Текст книги "Заложницы вождя"

Автор книги: Анатолий Баюканский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

И СНОВА КАРИМОВ

На следующий день после ночного происшествия в доменный цех вновь пожаловало высшее руководство комбината – одутловатый генерал в той же самой шинели и папахе, и как всегда внешне невозмутимый, застегнутый на все пуговицы Каримов.

Начальство, как догадались все в бригаде Вальки Курочкина, явилось неспроста: вторая «экспериментальная» доменная печь резко пошла на похолодание. Вместо того, чтобы взять больший процент кислорода, домна стала «задыхаться», ее попросту загнали, а это грозило крупной аварией – встанут сталеплавильные и прокатные цехи, фронт останется без снарядов и бомб, без мин и патронов. И тогда полетят генеральские головы, после них и рядовым не сдобровать.

Угрюмый начальник комбината прошел в конец литейного двора, миновал разливочные канавы, постоял у горна, самолично убедился, что фурму забрасывает шлаком. После осмотра приказал начальнику цеха собрать в красном уголке бригаду горновых и технологов. Пришли и ученые мужики, старшему из которых было чуть больше тридцати.

Генерал с трудом втиснул грузное тело между обшарпанным столом и скамейкой, до блеска отполированной парусиновыми штанами доменщиков. Прежде чем начать разговор, выпил стакан прогорклой воды, по-мужицки сплюнул в угол.

– Ну, братцы-ленинградцы, вижу: пар из штанов выпустили. Выдохлись, меня под монастырь подвели, да и себя тоже. Давайте сообща решать, что далее делать. Повиниться перед товарищем Сталиным, мол, простите, кишка тонка оказалась. Или есть другие предложения? Предлагайте. За любую критику спасибо скажу.

Ребята не заставили себя упрашивать, не сробели перед наместником Государственного комитета Обороны в Сибири, заговорили, перебивая друг друга, словно летку в печи прорвало.

– Со всех сторон слышалось: давай! В тюрьму пойдешь! Под статью! Хоть бы план малость снизили!

– Талоны на добавочный паек выделять перестали, с голоду, как в блокаду, пухнем!

– Из огня да в полымя!

– Сами поработайте в этом аду!

Начальник комбината поднял руку.

– Кто приказал лишить доменщиков пайка? – Сурово глянул на оробевшего Каримова.

– Гвардейские пайки, Владимир Николаевич, получают согласно последней инструкции только гвардейцы трудового фронта, – твердо отрубил Каримов, тон его не оставлял сомнений: паек гвардейцев доменщики не получают, потому как … с черепахи второй месяц не слезают.

– Глупости! Здесь творю инструкции и приказы я! – Побагровел генерал, не сдержался, прекрасно знал: инструкция-то Наркомата Обороны. – Доменщикам талоны на добпаек выдавать ежедневно. Для поддержания духа выделяю из своего резерва бригаде Курочкина двадцать пять тысяч рублей. Тебе понятно, Каримов?

– Так точно! – не поднимая глаз, ответил заместитель. Уголки его тонких губ выпрямились и затвердели от прилюдной обиды.

– И все-таки, почему домна пошла на похолодание? – Генерал повернулся в сторону начальника цеха Рабина и не узнал первого доменщика Сибири – тот сник, утратил неизменно бравый вид, под глазами засинели круги, даже нос, знаменитый нос Рабина, над которым потешается весь руководящий состав комбината, вроде бы усох и заострился. – Твое мнение, Георгий Борисович?

– Печь устала, товарищ генерал! Надо бы остановиться, стены подфутеровать, канавы хорошенько почистить, горн подновить, нельзя же доить корову без передышки, забывая вовремя ее покормить.

– Что ты знаешь, Гриша, о коровах? – Каримов первым понял: «в воздухе запахло грозой», попытался разрядить обстановку. Однако начальник комбината не обратил внимания на реплику своего заместителя, он выбрался из-за стола, пошел к ребятам. Борис сидел во втором ряду, не слышал ни вопросов, ни ответов. Задыхаясь от ненависти к Каримову, в который раз вспомнил «Топорика», его горячую исповедь о том, что окончательно порвал с прошлым, его опасения. К сожалению, Вячеслав оказался прав. В доме была ловушка для лопухов, какими являлись они. Может, сейчас гады мучают Вячеслава, допытываются, зачем лез в дом. Он, конечно, не станет темнить, назовет мое имя и тогда… Что же теперь делать? Схватить при всех свидетелях за глотку этого начальствующего бандита, прямо при начальнике комбината потребовать объяснения. Ребята свои рядом, в обиду не дадут, но… страшновато решиться. Да и наставления «Топорика» хорошо помнил: «Зачем трогать разъяренного тигра?» Да, лучше выбрать подходящее время, чтобы удар был более чувствительным.

Валька Курочкин сильно толкнул Бориса в бок. Оказывается, генерал обращался к нему, а Борис настолько был увлечен своими тягостными думами, что этого не заметил. В глазах начальника комбината уже не было жгучего интереса, даже не просматривалось любопытства, просто стыла на лице холодная усталость. Да и чего он мог ожидать толкового от подручного горнового?

– Тебе, «седой», тоже, наверное, сказать нечего? – дружески спросил генерал. – Будешь, как все, попугайничать, мол, дядя виноват, кто угодно виноват, а мы – ангелы во плоти.

– Зачем попугайничать, товарищ генерал? У меня всегда есть свое мнение. – Борис вложил в эту фразу всю накипевшую обиду, только что думал о Каримове, о страшном злодее, волке в овечьей шкуре, о бедной Эльзе, сидевшей в заточении в таинственном доме на Новосибирской улице.

– Да, у меня есть особое мнение! – твердо повторил Борис, с открытым вызовом глядя на генерала.

В глазах усталого человека в комсоставской шинели проглянул слабый интерес. Он отодвинул чуть дальше Вальку Курочкина, тяжело опустился на скамью рядом с Борисом. Словно впервые увидел рядом седого, как лунь, мальчишку, посокрушался в душе, вот, мол, что делает проклятая война с нашими детьми, но углублять мысль не стал – сердце колотилось в груди, да и надо было выяснить до конца, почему сдает домна.

– Ишь ты, какой прыткий! – слабо улыбнулся генерал. – Ну, выкладывай свое мнение, только давай уговоримся: без лести и обходных маневров, режь правду-матку.

– Он скажет, – шепнул генералу Каримов, который тоже подсел к ним, – толковый малый, блокадник, я вам о нем докладывал, когда спасли домну.

– Могу и скажу правду! – Борис понял: шла козырная карта, шла прямо в масть. Надо объяснить причины их неуспеха, а потом содрать маску с Каримова.

– Прошу! Только без лирики! – генерал легонько отодвинул локтем Каримова, тяжело было дышать, а Галимзян буквально прижался к его левому боку. – Почему срывается эксперимент, знаешь?

– Догадываюсь.

– Давай, говори. Иногда маршалов спасали рядовые.

Бориса словно холодной водой окатили. Наваждение какое-то. Генерал спрашивает его о домне, а он слышит голос Каримова. Ребята затихли, Валька Курочкин дружески подмигнул Борису, выкладывай, брат, ты – человек маленький, с тебя спросу никакого, а мы на виду, с нас потом начальство шкуры спустит.

– Я – подручный горнового, товарищ начальник, – Борис сбросил оцепенение, заставил сосредоточиться на одном, на домне, – может, ошибаюсь в чем, однако, кажется понял, загвоздка известна. Много раз я мысленно спрашивал себя, почему греется броня домны? Почему наружная поливка не спасает? Меня недавно в пожарники определили, лью и лью воду на броню, без толку, кладка горит.

– Интересно, продолжай!

– Во всем цеховое начальство виновато! – прямо в лицо генералу выпалил Борис. – Ваш эксперимент им сбоку-припеку, лишняя забота.

– Факты? – сурово потребовал начальник комбината. – Или это твои эмоции, обидели, может быть? – Генерал жестом подозвал к себе помощника, тот выхватил красный блокнот и застыл в ожидании.

– Все, что я скажу, легко проверить. Посмотрите, кто приказал снять на время эксперимента большинство холодильников, это, мол, надобно для экономии воды. Кто ученых постоянно провожает с литейного двора, в кабинеты выгоняет? – жгучая досада овладела Борисом и еще безрассудная смелость, вкладывал всю скопившуюся за последние дни боль. Задохнулся от волнения, невольно скосил глаз на начальника цеха. Взгляд Рабина, откровенно негодующий, обжег Бориса, он не сулил ничего хорошего. На мгновение Борису стало жаль начальника цеха: Рабин днюет и ночует в своей конторке, спит на раскладушке в кабинете, тяжко болеет. Как-то сам признался ребятам: «За план с меня голову снимут, за эксперимент пожурят маленько и только». Однако обвинения были высказаны. И тут на смену Борису пришел Генка Шуров, Ахмет, Курочкин, казалось, все заговорили разом. Смелость подручного устыдила их.

– Рабин запрещает технологам вести плавки по-новому!

– Сколько раз докладывали: колеблется температура в ковше!

– Ученые дело предлагают, а старший мастер… Вон и сейчас глаза таращит.

– Погодите, ребята, – откровенно зловеще проговорил Каримов, его голос разом заставил всех примолкнуть, – это же не деловой разговор, а самая настоящая антисоветская агитация. Сколько в вас злобы! Зря вы кидаете камни в стену, они могут отлететь в ваши головы. Начальство, выходит, виновато, а вы – в сторонке? Сами и вредите, коль не выполняете приказа. Забыли: приказ начальника – закон для подчиненных.

И, странное дело: всемогущий начальник комбината, всесильный хозяин, не знающий ограничений генерал-губернатор, смолчал, не дал отповеди своему заместителю, тем самым показал, что разделяет его взгляды. Будто не слыша высказываний Каримова, глухо спросил бригадира:

– А ты, Курочкин, чего молчишь, будто воды в рот набрал? Защищай начальника или свою бригаду.

– Боюсь заняться, как сказал товарищ, антисоветской агитацией, – дерзко отпарировал бригадир, – хотя уверен: эксперимент можно довести до ума.

– Каким образом?

– Режим работы печи надо изменить.

– Ну, Эдисон! Ну, Уайт! Открыл Америку! – генерал снял папаху, пригладил пятерней космы нечесаных седых волос, пристально-изучающе оглядел Вальку Курочкина. – Может, ты даже знаешь, как изменить режим?

– Вот, посмотрите! – Валька словно ждал этой минуты, протянул начальнику комбината общую тетрадь, перетянутую резинкой. – Мы сообща кое-что прикинули, с учеными мужами посоветовались.

– На Сталинскую премию, поди, метите? – не удержался от ехидной реплики генерал, покачал на ладони тетрадь, будто взвешивая истинную ценность, настороженно глянул на Рабина: неужто начальник цеха ничего не знал о задумке ребят? А, может, и правда противился? Эта мысль сильно огорчила генерала. Рабин опустил глаза, укрываясь от взгляда начальника комбината. – Что ж, Генерал привстал. – Почитаем ваше сочинение.

Борис невольно отметил, как болезненно выглядит сегодня Хозяин, кавалер самых высших орденов страны, лауреат сталинских премий. В красном уголке было полутемно – лампочки давно покрылись густым слоем копоти, и в синеватом отсвете лицо генерала казалось желтым, восковым, как у покойника. Дышал тяжко, с хрипотцой. Каримов скользнул змеей мимо генерала, услужливо приоткрыл дверь, но приостановился, услышав сорвавшийся на дискант голос «седого».

– Товарищ начальник комбината! Разрешите доложить вам еще про одно крайне неприятное дело? – Борис шел ва-банк.

– Оно касается эксперимента? – чуточку задержался генерал. – Нет, хочу рассказать об одном вашем помощнике, – Борис глотнул воздуха, – у него, понимаете, два лица, человек этот – очень опасен.

– Прости, «седой», только это не по моей части, – генерал невольно поморщился. С удовольствием бы выслушал парня, сил больше не оставалось, кружилась голова. – Все кляузы и сплетни выслушивают в отделе кадров, а если дело поважнее, обращайся прямо в НКВД.

– И вы туда же, – разочарованно произнес Борис, – думал, по справедливости разберетесь. – Сердце глухо ухнуло. Все его надежды рухнули. Генерал не пожелал даже выслушать, теперь никто его не спасет. Тайна похищения Эльзы тоже не раскроется. Зато Каримов все прекрасно понял, от ненависти весь съежился. Он все сделает, чтобы избавиться от опасного свидетеля.

– Идемте, Владимир Николаевич! – Каримов буквально подталкивал начальника комбината к выходу, обернулся, обжег Бориса коротким рысьим взглядом. Генерал подвинулся, но в дверях, видимо, что-то остановило начальника.

– А ты, герой – блокадник, – через силу проговорил генерал, – приходи завтра в отдел кадров, прямо к товарищу Каримову, он тебя внимательно выслушает, а сегодня… занедужил я что-то, братцы-ленинградцы.

– Да, завтра, завтра! – как эхо повторил Каримов. – Я буду тебя ждать. Запомни, «седой», третий этаж, седьмая комната. Пропуск будет заказан.

«АМБА, СЕДОЙ, АМБА!»

На следующий день Борис в управление кадров не пошел. В ушах все еще звучали уклончивые слова Каримова: «Я буду тебя ждать». Хотел вообще уйти с работы, пробраться в прессовый цех и там осторожно расспросить женщин о том, что случилось в их бараке. На комбинате только и было разговоров о раскрытии немецкой вредительской группы. Слухи были один другого страшней: будто бы немки подсыпали песок в снаряды и бомбы, готовили взрыв цеха, убийство руководителей комбината и города. Хорошо, что в цехе «ежовые рукавицы» вовремя сумели обезвредить и уничтожить фашистских наймитов. «Уничтожить… уничтожить…» Это страшное слово засело в мозгу и не давало ни на секунду покоя, разболелась голова и, как было в самые тяжкие дни блокады, Бориса начало поташнивать.

Неожиданно в обеденный перерыв его отыскал на литейном дворе «Бура». Всегда насмешливый и уверенный в себе, сегодня «Бура» был каким-то дерганным. Интеллигентная внешность слетела с бывшего уголовника, как головка одуванчика под ветром. Борис его не сразу и узнал: «Бура» замаскировался под доходягу – глубоко нахлобучил на лоб заячью шапку с оторванным ухом, прихрамывал.

– Амба, «седой», амба! – без предисловий, срывающимся шепотом заговорил «Бура», опасливо косясь по сторонам. – Втянул ты нас в темное дельце. «Топорика» на той улочке насмерть кокнули! Хана! Доигрались! В крутую засаду угодили! «Топорик» сильным волком был, ноздрей беду чуял, ты не поверил.

– Не тараторь! – резко оборвал его Борис. – Говори толком. Чего дрожишь?

– Умирать неохота. На меня, шкурой чую, глаз положили граждане-начальнички. Утром приходил тайно в цех тот рыжий из ВОХРа, Платоныч, наводил справочки. Пришьют нас теперь каримовские холуи, как пить дать. Заварил кашу, тебе и расхлебывать, а я… учти, «выковырянный», ежели не выручишь, все на тебя свалю.

– Не трусь, «Бура»! – деланным бодрым тоном сказал Борис. Вспомнил рысий взгляд Каримова, но рассказывать невольному сотоварищу не стал. – Я своим ремесленникам обскажу ситуацию, они всюду верх держат, ВОХР, если потребуется, вверх дном перевернут, а тебя к нам в доменный зачислим. – Борис говорил ерунду и был противен сам себе, однако «Бура» вроде поверил.

Но после ухода бывшего уголовника Борис загрустил. Мерзкое ощущение липкого страха сковало сознание. Плохо помнил, как доработал смену. После гудка, возвестившего о конце рабочего дня, не дожидаясь «Буру», побежал к прессовому цеху; на сбор колонны ссыльных обычно уходило около часа, за это время можно было переброситься парой фраз с кем-нибудь из знакомых женщин, узнать, что слышно об Эльзе.

Думая о своем, Борис поднялся на дощатый перрон, куда обычно сходились перед посадкой на платформы немки, поднял голову и похолодел. Навстречу им, заложив руки в карманы шинелей, шли двое знакомых вохровцев – Платоныч и рыжий с двумя нашивками на рукаве. Не доходя метров тридцати, Платоныч выхватил револьвер:

– На ловца и зверь бежит. Подь-ка сюда, дружочек!

Борис замер, хотел бежать, ноги словно вросли в деревянный настил, хорошо хоть мысль работала четко, лихорадочно прикидывал, в какую сторону лучше рвануть: слева железнодорожные пути, по шпалам далеко не убежишь, справа – разбитая в кисель дорога, но, чтобы добраться до нее, нужно спрыгнуть с перрона да еще пробежать метров пятьдесят. Приостановились и вохровцы, ожидая ответных действий с его стороны.

– Что вам от меня нужно? – Борис старался говорить спокойно, но язык заплетался, как у пьяного, и сердце колотилось о ребра.

– Не волнуйся, проверка документов. Иди-ка сюда. Я ведь тебя признал, «седой», – зло прохрипел Платоныч и медленно направился к Борису, поигрывая в воздухе револьвером. – Шагнешь в сторону, ей-бо, стрельну!

И тут дал о себе знать благословенный ангел-хранитель Бориса Банатурского. За спиной у него послышался топот ног по дощатому перрону, женские голоса, окрики конвойных солдат. На площадку гуртом высыпали ссыльные. Платоныч оглянулся на них и… упустил мгновение, которое так необходимо было Борису. Он спрыгнул с перрона, слегка подвернул ногу, успел юркнуть за груду бракованных стальных болванок, задыхаясь, побежал к складу слябов, там были многие закутки, в которых ютились богодулы-доходяги. Вохровцы кинулись было следом, но уже весь настил заполонили немки, перегородив перрон. Ничего не подозревая, они с визгом отшатывались от вооруженных людей, однако женщин было так много, что Платонычу и его спутнику не удалось просочиться сквозь толпу. Старший вохровец, страшно матерясь, принялся расталкивать женщин, отпуская направо и налево пинки и подзатыльники. Сотоварищ Платоныча – рыжий, сопя, неторопливо двигался следом, не упуская случая, чтобы ущипнуть женщин за груди…

Ночью Борис увидел во сне Эльзу. Сон был настолько убедителен и реален, что, открыв глаза, он еще долго лежал в оцепенении, отчетливо слышал удаляющийся ее бархатистый голос, до последнего словечка помнил их странный обрывочный разговор. Эльза как-то внезапно появилась в их бараке, легко, как бывает только во сне, вспорхнула на верхние нары, прилегла рядом. Он, помнится, от неожиданности тихо вскрикнул, но девушка мягкой ладонью закрыла ему рот. Она все время старалась поворачиваться к нему в профиль, чтобы не показать своего лица. А Борису все же удалось рассмотреть ее: кровоподтеки под глазами, на шее – багровый шрам и синева, будто злые силы душили девушку.

«Господи! Да кто же тебя так?» – холодея от боли и ужаса, спросил Борис. «Каримов, – ответили ее губы, – большой сибирский начальник, плохой человек. Люцифер!». Эльза закрыла лицо руками. «Я убью Каримова! Этот зверь растерзал мою душу, уничтожил». – «Прости, Бориска, я боролась, сопротивлялась, как могла, но… Господь не услышал моих молитв. Он и тебя погубит, берегись! И прощай!» – Эльза потянулась к нему разбитыми синими губами, этот жест испугал Бориса, он осторожно отстранил девушку, но она вновь потянулась к нему. Борис вскрикнул и проснулся. Весь был в холодном поту. Борис приподнялся, плохо соображая, где находится, протер глаза. Синяя лампочка, как на вокзале, тускло светила под потолком, и ему почудилось: краешек одеяла чуточку примят, протянул руку и невольно вздрогнул: одеяло еще хранило тепло чужого тела.

В бараке все спали, похрапывая и постанывая, рыжий Генка Шуров привычно бормотал во сне. Борис повернулся на другой бок, но уснуть долго не мог. Неясные тревоги мучили его. К тому же совершенно осязаемо чувствовал близкую опасность, она исходила отовсюду, даже от дежурного, мирно клевавшего носом у входа в барак.

Утром, задолго до начала смены, Борис добрался до проходных комбината и поспешил к подъездным путям прессового цеха. Едва ступил на знакомый перрон, как услышал короткий гудок. Маневровая «кукушка», пыхтя и отфыркиваясь паром, медленно вытягивала вдоль деревянного настила открытые платформы со ссыльными женщинами, сидящими на скамейках по пять-шесть человек в ряд. Борис скользнул глазами по рядам закутанных в фуфайки и одеяла женщин и… не сразу поверил своим глазам. В конце третьей платформы, прямо на полу, в одиночестве, как отверженные, сидели Анна и Эльза.

– Эльза! – не своим голосом закричал Борис, не обращая внимания на конвоиров. Побежал вслед за платформой. – Ты жива, Эльза!

Однако ни Эльза, ни Анна даже голов не подняли, будто не слышали. Ему показалось, что девушка сделала было некое движение, но Анна обхватила ее за плечи, пригнула голову. Вдруг какая-то женщина из ссыльных приподнялась и крикнула:

– Беги! Беги!

Бориса словно толкнуло в грудь, он приостановился, оглянулся: «Куда и зачем ему бежать? Эльза жива, и это главное.» Однако, если его предупреждали об опасности, значит она существовала. Да, как и в прошлый раз, он попал в ловушку на том же самом месте. Платоныч и еще трое вохровцев будто специально подкарауливали его. Успел подумать о том, что, наверное, Эльзу нарочно вывезли сюда, чтобы выманить его, Бориса, из доменного. «Сейчас меня схватят, – горестно подумал Борис, – а если не даться им в руки? Пусть Эльза увидит, как он умрет, и пожалеет. Колеса платформы совсем близко. Собрать всю силу и…» Борис еще раз смерил глазами расстояние от него до вохровцев. И, словно в чудесном сне, когда все сбывается, увидел идущих по дороге своих ребят – Вальку, Ахмета, Генку и еще троих незнакомых парней.

– Огольцы! – что было силы крикнул Борис, подбежал к краю платформы, показал рукой в сторону вохровцев. – Эти за мной!

Его, слава Богу, услышали. Валька что-то сказал ребятам, они побежали к деревянному настилу. Борис, более не раздумывая, спрыгнул в образовавшийся полукруг между преследователями и ребятами. И в это мгновение запыхавшийся Платоныч выхватил револьвер:

– Всем стоять смирно! Не двигаться! Мы преследуем особо опасного преступника!

– Этого, что ли? – Ахмет, самый отчаянный из ребят, медленно пошел на Платоныча. – А чего это он, скажите на милость, напреступничал? Паровоз с боеприпасами уволок? Я знать желаю.

– Не дури, узкоглазый! – яростно выкрикнул Платоныч, и лицо его налилось кровью. – Всерьез толкую: политический он, покушался на жизнь государственного человека, – ствол револьвера закачался у самого лица Ахмета.

– А вы, пожалуйста, предъявите нам ордер на арест! – вежливый Генка Шуров присоединился к Ахмету, загораживая своим телом Бориса.

– Ишь, грамотей какой отыскался! – окончательно рассвирепел Платоныч. Лицо его побагровело. – Всех заарестую. Немедленно выдайте того, седого! Ждать не намерен, сами пойдете в тюрягу, как сообщники. – Платоныч, завидя подошедших парней, стал заметно нервничать.

– Если он – политический преступник, – продолжал бесстрастно-ровным голосом Генка, – то арестовывать «врага народа» должны сотрудники НКВД, а вы – охрана комбината. Я не ошибаюсь?

– Короче, посему вы получите фигу с маслом вместо седого! – нахально добавил Ахмет.

– Да как ты смеешь так разговаривать с охранниками, татарва несчастная? Я тебя в тар-тарары упеку! – Платоныч отступил на шаг, скомандовал своим спутникам. – Эй, ребята! Дайте-ка этим говнюкам жару! Я отвечаю.

Однако рыжий и его сотоварищи-охранники даже не пошевелились.

– Сидоренко!

– Ну, я! – рыжий с опаской подошел вплотную к старшему вохровцу. – Слушаю тебя.

– Уши что ли ватой заложило! Приказываю: арестовать всех бандюг! Кто окажет сопротивление, стреляю! Ну, считаю до трех. Раз!

– Слышь-ка, Платоныч, – рыжий наклонился к уху старшего вохровца, – невжель ни бачишь, хтось пред нами? То ж сиблаговцы! Они, считай, почище урков будуть. Плюнь ты на их бисовы души. Седого все едино ж изловимо, не то шушера и дежурку спалить, да и нас…

Платоныч грозно сверкнул глазами, хотел приструнить трусливого сотоварища, однако не успел. Ремесленники, окружив «седого», медленно, как ни в чем не бывало, двинулись к главной аллее, по которой уже плыла на смену людская густая река. Платоныч, конечно же, знал, с кем имеет дело, и в душе порадовался, что все так удачно получилось – сам не струсил и ушли они, благодаря случаю. Эти ленинградские ремесленники, и правда, почище сибирских уркаганов, выработали тактику поведения. Истощенные блокадой, не в силах оказывать сопротивление местным парням поодиночке, они по-волчьи объединялись в стаи и гуртом яростно защищались и нападали, дрались обычно с нечеловеческим отчаянием, никому не прощали обид. Однако, заметив, что один из ремесленников, тот самый, узкоглазый, приотстал, Платоныч машинально рванулся к нему, но парень смело остановил его окриком:

– Ты, я вижу, больно смелый, да? С ума спятил, шайтан! Детишек хочешь сиротами оставить, да? Или жизнь надоела, куда бежишь? Хошь, бесплатный совет дам: запишись добровольцем на фронт, там тебя живо закопают. Стой, не рыпайся!..