Текст книги "Заложницы вождя"

Автор книги: Анатолий Баюканский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Пауза в разговоре с Эльзой становилась все напряженней и тягостней. Он, словно кот, держал в ладонях ее тонкие пальцы, упрятав коготки. Девушка с замиранием ждала ответа, смотрела на парня широко распахнутыми глазами, будто от его откровения зависела вся ее последующая жизнь. А Борис, чтобы не показать представителю враждебной нации свою политическую отсталость, попытался уйти от прямого ответа:

– Вконец я во всем разуверился. Бог-то, конечно, есть, только почему он допускает войны. – Пытаясь быстрей закончить разговор, вынуждающий говорить полуправду, Борис «переменил пластинку». – Ты сказала, что сирота, а что стало с отцом, с матерью?

– Ничего я о них не знаю, – уклонилась от прямого ответа Эльза, и он по-своему понял ее уклончивость: верно, отец воюет против наших, за фашистов. – Одному поверь: хорошие, добрые были люди Эренрайхи.

Жар бросился в лицо Бориса, ему захотелось отвернуться, уйти, куда глаза глядят. Словно прозрение накатило, будто глянул в волшебное зеркало, увидел себя рядом с немкой: «С какой стати я миндальничаю с фрицевым отродьем? Сказать ей пару крепких слов, чтоб земля под ногами загорелась. Его мать, в сорок лет, осталась в промерзлой квартире мертвой, непогребенной, дядя Семен – трубач фабричного духового оркестра, мастер по наладке швейных машин, остался сидеть в качалке парализованным, видя перед собой на кровати мертвую жену и годовалую дочь. Мои земляки – ленинградцы – изможденные, полуживые, из последних сил обороняют город от озверелых фашистов, а он, трижды умиравший и трижды воскресший, оказался жалким отступником, предателем, мило беседует с немкой да еще интересуется ее негодяем-отцом. Как он мог забыть о времени, о войне. Не мы, а они фашисты, ворвались в нашу страну с оружием, с газовыми камерами, с концлагерями, пришли убивать нас, завоевывать для своих белокурых бестий жизненное пространство. Это ее сородичи сделали из него, семнадцатилетнего здорового парня, инвалида.

Эльза нутром чувствовала, какие бури бушуют в душе Бориса, смиренно ждала его всепроясняющих слов. Он же по-своему истолковал ее дружелюбность, абсолютно не ведая, какими свирепыми когтями сомнение впилось в его израненную душу.

– Пожалуйста, не думай ничего плохого, клянусь тебе, – искренне прошептала Эльза, – все наши беды, твои и мои, из-за Гитлера. Отца забрало в самом начале войны энкеведе, потом приехали нас выселять, будто бы мы помогали фашистам, сброшенным в Поволжье на парашютах, а ничего не знали о парашютистах, честное комсомольское. Отец был тихим, задумчивым, и вдруг… враг народа, немецкий шпион.

– А шпионы вообще тихони на вид! – не удержался от ехидной реплики. – В больших начальниках, наверное, ходил твой папочка?

Помнил по довоенному Ленинграду: забирали в НКВД, в основном, крупных начальников, носящих нерусские фамилии. Бывало, они, огольцы, за которыми не было достаточного отцовского догляда, тайно собирались по ночам на чердак своего пятиэтажного дома на Невском проспекте, в знаменитом на весь город доме, где располагался фирменный магазин «Фрукты». С чердака огольцы смотрели захватывающее и к тому же бесплатное кино, которое демонстрировало НКВД буквально каждую ночь. Начиная с часу, во двор въезжал черный «воронок» – крытая карета, за ней прикатывала черная «эмка». Из машин выходили люди в гражданской одежде, и вскоре из квартир выволакивали «врагов народа». Он, как и все мальчишки, искренне верил, что именно в их доме № 59 находится штаб диверсантов и террористов, скорее с радостью, чем с сожаленьем провожали «врагов» глазами. Но однажды, темной летней ночью, чекисты буквально выволокли из четырнадцатой квартиры профессора Либова – старикашку лет восьмидесяти, который без посторонней помощи давно не покидал своей квартиры, он даже не имел телефона, и Борису стало не совсем ясно, как же мог профессор вредить любимой стране? Борис про себя чертыхнулся: «Ошибочка вышла. За Либова могу головой поручиться». Бедняга профессор сам идти не мог, «ежовые рукавицы» буквально тащили Либова волоком, ноги старика волочились, бились носками по каменным ступеням. И тогда он впервые засомневался в правоте НКВД, хотя и знал, что сомневаться советским людям не пристало. За всех думал и за всех сомневался великий вождь народов мира. И сейчас, в который раз, Борис попытался ожесточить себя: «Как я могу выбирать, сравнивать несравнимое».

– Отец любил конюшни строить, – Борис пропустил начало ее рассказа, – завистники оговорили его. Эльза попыталась заглянуть в глаза Бориса. – Будто батя в колхозе трудился, а его в шпионы зачислили, какие сведения можно передавать из конюшни?

– Не веришь и не очень хотелось! – Эльза решительно встала, постучала озябшими ногами. Сунула в его ладонь свою ледышку. – Прощай, седой! – Одернула куцее пальтишко, повернулась, но Борис придержал ее руку.

– Хватит исповедоваться! Видишь, сколько картошки набрал, аж девять кругляшей. Пища на большой палец с присыпкой. Айда к нам, в доменный. Согреемся, картошки с хрустящей корочкой напечем. – И глуповато пошутил: «За опоздание тебя не посадят, ссыльных под указ не подводят. Скажешь, обедала, очередь к раздаче была. Ну, как, идешь?»

Эльза отрицательно покачала головой. Девушка не восприняла предложение Бориса всерьез. Она затравленно оглядывалась вокруг, упоминание об опоздании вызвало в памяти вчерашнюю головомойку. Чуточку отогрело сердце сознание того, что этот парень, один из немногих, хоть и хорохорится, но втайне сочувствует ей, сопереживает. Однако просветление длилось короткое мгновение. Эльза вспомнила: третьего дня в бараке повесилась одна из ссыльных, оставила приколотую на груди записку, мол, во всех ее бедах виновата Эльза Эренрайх, которая донесла начальству о ее антисоветских разговорах. Эльза вновь всхлипнула. «Разве я Иуда?» – безо всякой связи с предыдущим разговором спросила Бориса.

– Брось хныкать! – строго наказал Борис. – Какая же ты иуда, когда духу-то у тебя с облачко. – Борис тоже внутренне мучился угрызениями совести – пора было возвращаться на смену.

– Проклятые талоны! – глухо простонала Эльза. – Женщины на меня злобятся, подозревают в худых делах.

– За что? – Борис спросил машинально, у него было такое состояние, что разговаривает с немецкой девчонкой кто-то другой, а он лишь стоит в стороне и удивляется их глупой наивности. Ему казалось, что сегодня обнаружились два разных человека, сидящие внутри него. Один вполне взрослый, умудренный опытом, не по возрасту все понимающий, дающий толковые советы, другой, наоборот, ощущал полнейшую беспомощность и никчемность, шелухой необязательных слов пытался прикрыть собственные сомнения.

– Какие из крестьян шпионы? – повторил Борис, скривил губы. Не мог представить себе, что немцы могут доить коров, так в детстве его поразило то, что учителя в школе, как и все обыкновенные смертные, ходят в туалет. – Где же вы жили?

– В колхозе имени композитора Вагнера, в дальней глубинке, – с удовольствием объяснила Эльза, ей больше не хотелось оправдываться, чувствовать собственную незначительность, – однажды отец привез из города Энгельса пирожное «Эклер», до сих пор название помню, только тогда поняла, что за околицей колхоза есть другой мир большой и малопонятный. – Так, разговаривая и, поодиночке дрожа душой, желая разбежаться и однако продолжая идти вместе, Эльза и Борис очутились в складе руды, здесь тоже было холодно, но не ощущалось ветра.

– Вы жили на Волге, в России, так?

– Конечно. Ох, какой ты глупенький! – всплеснула руками Эльза. – Наконец-то догадался.

– А Германия? Эта ссылка? Ты мне голову совсем задурила. – Борис, к своему стыду, только-только догадался, какие это немецкие ссыльные, и у него гора свалилась с плеч. – И вы с теми немцами не виделись?

– Виделись. Года за два до начала войны Советский Союз и Германия, я слышала, заключили какое-то важное соглашение и тогда к нам, в Поволжье, стали часто приезжать немцы оттуда, из фатерлянда, всякие дальние родичи, однофамильцы и просто любопытные богатеи. Товаров в магазинах стало столько, что глаза разбегались, потом все пропало. Сначала товары, потом … – Эльза не договорила, вскинула свои золотисто-голубые одурманивающие глаза и замолкла. И повинуясь непонятному, но властному порыву, взяла Бориса за руку. И он, инвалид, доселе безразличный к радостям жизни, примирившись со своей жалкой участью убогого, вздрогнул, кровь прилила к лицу и закружилась голова, но совсем не так, как прежде кружилась от недоедания, от гнилого воздуха. А Эльза, будто сказочная фея, которой известны секреты обольщения, продолжала опутывать Бориса своими чарами, которых он боялся и ждал одновременно, она протянула руку к его заношенной кроличьей шапке, сняла ее и осторожно погладила Бориса по ожившим на мгновенье седым волосам, опустила руку ниже и невесомо провела по давно немытому лицу, будто снимая черную маску и высвобождая первородное, чистое обличье, видимое ей одной.

– Можно, я буду звать тебя Элей? – Столь счастливая мысль пришла к Борису неожиданно, будто ангел-хранитель, довольный его сегодняшним поведением, шепнул на ухо подсказку. Он наивно предположил, что забыв настоящее немецкое имя девушки, как бы отделится сам и отделит ее от позорной нации, снимет с души часть неосознанной, но гнетущей вины.

– Зови, если тебе так хочется. – Эльза как бы осторожно выглядывала из полумрака, присматривалась к совсем иному парню, в которого превратила Бориса она.

– Какие у тебя поразительные руки, – тихо произнес Борис и не узнал собственного голоса, словно оробевший нищий просил подаяния у важного богача. – И глаза.

– Глаза, как глаза. – Если бы он видел, как Эльза расцвела от его малозначительных слов. Ведь, как и он, предполагала, что жизнь кончилась, что она, мослатый немецкий волчонок, попала в жизненную клетку к таким же, как она, изгоям, и ее теперь можно любому тыкать палкой в бок, а вместо конфет бросать за решетку бумажные фантики.

– Как легко и просто с тобой говорить, совсем, как с русской девушкой, – Борис опять запоздало догадался о новой оплошке, как ни скажет доброе слово, оно переворачивается злым, будто ангел-хранитель улетел на время, уступив его душу сатанинской силе, сам не понимал, почему доверяется немке, почему встреча оставляет такой тревожный и волнующий след. – Так мы идем в доменный?

– Я боюсь.

– Глупышка! Со мной тебя никто не тронет. – Борис снова, уже смелее взял девичью руку в свою ладонь, ощущая, как горячо пульсировала под тонкой кожей ее живая кровь, и эта пульсация отдалась горячей волной, оглушила, лишила возможности рассуждать здравомысляще.

– Чего волноваться, – продолжал уговаривать Борис, – талон получила – получила, столовая – не близкий свет, у раздачи – очередь. Доложишь своему начальнику, так, мол, и так, раз выдают талоны, значит должны выделять время на обед. В случае неувязки меня в свидетели позови. – Тебя позову, – с каким-то особым значением произнесла, и вдруг решимость накатила на нее, – а доменный далеко?

– Видишь, каупер? Широченную трубу? – Борис уже внутренне торжествовал: такая красивая девушка согласилась пойти с ним. Впервые в жизни он приведет свою подругу, покажет Генке Шурову, бригадиру, Ахмету. Обычно, перед отбоем, парни часами говорят о девушках. Борис всегда отрешенно слушает эти тылгурашки. Теперь и он сможет вставить в разговор словцо. Правда, в глубине души у него саднила тревога: не дай бог, если узнают, что Эльза – немка, хотя…по-русски она говорит чисто, называть ее можно Элей, Элеонорой.

– Меня там не обидят?

– Разве я не похож на благородного рыцаря? – грустно пошутил Борис, и грудь его пронзила острая боль: «Хорош рыцарь! Едва ноги переставляет. Господи! Зачем, ради чего я увязаю в этой трясине! Чуть раньше иль чуть позже с меня спадет глупая бравада, и Эльза увидит страшную правду: король и впрямь окажется голым, да вдобавок ко всему еще и нищим телом и духом. Однако слово не воробей…»

– Ну, смотри, ухажер! – Эльза шутливо погрозила Борису пальчиком. – Отвечать за меня будешь. – Она чувствовала, что Борис как бы раздвоился – ему хочется легонько возгордиться и в то же время тревога не исчезает из его глаз.

– Перед кем отвечать? – продолжал манипулировать пустыми словами Борис, – может, у тебя в прессовом, как говорили в Замартынье, дроля завелся?

– Дроли у меня нет, но есть немецкий, – она живо поправилась, – есть советский немецкий народ.

Борис повел девушку не по натоптанной тропе, идущей от итеэровской столовой, а напрямик, по самой кромке границы запретной зоны, там вообще мало кто ходил, опасаясь злых овчарок, которых изредка выпускали из караульного помещения, собаки имели длинные поводки, бежали вдоль забора, таща цепь, верхний конец которой был закреплен на проволоке, висящей в двух метрах от земли. Да и сейчас часовые на вышках отлично их видели, одни показывали кулаки и матерно ругались, другие делали непристойные движения и сами же хохотали. Радостный порыв Бориса быстро угас. Шагая чуть впереди девушки, он откровенно жалел себя, жалел, что пригласил Эльзу. Как же он не подумал, что подвергает опасности не только себя, но и ее. Вдруг кто-то из знакомых встретит с девчонкой в рабочее время? А еще хуже будет, если застукают вохровцы. Тут верняк – солнышко наблюдать сквозь решетку. Борис покосился на Эльзу – девушка очень спешила, крохотная капелька пота блестела у нее на щеке, но Борис уже, кроме досады, никаких чувств к Эльзе не испытывал. «На кой лях она увязалась за мной? – досадливо подумал об Эльзе. – Сидела бы в своем немецком шалмане, за колючей проволокой». – Его уже откровенно раздражали любые мелочи. Даже рассказ об отце предстал в ином, искаженном свете: «Никакой он не колхозный строитель, просто замаскированный враг».

Нет, определенно с ним что-то неладное происходило. Метров за сто от ворот доменного, лихорадочно ища повод, как бы избавиться от спутницы, Борис вновь покосился на чистое, доверчивое и оттого еще более милое лицо девушки и устыдился собственных мыслей, аж жаром обдало. «Разве я не имею права показать девчонку друзьям?» – попытался найти оправдание своему поступку.

Ему удалось вполне благополучно провести Эльзу мимо первой домны, проскользнуть в отделение, где разогревали массу для покрытия литейных желобов. Здесь было жарко и, к счастью, полутемно. Приветливо мерцал желтый огонь в методических печах, шипела в специальных емкостях серая масса. Старичок-богодул, притаившийся в углу, как мышь, при их появлении вскочил, готовый дать тягу, но, увидев парня с девушкой, совсем не похожих на ненавистных вохровцев, успокоился, снова затаился в темном уголке.

За пазухой картофелины начали оттаивать, неприятно холодили грудь. Борис достал перочинный ножик, аккуратно нарезал картофель белыми ломтиками, разложил на железном листе, придвинул самодельную сковородку, ею здесь пользовались многие, к огнедышащему отверстию, к прогару печи. Они присели и молча стали наблюдать, как розовели, пузырились ломтики, распространяя одуряющий запах. И не было для Бориса и Эльзы ни тревог, ни страха.

– Тебе здесь нравится? – Борису так хотелось найти особенные слова, растопить стену сомнений и тревог, которая отделяла их друг от друга. Тепло, близость, огонь располагали к философскому осмыслению их положения. – Вот так бы всю жизнь, а?

– Согласна! – Эльза придвинулась к Борису и коснулась его боком, осторожно оглянулась на старичка в щели. – Хорошо, что рядом никого нет. А этот старичок…Он, наверное, голодней нас. Мы дадим ему ломтик?

– Угостим, обязательно, у нас картошки – навалом, целый лист.

А завтра мы увидимся? – Борис затаил дыхание, ошеломленный собственной смелостью. «Ах ты, доходяга несчастный! – снова ругнул себя. – Возомнил нивесть что, свидания назначаешь. Сам-то не знаешь, доживешь ли до завтра». – Он вцепился пальцами в грудь, будто желал вырвать из груди сердце и тем самым завершить свою позорную, никому ненужную жизнь. Ему стало страшно: «А вдруг Эльза уже опомнилась и сейчас скажет твердое: «нет»?

– Ты этого хочешь?

– Да.

– Я тоже. – Эльза придвинулась еще ближе и положила голову на дрогнувшее плечо Бориса. – Я не представляю, почему так: окружена людьми, но все время одинока. Тюрьма, в которой мы сейчас живем, наверное, переносилась бы легче, знай мы за собой вину, хоть малую, а так… – Эльза закрыла лицо руками, выразив этим жестом свою полную незащищенность.

– Эля, опять ты о тюрьмах, – укоризненно сказал Борис, у него заболели уши от бравурной и торжествующей музыки, что гремела в душе, сердце колотилось так, что перехватывало дыхание. Нахлынуло ужасно-дерзкое желание обнять Эльзу, но волнение и робость мешали сделать это. – Как только закончится война…

– Мы с тобой не доживем до светлого дня! – отрешенно и твердо, не по-детски серьезно проговорила Эльза, – я обязательно сгину в этой сибирской ссылке, чувствую погибель. И сгину, думаю, очень скоро. – Голос Эльзы был печально-трогателен, и эти слова рвали душу Бориса.

– У тебя голова набита глупостями! – он нашел ее податливую руку, притянул к своим губам, осторожно притронулся к ней. – Я не позволю обижать тебя, помогу выжить, дождаться победы. О, какая светлая жизнь наступит тогда! – Борис замолчал, внутренне вновь ужасаясь своим словам: «Трепач! Чем ты сможешь помочь ссыльной? Убежишь с ней из Сибири? Куда? На какие шиши? Ежели нет денег, то не велика беда, на них не больно-то чего купишь, а вот документы где взять? Без «корочек» нынче и ста метров не пройдешь – всюду военные патрули, на каждом углу. Хорошо хоть Эльза не знает, что в округе день и ночь проходят облавы, забирают каждого, у кого нет при себе «палочки-выручалочки» – заводского пропуска, даже паспорта не выручают». Помнишь, ты заикнулась о таинственных шпионах «ниндзю»? – Борис попытался переменить тему разговора. – Откуда они взялись?

– Спасибо тебе, Борис! Ты отогрел меня! – с щемящим чувством сказала Эльза, не приняв новую тему. И вдруг она притянула к себе лицо парня и сама поцеловала Бориса в губы.

– За что ты меня благодаришь? – Борис был оглушен счастьем, едва шевелил губами. Господи! Она поцеловала меня, а я…колебался, как флюгер, готов был прогнать девчонку, накричать, оскорбить.

– За доброе сочувствие. Отец, помню, всегда наставлял меня: «Желание помочь ближнему, – говорил он, – иногда бывает дороже самой помощи». Ой, смотри-ка, картошка подгорает.

Борис встал, пошатываясь, подошел к отверстию печи, поискал глазами железный прут, с помощью которого они всегда вытягивали. И вдруг от сильного удара опрокинулся навзничь. Услышав сдавленный крик Эльзы, Борис с трудом приподнялся, выплюнул кровь. В проеме двери увидел две быстро удаляющиеся фигуры в черных зековских фуфайках. Ни противня, ни испеченной картошки уже не было…

«СКОЛЬКО ВРАГОВ, СКОЛЬКО ВРАГОВ!»

Кремль был погружен в темноту. Светились только окна на третьем этаже, где находился рабочий кабинет «Отца всех народов», которого с недавних пор стали именовать по-новому: «Верховный Главнокомандующий». Здесь существовало незыблемое правило: пока Хозяин бодрствует, никому не было позволено оставлять служебные кабинеты. Сталин в этот поздний вечер тщательно изучал докладную записку Главного управления лагерей Советского Союза. Он специально затребовал эти сведения, готовясь к введению очередного новшества, которое, по его мнению, должно было еще больше напугать врагов, задумано это было им давным-давно – издать указ о введении смертной казни через повешение, заодно вновь открыть во всей полноте такое понятие, как «каторга». Почему-то слово «каторга» радовало слух, щекотало нервы. Сам бывал на каторге, знает, что там погорше тюрьмы.

Набросав схему будущего указа, Сталин налил в хрустальный бокал «боржоми», но пить не стал, внезапная мысль посетила его: обычно на каторгу ссылали после отбытия срока в тюрьме, а тут…можно сразу ссылать неугодных, как это он сделал с чеченцами, калмыками, крымскими татарами, с немцами Поволжья. Отныне под его твердой рукой не только многомиллионная армия, воющая с гитлеровцами, но и многомиллионная держава «Гулаг».

Снова стал перечитывать докладную. «Спасские лагеря», «Экибастуз», «Дальстрой», «Севлаг», «Степлаг», «Сиблаг», всех не перечтешь. Потер ладони, сказал сам себе: «Чехов, кажется, писал, что на сахалинской каторге отбывали наказание 5905 арестантов, а у нас только на Колыме в несколько десятков раз больше. Сколько врагов! Сколько врагов!»

Осторожно в кабинет вошел его давний помощник Поскребышев. Он, как домашний пес, загодя чувствовал, когда нужен Хозяину. Встал в выжидательной позе за спиной.

– Товарищ Поскребышев, не дыши в затылок, сядь, и папку положи.

– Спасибо, Иосиф Виссарионович!

– Помнишь мои слова, сказанные давным-давно: «Сделаем из Сибири каторжной, кандальной, Сибирь советскую, социалистическую»?

– У меня, товарищ Сталин, хорошая память.

– Жизнь, понимаешь, товарищ Поскребышев, вносит свои коррективы. Пришлось теперь из Сибири социалистической делать снова Сибирь каторжную, ряды врагов множатся. Ну, что там срочного?

– Дополнение пришло к докладной о Гулаге, – Поскребышев осторожно протянул Сталину лист с штампиком «совершенно секретно», – о ЧП на Воркутинской шахте N 2.

– Читай!

– Группа заключенных женского лагпункта легла на рельсы под состав с рудой. Погибло 26 человек.

– Выбрали смерть, лишь бы не помогать стране в трудный час! – Сталин швырнул лист в сторону, взял еще одно последнее донесение. Прочел вслух: «Три комсомолки-доброволки, летчицы легкой бомбардировочной авиации, не выполнили боевого задания, сбросили бомбы в открытом поле, мол, пожалели мирных жителей. По-жа-лели! Солдат не должен иметь жалости к врагам, не должен!»

– Они просят отправить их на фронт для искупления вины, – осторожно вставил Поскребышев.

– А почему раньше жопой думали? – вскипел Сталин. – Натворят, а потом каются. Сколько им дали?

– По десять лет.

– Запиши: следует совершить пересуд. Предатели и трусы должны получить на полную катушку, по двадцать пять лет. – Поднял желтые глаза на помощника.

– Владимир Ильич еще в 1918 году требовал наказывать судей за слишком мягкие приговоры, – вовремя поддакнул Поскребышев, глянул на Сталина.

– Вот мы и продолжаем линию Ильича, – миролюбиво проговорил Сталин, – соедини-ка меня с Лаврентием.

Через пару секунд Сталин уже говорил с Берия.

– Я смотрел сводку по Сиблагу, там вполне хватает рабочих рук. Тебе это ни о чем не говорит? Зачем нам в Новосибирске «немецкий десант»? – рубанул воздух ребром ладони, явно досадуя на недогадливого наркома. – Миндальничаете с немками, потакаете врагам советской власти? Пошли толкового генерала с особыми полномочиями в Сибирь, пусть вплотную займется этой так называемой «трудармией», она для фронта ни богу свечка, ни черту кочерга.

– У меня хорошая новость из Колымских лагерей, – начал было Берия, но Сталин уже положил трубку…