться, лишь обернувшись, крикнула:

– Я очень скоро вернусь! И запомни, Борис: «Их либе! Их либе!»

Когда вохровцы скрывались за поворотом, Борис, уже окончательно придя в себя, протянул уголовнику руку:

– Выручил ты меня, «Топорик», спасибо!

– Как и ты меня! – загадочно проговорил уголовник. – Слышь, ты что-то вроде побледнел, давно, поди, не жравши? – Бывший уголовник вытащил из-за пазухи горбушку хлеба, сунул в руку Бориса. – На, похавай.

– Не откажусь! – Борис буквально схватил горбушку, принялся за еду. Буркнул набитым ртом. – Где нынче обитаешь?

– Для преступного мира нет границ, – загадочно улыбнулся «топорик», – коль понадоблюсь, найдешь меня… Он склонился к уху Бориса и что-то торопливо зашептал.

Камера дежурной части вооруженной охраны комбината представляла собой мрачную квадратную комнату. Под давным-давно не беленым потолком смутно мерцала электрическая лампочка, но электрического света не было. Свет блекло проникал в камеру из узкого, забранного снизу деревянного козырька, на улице быстро темнело, однако Эльза успела осмотреть новое свое прибежище – стены с черными водяными разводьями, деревянная койка на день была поднята к стене и замкнута на висячий замок. В углу светлело ведро без крышки – параша. На каменном полу, по углам проступала изморозь. Эльза дрожала не столько от холода, сколько от нервного перенапряжения. Скорчившись, она устроилась на каменных ступенях. Некоторое время сидела в оцепенении, потом девушку вдруг стали душить слезы. Попыталась успокоиться, взять себя в руки, осмыслить, что с ней произошло. «За какие провинности забрали ее вохровцы и посадили в мрачную камеру? Возможно, арестовали из-за отца? Или из-за матери? Пожалуй, скорей всего взяли за то, что незаконно пользовалась «гвардейскими» обедами. А вдруг прознали про ее ночные видения? Словом, как любила говорить бабушка Луиза, было бы желание, а вину найти можно. Мне всего 16 лет, и я не сделала ничего плохого. И вдруг новая догадка ошеломила Эльзу. Во время видения она стала невольной свидетельницей расстрела отца. Теперь, наверное, пришла и ее очередь. НКВД всегда вырубает «врагов» под корень».

Прислонясь спиной к холодной стене, Эльза стала размышлять о том, какая черная кошка пробежала между их трудолюбивой и смирной семьей и советским правительством. Жили в миру с соседями, пакостей родной стране не творили. Наверное, единственной виной Эренрайхов было то, что они уродились в России немцами. Да, гонения на них начались не сегодня. Она была совсем маленькой, когда в районе начались аресты «врагов народа». Их арестовывали повсюду: на скотном дворе, в сельсовете, в механической мастерской, на пекарне и в магазине. Вечерами, Эльза хорошо помнила это, отец и мать, плотно прикрыв ставни, шептались и жалели пострадавших. Да, творилась недоступная их уму дикость. Соседи – добрые приятели, умелые пахари и сеятели, любители поиграть на губной гармошке, выпить кружку-другую пива, и вдруг… Оказывается, все они, тайно сговорясь, готовили убийство самого товарища Сталина. Зачем он им был нужен? С какой стати нужно убивать вождя? Этого ни отец, ни мать уразуметь не могли.

«С отцом уже разделались, – ужасающе – спокойно подумала Эльза, – теперь уж точно настала моя очередь». Она отчетливо представляла ночное видение: кирпичная тюрьма-лабиринт, камера без окон, ее любимый фатер, беззвучно кривя окровавленный рот, сползает на каменный пол камеры. Дурнота подступила к горлу. Эльзе показалось, что, стуча сапогами, идут к ее камере палачи. Она вскочила, ударилась головой о какой-то крюк, принялась изо всех сил стучать кованую дверь руками и ногами. Но все вокруг было зловеще-тихо.

Выбившись из сил, Эльза опустилась на корточки, дрожа, как в лихорадке, закрыла глаза, моля небо быстрей прислать на землю ночь – верную избавительницу. Сегодня особенно тягостно было дожидаться темноты. И еще Эльза слезно принялась молить Бога, чтобы он не возвращал больше ее душу в бренное тело. Земная жизнь для нее закончилась окончательно и бесповоротно. Никогда больше не сможет она поцеловать Бориса, обнять мать, увидеть родину.

«Какой чудный и в то же время необыкновенный дар выпал на мою долю, – по-взрослому рассуждала Эльза. – Здесь, в мрачной камере, осознав всю глубину падения, она продолжала все еще надеяться на избавление. Жизнь, словно укротитель зверей, дразнила ее – то даст глоток радости, то вновь низвергнет во тьму. Так, с малолетства, дразнят псов, чтобы выработать у них жестокость. – Нет, больше так жить не имеет смысла, – печально решила Эльза. – Надо разлучить душу и тело, но… я сама не в силах свершить это… Мысль, внезапно посетившая девушку, поначалу показалась кощунственной, фантастической, но постепенно Эльза стала к ней привыкать: «Если хорошо поразмыслить, то лучше умереть, чем жить под дулом винтовки.» Вспомнила, как вели ее, словно важную государственную преступницу, по территории комбината под конвоем. Рабочие прессового цеха направлялись на обед, узнавали ее, показывали пальцами, наверняка строили всевозможные догадки, какую мерзость совершила немка.

В камере сделалось совсем темно. В правом углу, там, где валялось какое-то тряпье, запищали мыши. Пугаясь подступающей ночи, страшась, что не сумеет осуществить задуманное, Эльза принялась лихорадочно искать крюк, о который ударилась. Вспомнила о решетке на окне. Как дальше поступить, Эльза знала хорошо. Недавно в бараке повесилась старуха, связав веревку из лоскутков одежды. Эльза, страшась, что решимость покинет ее, стянула с себя фуфайку, попыталась оторвать рукав, не смогла. Ее начал бить озноб. Господи! Да за что мне такие муки! Даже умереть в этом ужасном застенке невозможно. Холод проникал сквозь легкую ткань, она знобко потирала руки и вдруг… Эльзе показалось, что посредине камеры вспыхнул яркий свет, повеяло теплом. Однажды отец взял ее с собой в гости, к приятелю, что жил в большом городе Энгельсе. И у того приятеля горел камин. И сейчас Эльзе послышался треск догорающих поленьев, она даже различала тускло-оранжевое свечение. Протянула к странному огню озябшие руки.

Затем девушке почудилось, что в коридоре разговаривают люди. Побежав к двери, прислушалась и задохнулась от волнения. С той стороны кто-то звякал ключами. Затем послышался скрежет ключа в замке. Растворилась тяжелая дверь камеры. Свет ослепил девушку. Когда ее глаза чуточку привыкли к нему, Эльза разглядела на пороге большого начальника Каримова. «Третий человек в Сибири после Бога» хмурил клочковатые брови. Подбоченясь, встал перед девушкой.