Текст книги "Заложницы вождя"

Автор книги: Анатолий Баюканский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

ТАКАЯ «ЛЕГКАЯ» СМЕРТЬ

Сибиряки не помнили прежде такой теплой весны, какая выдалась в апреле 1943 года. Почти весь месяц воздух, будто заколдованный, стоял недвижно. Заводские дымы не поднимались вверх, а стелились над самой землей, принося рабочим цехов комбината невыносимые страдания. В доменном горновые и газовщики осколками чугунных чушек разбили окна, чтобы у огня дышалось легче, однако сквозняков не получилось, воздух в рабочих помещениях едва струился. Зато у печей, у огненных леток жар обжигал глаза, небо, щеки, у ребят выгорали веки и ресницы, пот разъедал лица.

По приказу Вальки Курочкина было выделено два человека, которые таскали от колонки воду ведрами и окатывали с ног до головы горновых.

Борис сам не понимал, какие физические или нравственные силы продолжали удерживать его на ногах. Во время смены все плыло перед глазами, огонь казался не ослепительно белым, а оранжевым, иногда даже синим. Он, наверное, грохнулся бы без сознания, но Генка Шуров вовремя приметил его состояние, подменил у печи, а Борису посоветовал выйти на свежий воздух. Борис, шатаясь, вышел на литейный двор, над постройками которого стелилось синее марево, приостановился, заслышав возбужденные голоса. Подошел к коксовому завалу. Здесь двое незнакомых вохровцев обнаружили и изо всех сил пытались выкопать из угольной горы старого узбека. Тот хоть и был чуть жив, но все же пытался сопротивляться, из последних сил отпихивал дюжих охранников, по-бабьи тянул одно и то же:

– Улярге! Улярге! Курсак пропал! Яман – работа!

Что означает слово «улярге», Борис не знал, зато сразу вспомнил: «курсак» вроде бы означает по-ихнему «живот», «яман» – «нет». Вот все понятно и без перевода: голодный человек работать не может, просит оставить его в покое. Однако, когда узбека выволокли на свет божий, Борис невольно отпрянул – старик сгнил заживо, даже охранники, видавшие виды, зажали носы и попятились. Некогда богатый ватный халат узбека истлел, на желтом узком лице, лишенном растительности, явственно проступали знакомые Борису одутловатость и синюшность, желтоватый оттенок на крыльях носа, нагляделся в блокаде на умирающих от голодухи. Заставил себя не глядеть на узбека, пошел прочь, чувствуя стеснение в груди. «Жил себе человек на своей пустынной земле, выращивал хлопок или виноград, трудился в охотку, принося людям пользу, нет, взяли узбека за шиворот, втиснули в теплушку и приволокли сюда на смерть. Кому от этого польза?» – подумал Борис. Жаль было человека, но чем он мог помочь? Сам быстро «доходил». Зимой еще как-то держался, ребята поддерживали, а по весне резко усилилось головокружение, через каждую сотню метров невольно останавливался, пытаясь побороть сильную одышку. Видимо, молодому организму не хватало витаминов да и просто еды. Талоны на «гвардейские обеды» ребятам стали выдавать от случая к случаю.

Сегодня, как назло, с утра сосало в желудке. Утренний мучнистый супчик – «болтушка» не только не насытил, казалось, обострил чувство голода. Борис решил подняться в пирометрическую, разжиться сухариком у Вальки Курочкина. Возле горна остановился. Летку снова забрасывало шлаком, клубы дыма рвались под купол. Ахмет-горновой то и дело открывал рот, как рыба, выброшенная на берег, с размаху ударял стальной пикой в загустевшее отверстие летки. После пятого или шестого удара летку, наконец, прорвало, чугун, словно нехотя, потек узкой струей, но с каждым мгновением отверстие расширялось. И вот уже в ковш хлынула тугая струя ослепительно-желтого металла, в воздух взвились мириады «белых мух». Ахмет устало стянул с головы прожженную шапку, размазал пот по скуластому лицу и, заметив Бориса, приветливо помахал ему рукавицей. Однако ни сухарика, ни завалящей горбушки хлебца ни у Ахмета, ни у Вальки не оказалось. Опечаленный, побрел Борис по узкому пролету аварийного стального трапа, железные ступени вели его вверх, на колошник домны, на головокружительную высоту. Чем выше поднимался, тем труднее становилось дышать. Он и не представлял, что даже здоровяки-газоспасатели не выдерживали здесь больше получаса. Шел, мучительно тая одну страшную думу – закрыть глаза и… С такой высоты испугаться не успеешь.

На переходной площадке постоял немного, голова кружилась. Подержался за перильца. С высоты открывалась впечатляющая панорама. Внизу, будто игрушечные, плыли магнитные краны, сновали по пролетам автопогрузчики. Необычайно красиво выглядели сверху ковши с жидким кипящим чугуном, стоящие на платформах чугуновозов. Каждый ковш был как бы самостоятельным маленьким солнцем. На поверхности металла перекатывались ребрышки шлака, будто пена на молоке.

Вспомнился некстати Борису умирающий узбек, но почему-то ни горечи, ни сожаления в душе уже не осталось. Если хорошенько подумать, то какая это невидаль. Денно и нощно на комбинате и в бараках мрут люди от голода, от болезней, да и просто гибнут под прессами, у печей, от выхлопов металла. А кто ныне считает ссыльных, зеков, мобилизованных и расконвоированных, не говоря уж об эвакуированных, которые ежедневно «отдают концы» на оборонном комбинате? Особенно много людей гибнет по весне. Замедленные их движения не совпадают с ускоряющимся постоянно ритмом отработанной технологии. Достается «бабаям». Наивные люди, воспитанные на заповедях Корана, они поначалу просто не могли поверить в воровство, потом опомнились, принялись зашивать деньги в ватные халаты. Просыпаясь поутру, долго молились Аллаху, прося всемогущего объяснить, куда подевались их сбережения.

Видел Борис и такие грустные картины, когда один из узбеков умирал, земляки бросали работу, какой бы срочной она ни была, собирались у остывающего тела и долго молились, не обращая внимания на пинки и ругань вохровцев.

Вдруг что-то сильно подтолкнуло Бориса, отвлекло от печальных вселенских мыслей. Он перегнулся через перила и не поверил собственным глазам: по узкому проходу, в сторону аварийной лестницы бежала девушка, удивительно похожая на Эльзу. На бегу она странно размахивала руками, на изгибе железной галереи скинула фуфайку, осталась в знакомом ему сером, заношенном платьице.

«Эльза!» – враз пересохшими губами прошептал Борис. – Наверное, она ищет меня? Ей, плохо! Конечно, она от кого-то убегает, – заметались мысли Бориса. Сверху фигурка девушки казалась девчоночьей, крошечной. Мгновенно позабыв о своей страшной задумке, о головокружении, плохо соображая, Борис стал стремительно, насколько хватало сил, скатываться по ступенькам, до блеска отполированными тяжелыми ботинками газоспасателей, спотыкался, падал, ударялся коленями о железные ступени, не чувствуя боли. Он задыхался от слез и бессилия. На крохотном железном «пятачке» приостановился, чтобы перевести дух, глянул вниз еще раз и понял, почему бежала Эльза – ее, оказывается, преследовали два человека в форме ВОХРа, третьим был военный. Борис сразу признал в нем низкорослого, который обычно сопровождал колонну немецких ссыльных. И фамилию его вспомнил: «Кушак».

Вытолкнув из легких горячий воздух, Борис вновь устремился вниз, обдирая ладони о стальные перильца. Старался не упускать из вида Эльзу и ее преследователей. Конечно, охранникам не догнать легконогую девчонку, подгоняемую отчаянием, но… Эльза, бедная девочка, она не знала, что впереди был тупик. Правда, если вовремя свернуть влево, толкнуть узкую, обитую железными полосами дверь, то можно было попасть на главную аварийную лестницу, по ней спускаются прямо на литейный двор. Там – спасение! Там свои ребята, они не дадут девчонку в обиду. Борис готов был спрыгнуть с высоты прямо в лабиринт стальных трапов.

– Эль-за! – что было силы крикнул Борис, катаясь по перилам. – Ты слышишь меня, Эльза? Это я – Борис! Влево, влево держись! Там лестница! – горестное отчаяние охватило парня. Эльза не могла его услышать. А преследователи приближались к ней. Схватив на ходу обломок стальной пики для пробивания летки, Борис взмахнул ею в воздухе, намереваясь кинуть в преследователей. И вдруг Эльза оглянулась, будто почувствовала, что он где-то рядом.

Борис выскочил из бокового отвода лестницы в тот самый момент, когда девушка добежала до тупика и в смятении остановилась. Перед ней была глухая стена. Эльза еще раз обернулась, что-то крикнула вохровцам, закрыла лицо руками, загораживаясь от жара, что желтой стеной вставал от стоящего внизу ковша с жидким металлом, привезенного на разливку в изложницы. И вдруг легко перегнулась через стальные перильца, взмахнула чем-то призрачно-белым и пропала из глаз.

– Господи! Боже милостивый! – ахнул Борис, не смея думать о том, что произошло. Представил себе Эльзу, лежащую с переломанными ногами, но когда перегнулся через перильца, зажмурился, и ужас охватил парня. Он все понял. Опустился на горячие ступени, обхватил голову руками. Слезы у блокадников были давным-давно выплаканы, а тут… горючие, прожигающие кожу слезы потекли по щекам. Собрав последние силы, тяжело опираясь на пику, как ходят старики, помогая себе клюкой, он побрел, пошатываясь, как пьяный, к тому месту, возле которого сгрудились не на шутку перепуганные вохровцы. Они нехотя расступились, пропуская Бориса. Он, не обращая внимания на сильный жар, глянул вниз: на удивительно ровной поверхности жидкого металла еле заметно перекатывались черные ребрышки шлака. Тысячеградусная плазма бесследно растворила то, что всего несколько мгновений назад было человеком – волновалось, отчаивалось, страдало и любило.

– Товарищи из вооруженной охраны, – злорадно и даже радостно закричал капитан Кушак, – разве забыли последнюю ориентировку? Глядите, это же – «седой»! Тот самый. Явился – не запылился. Хватайте его! – Будто бы и не было на его глазах ужасной смерти.

Борису даже тяжко было обернуться, он вяло поднял левую руку, будто пытаясь защититься и…, получив удар по голове, стал проваливаться в вязкую пустоту…

«ВРАГ НАРОДА»

Пришел в себя Борис Банатурский на четвертые сутки. С невероятным трудом повернул голову, прищурив глаз, огляделся. Окна с белыми занавесями, на беленом потолке приютился солнечный зайчик. Все вокруг было белым– бело: стены, простыни, тумбочка и даже стол. И всюду солнце. Оно вдруг стало о чем-то страшном напоминать Борису, и он застонал. Напряг память, чувствуя, как застучала в висках кровь, и заставил себя ни о чем больше не думать. За последние два года он пролежал в госпиталях, больницах и в медпунктах более восьми месяцев, умирал и вновь оживал, невольно научился управлять своим состоянием. И сейчас, отрешась от воспоминаний, заставил размышлять о всяких пустяках. Не занял ли кто-нибудь его койку в бараке ремесленного училища? Не разбилась ли его фарфоровая кружка, оставленная на тумбочке в общежитии? Однако мысли вновь и вновь требовательно возвращались к тому, что случилось в последние дни. Итак, он, к сожалению, снова выжил, но что это за жизнь на больничной койке, это больше походит на существование. А Эльза? Она, как ни трудно поверить, умерла, погибла в муках. Не нужно, нельзя об этом думать. Боль вновь пронзила тело, да так, что заныли зубы. Борис невольно застонал, ибо знал: Стон облегчает на время боль. Но его услышали. В комнате появилась суровая женщина в безукоризненно чистом халате, однако вместо привычного участия сестры милосердия он вдруг услышал откровенно злой вопрос-упрек:

– Очухался, наконец, вражина?

Борис закрыл глаза, боясь поверить услышанному. Не попал ли он за свои грехи в царствие самого Люцифера? Слишком нереальным получился переход от появления зловредной медсестры до первой ее фразы. Даже, бывало, в блокадном Ленинграде едва живые медицинские сестрички так к больным никогда не обращались.

Очень хотелось пить, губы растрескались, першило в горле. Борис, преодолевая внутреннее сопротивление, хотел было попросить у суровой мегеры в белом халате глоток воды, однако служительницы в палате уже не оказалось. Наверное, ему просто почудилось: воспаленный мозг представил ангела вместо дьявола.

Лучик солнца, между тем, медленно скатился с потолка, плавно сполз на занавеску окна, а вскоре он уже играл бликами на противоположной стене. Борис снова впал в тяжкое забытье. Открыл веки, когда в палате вдруг вспыхнул яркий свет, хлопнула входная дверь. Борис стал всматриваться в силуэты людей, что появились в палате. Ближе всех к нему стояла медсестра с каменным, словно выбитым из серой скалы, лицом. Рядом с ней – мужчина в роговых очках, полноватый и хмурый, третьим был военный с двумя звездочками на погонах. Халат у военного был перекинут через правую руку. Все трое немного постояли возле его кровати, очкастый шепнул что-то медсестре, та в ответ кивнула головой, открыла стеклянный шкафчик в углу палаты, достала из блестящей металлической коробки шприц, откинула одеяло и, не церемонясь, ловко вогнала иглу в руку Бориса. Затем насыпала в чайную ложечку горку лекарства, похожего на красный перец, подала Борису, так и не согнав с лица презрительного выражения.

– Пей! – ложка ударила по зубам, часть порошка просыпалась на одеяло. – Не дури, тебе говорят, пей!

Борис отрицательно покачал головой, и это движение принесло резкую боль. И без порошков его сильно мутило, а тут еще яркий свет бил в глаза, туманил сознание.

– Подождите, пожалуйста, товарищ старшина, – очкастый легонько отстранил медсестру-старшину, поправив очки, склонился над больным.

– Банатурский, это – красный стрептоцид, очень хорошее средство, снимает воспалительные процессы, поддерживает силы, пей, тебе станет легче. – Очкастый присел на краешек кровати. – Почему не хочешь лечиться?

– Свет! Мне больно глазам, – слабо попросил Борис, – выключите лампу.

– Потерпи, дружок, – неожиданно вмешался в разговор военный, придвинул табуретку, тоже сел рядышком, – будет день, будет пища. И свет притушим, и в футбол поиграем, все у нас с тобой впереди. А пока… надо поговорить по душам. Согласен? – он широко улыбнулся, обнажив ряд безупречно белых зубов. И эти, словно вылепленные из фарфора зубы заворожили и ослепили Бориса. Он подумал о том, что вряд ли во всем блокадном Ленинграде хоть у одного человека сохранились столь превосходные зубы. И еще он заметил, что хоть военный и улыбался, глаза его, настороженно-колючие, были очень похожими на откровенно-враждебные глаза медсестры. Военный легонько отстранил врача, прочно завладел вниманием Бориса. – Итак, Банатурский, мы уже вполне нормально себя чувствуем. Форменный порядок. Если есть у тебя вопросы, пожалуйста, спрашивай, с удовольствием отвечу.

– Где я?

– Охотно поясню: в больнице НКВД. Это тебя, конечно, не устраивает, – обернулся к врачу и сестре. – Все свободны, товарищи! Итак, для начала я дам совет: бежать отсюда, гражданин Банатурский, невозможно, не пытайся. В конце коридора – часовой, во дворе – сторожевые собаки, разорвут в клочья, а у нас здоровьице – аховское.

– Я в НКВД? – Борису захотелось зарыться лицом в подушку, не видеть этого переменчивого военного, осмыслить слова о побеге. Беды повалили, как лавины с гор. Настала пора горя, хотя, пора радости где-то затерялась. Что может быть хуже, чем попасть в «ежовые рукавицы»? Любой человек, малыш или старик, невольно пугается при одном упоминании этой организации. Не каждый мог расшифровать, что такое НКВД, но все знали другое – если ты упомянут в связи с этой страшной организацией, жить тебе на воле осталось недолго. – Скажите, каким способом я сюда попал? – нашел силы спросить у военного.

– Подробный рассказ об этом у нас впереди, а пока… – военный вновь дружески улыбнулся, даже, кажется, подмигнул Борису – Давай договоримся: не станем морочить друг другу головы. Откровенность пойдет на пользу обоим, тебе, пожалуй, больше, чем мне.

– Эльза! – невольно вырвалось у Бориса. Собственными глазами он видел жуткую гибель любимой девушки, но в глубине души продолжал верить, что ошибся, что ему просто привиделся сон, хотел услышать, что скажет человек, который явно не будет благоволить к нему, тем более, обманывать.

– Понимаю тебя, Борис, как мужчина мужчину, – охотно подхватил военный, – представляю, как тебе нравилась смазливенькая немочка. Или я ошибаюсь?

– Это правда, – Бориса охватила тихая радость, – только она не просто смазливенькая, но… – не знал, как дальше развивать мысль, хотел сказать военному о том, что дело вовсе не в том, что Эльза – немка, здесь было нечто большее, не признающее национальности.

– Что ж, ты, видать, парень хваткий, хоть и явно не вятский, – с веселым добродушием продолжал военный, – двойная удача: красивая девчонка и… отличная крыша для агентурной работы. Понимаю, тебя особенно печалит, что прервалась связь с центром. Я не ошибаюсь?

– Я плохо понимаю, о чем вы говорите, – у Бориса снова потяжелела голова, видимо, действие укола, который привел его в чувство, заканчивалось, – вы-то кто?

– Извини, забыл представиться. Мурашко. Зовут Николай Васильевич. Для тебя, Борис Банатурский, если это настоящее имя, я – следователь внутренней тюрьмы НКВД. А ты…, надеюсь, знаешь, в нашей стране невиновных не сажают в тюрьмы, зато врагам народа пощады не дают и давать не будут. – Мурашко сделал паузу, пытливо оглядел бледное лицо парня, как отреагирует на его жесткие слова. Затем положил на колени портфель, щелкнув замком, выложил перед собой коробочку довоенных леденцов с разрисованной крышкой, на которой алела ветка вишен, бросил в рот леденцы. – Курить, понимаешь, врачи запретили, вот – сосу конфетки, чтобы отвлечься. Хочешь?

– Благодарю.

– У нас с тобой мало времени. Надо быстрей закончить предварительное следствие и… основательно подлечиться перед судом. Здесь хоть и решетки на окнах, зато кормежка хорошая, – следователь говорил ровным тоном, будто дело шло о какой-то мелочи.

– Меня будут судить? – Борис приподнялся на локте – За какие преступления? – Беленый потолок стал быстро чернеть, глаза самопроизвольно закрылись. Борис снова опустился на подушку.

– Нет смысла опережать события, – философски-спокойно пояснил следователь. – В обвинительном заключении все будет разложено по полочкам. Поверь, мне от души хочется по-человечески помочь блокаднику, так глупо попавшему в западню врага, но… – следователь наклонился к лицу Бориса, заслонив собой яркий свет. – Отвечай честно. Когда тебя завербовали? В какой обстановке? Как выглядели вербовщики? Что обещали? Отпираться – не советую, мы все про тебя знаем. И помни, что чистосердечное признание облегчает меру наказания.

– Вы, пожалуйста, не выпрямляйтесь.

– Не понял?

– Хорошо заслоняете свет. При свете я ничего не могу соображать. Теперь спрашивайте.

– Так удобно? Ну, и порядок. Хочешь леденец? Нет. Твоя воля. Что ж, для начала объясни, герой, каким образом ты попал на секретный комбинат?

– Я учился в ремесленном, в Ленинграде, а потом…

– Это я уже знаю. Однако и тут у следствия есть серьезные сомнения. Ваше сороковое училище эвакуировалось из Ленинграда в декабре 1941 года. Во время переправы через Ладожское озеро учащийся Борис Банатурский внезапно исчез, по заявлению очевидцев, он погиб под обстрелом. И вдруг, спустя год, появляется в Щекино некто, сильно похожий на бывшего Банатурского, правда, седой. Объясняет недоуменным дружкам, будто поседел во время ладожской трагедии. Вроде бы все правдоподобно, но… немецкая разведка не предусмотрела еще один момент. Продолжать?

– Ребята, которые меня знали по Ленинграду, – криво усмехнулся Банатурский, – тоже оказались подкуплены немецкой разведкой? Или вы шутите.

– Шутки тут неуместны! – резко прервал следователь Мурашко, и лицо его стало откровенно враждебным. – Шутки начнутся на дальней Колыме, на золотых приисках. – Некоторое время Мурашко сидел на стуле прямой и суровый. Потом вновь напустил на себя доброжелательное выражение. – Будешь раскалываться? Нас не проведешь. Грубо говоря, если станешь запираться, скрывать фамилии сообщников, вполне можешь схлопотать девять граммов свинца в лобешник. Ладно, оставим приговор для трибунала. Знаешь, что такое «тройка»? Итак, повторяю: чем можешь объяснить, что твое появление на комбинате странным образом совпало с прибытием в Сибирь крупной группы врагов народа из Поволжья?

Банатурский неопределенно пожал плечами. Совсем недавно в его жизни был стержень, смысл, а теперь… Он в полной растерянности смотрел на лицо следователя с крупной родинкой под правой скулой и не знал, что ответить.

– Всего через неделю ты встретился со своим связным.

– А как его звали? – машинально, думая о другом, спросил Борис.

– А ну-ка, кончай придуриваться! – впервые злобно ощерился Мурашко. – Разве тебе не знакома Эльза Эренрайх, которая, пряча концы в воду, покончила жизнь самоубийством, чтобы спасти всю цепь, всю организацию. Молчишь? Ладно, я тебе кое-что открою: ваша вредительская организация полностью изобличена. Почти все арестованные немки сознались в совершенном преступлении против советского народа. Одна только Ряшке, очевидный главарь и особо доверенный агент врага, успела отравиться, а остальные, – криво усмехнулся, – отправились к своим праотцам с нашей помощью.

– Так вот оно что! – наконец-то догадался Борис. – Вы раскрыли вражескую организацию? Смешно слушать. Я не знаю, чего вы там насочиняли, но одно мне хорошо известно: вы затравили девчонку, вовсе невиновную. И еще я знаю, в чем она была виновата. Прячете негодяя Каримова, да? – Борис провалился в черную пропасть, последними судорожными усилиями воли пытался удержаться на грани небытия хоть какое-то мгновение, чтобы успеть высказать все, жизнь окончательно потеряла всякую цену. – Пошли вы все к черту! Делайте со мной, что хотите! Но… придет время и вы… – Последним тусклым видением его стало желтое, но совсем не яркое солнце в ковше чугуновоза, он облегченно закрыл глаза.

– Симулируешь! – усмехнулся Мурашко. – Научили тебя хорошо, как это делать. Ладно, подождем. А чтобы тебе лучше дышалось, проснешься утром в мертвецкой. Там есть один жмурик, утром окачурился, составишь ему компанию – живой с мертвым, хорошая комбинация. – Мурашко встал, крикнул сестру. – Старшина! – Суровая медсестра словно ждала вызова, тотчас появилась в дверях. – Вызовите санитаров, пусть откатят этого… в «нулевку», на ночь, там свежо, мозги проветрит, а завтра…

– Мне все ясно, товарищ лейтенант!..

В мертвецкой, как ее еще здесь называли, в «нулевке», пожалуй, было похуже, чем в белой зарешеченной палате. Рядом, на полированном столе, покрытый простыней, лежал мертвый человек. Под потолком тускло светила крохотная синеватого цвета лампочка. Поначалу Борис не чувствовал холода, сознание возвращалось очень медленно, но часа через два его начал бить колотун. То ли случайно, то ли умышленно ему забыли положить одеяло, и парень дрожал под простыней. Страха перед смертью не было, только горечь и обида заполнили все существо. Чтобы отвлечься от страшной действительности, он стал вспоминать, как во время ленинградской блокады, в военно-морском госпитале, его тоже поначалу поместили в мертвецкую, правда, тогда он был без сознания. На следующее утро санитары пришли с носилками. Посидели среди трупов, покурили, посплетничали, ругая начальство, он все слышал. А потом вскочили, услышав его тихий голос…

Рано утром Бориса Банатурского на руках перенесли в палату, бросили одного в комнате, окна которой были зарешечены стальными прутьями. Оглядевшись, Борис забился в рыданиях и долго ничего не мог с собой поделать. Чувствовал себя ничтожно маленьким и убогим, которого любой из власть имущих да и просто недовольных может раздавить и пойти дальше, не оглядываясь. Немальчишеские мысли одолели его. «Как мы живем? Что за страна, где ничего не стоит самого честного человека обратить в виновного? Недаром слышал поговорку: «Был бы человек, а статья для него найдется». Не заметил, как прошел озноб, и Борис забылся.

Проснулся от посторонних шагов. Открыл глаза и увидел лицо, показавшееся знакомым. Не сразу признал следователя Мурашко. На нем был цивильный черный костюм, под пиджаком – белая косоворотка. Сам следователь, начищенный, упитанный, казалось, распространял вокруг себя теплые волны участия. Наклонясь над Борисом, подмигнул ему и легонько потеребил за плечо:

– Ну, ну, блокадник! Чего мокреть разводишь, подушки нынче дороги. Любишь кататься – люби и саночки возить. Любил вредить… Молчу, молчу. – Мурашко устроился на краешке кровати, поерзал, пересел на табурет, спиной к пустующей второй койке. Лицо следователя постепенно стало меняться, исчезли сочувственные токи, затвердело лицо.

– Ну-с, гражданин Банатурский, продолжим допрос. – Заметив, как судорога передернула лицо Бориса, поправился. – Продолжим наши душеспасительные беседы. Хочешь закурить? – Протянул Борису пачку «Герцеговины флор». – Здесь, правда, дымить не позволено, но мы тишком, в форточку. Не желаешь? Да если бы ты знал, что такие папиросы любит курить сам товарищ Сталин. Все равно не желаешь? Вольному воля.

– Вы сразу к делу приступайте, – ехидно посоветовал Борис, – попугайте, избейте до полусмерти, в мертвецкую. – Он чувствовал, что опять срывается, но ничего не мог с собой поделать. – Ну, начинайте! Леденец предложите. – Борис ночью окончательно решил свести счеты с жизнью, она, который раз, потеряла всякий смысл. Правда, еще не знал, каким образом сделает это. Скорей всего, ударит конвоира табуретом по голове, захватит оружие и… Приняв решение, почувствовал, как прошел страх перед НКВД, перед тюрьмой.

– Мертвецкой больше не будет! – Мурашко будто не расслышал обидных слов. – И бить тебя никто не собирается. Знаешь, почему?

– Кулаки отмахали?

– Нет, кулаки у нас – пудовые, но и они боле не нужны. – Мурашко весь вновь заискрился сочувствием. – У тебя, седой, заступники высокие объявились, счастливчик. Кто бы мог подумать. Что молчишь? Неужто не хочешь знать, кого я имею в виду?

– Мне один черт! – отмахнулся Банатурский. – Делайте со мной, что хотите, только быстрей. Нашли себе под силу. – Борис демонстративно закрылся одеялом, но Мурашко мягко, но настойчиво стянул одеяло. – Умереть хочу, всех вас ненавижу!

– Все умрем! – философски изрек Мурашко. – К заступникам мы еще вернемся, а пока… время поджимает. Начальство торопит, пора закрывать дело, врагов на фронте и в тылу – уйма, не известно, где больше. Немецкая агентура здорово поработала. Для нее война – пир во время чумы.

– Я устал. Спрашивайте по существу, – набычился Банатурский, – мне надоели ваши сказки про братьев Гримм, тоже, между прочим, немцы.

– Ишь, какой начитанный. Не желаешь отвечать, поможем, но когда прижмем, на снисхождение не надейся. Итак, подведем черту под твоей антисоветской деятельностью. Через ссыльную Эльзу Эренрайх ты поддерживал связь с Анной Пффаф – резидентом немецкой разведки в Сибири, она входила в ведомство адмирала Канариса. Так?

– А кто этот кана… кана…каналиус?

– Не притворяйся! Ты – молодой и глупый, прежде чем продолжить допрос, я прочту тебе выдержку из газеты. – Мурашко расправил на колене газету «Красная звезда», начал читать: «Комендант Яновского лагеря, оберштурмфюрер Вильгауз, ради спорта и удовольствия жены и дочери, систематически стрелял из автомата с балкона канцелярии лагеря в заключенных, работавших в мастерских, потом передавал автомат жене, и она тоже стреляла. Иногда, чтобы доставить удовольствие девятилетней дочери, Вильгауз заставлял подбрасывать в воздух детей и стрелял в них. Дочь аплодировала и кричала: «Папа, еще, еще!» И он стрелял».

– Хватит! – Рыдания подступили к горлу Банатурского. – Зачем вы мне это читаете? Я сам видел смерть, а вы… в тылу отсиживались. Толком-то объяснить не можете. Только и знаете, что называть немецкие фамилии. Сами-то хоть воевали на фронте?

– В тылу, Банатурский, врагов не меньше, чем на фронте, – многозначительно отпарировал самодовольный Мурашко, – но… ближе к делу. Я постараюсь кратко обрисовать твою преступную деятельность, слушай внимательно и тогда поймешь, что полностью изобличен. Анна Пффаф, по заданию своих немецких шефов, добровольно примкнула к ссыльным, чтобы проникнуть на один из важнейших советских стратегических и оборонных объектов. Для чего? Для сбора сведений о поставках фронту оружия и боеприпасов. Мало того, она даже сумела проникнуть, войдя в доверие к одному из руководителей комбината, в святая святых секретного комбината.

– К Каримову, что ли?

– Это – псевдоним, и зря ты думаешь, что располагаешь сведениями, которыми можешь опорочить руководителя. Ну, дотумкал? Мурашко постучал указательным пальцем по виску Бориса. – Все сходится?

– Нет, – криво усмехнулся Борис, – как же могли навредить немки, если они на работе, в бараках, под конвоем вохровцев? Как же Анна сумела попасть в дом Каримова? Из цеха-то просто так не выйдешь, а с комбината…

– Эх, молодо-зелено, не знаешь ты еще всех уловок вражьей агентуры, да она в любую щель пролезет. Что же касается Анны Пффаф, то… Ладно, на суде обо всем узнаешь.

Борис больше не сомневался в том, что Мурашко говорит сущую ерунду. Какие шпионы из Эльзы и Анны? Да и он вроде как вражеский лазутчик со своими связными и центром. Все это было бы забавно в иное время, но сейчас… Не иначе, как большой сибирский начальник, как называла Эльза Каримова, пытается свалить всю вину на них.

– Будешь отрицать свое участие в саботажно-вредительской группе, – напористо продолжал допытываться Мурашко, – только усугубишь вину. Следствие располагает полными данными о причастности к немецкой группе тебя, Борис Банатурский, а также одного замаскировавшегося еврея, который здесь, в Сибири, сумел сменить фамилию с Генриха Шура на Геннадия Шурова. Вы, в свою очередь, привлекли к работе деклассированных элементов из уголовников, носящих воровские клички «Бура» и «Топорик».

– Вы, оказывается, и про «Буру» знаете! – простодушно изрек Борис, чем крайне обрадовал следователя, у Мурашко от радости аж затряслись губы. – Это я, дурак набитый, втянул ребят в плохую историю. «Буру» надо выпустить, он – чистый.

– Следствие разберется! – Мурашко, не поднимая глаз, что-то быстро писал в общую тетрадь.

– И как же мы вредили? – пытался шутить Борис, хотя на душе было муторно. Надо было отдать должное следователям – все подшили к делу, каждый их промах. И раскопали про Генриха. Ведь все ребята знали, что он сменил имя, но…

– Здесь вопросы задаю я! – самодовольно отрубил Мурашко. Он отложил тетрадь в сторону, склонился к Борису. Ладно, коль у нас пошел доверительный разговор и дабы окончательно сбить с тебя спесь, отвечу и на этот каверзный вопрос: недавний взрыв на вспомогательном производстве – ваших рук дело? Молчишь? Анна Пффаф уже чистосердечно призналась в этом. Сейчас завершается расследование еще одного ЧП о крушении состава с боеприпасами. Налицо еще одна ваша акция, которая, к счастью, сорвалась.