Текст книги "Искатель, 2008 № 09"
Автор книги: Анатолий Радов
Соавторы: Журнал «Искатель»,Дмитрий Щеглов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
– С чего ты взял?
Василий Генерал замялся.
– Ключ у меня есть от соседской квартиры. Добыл кое-какие подтверждающие мою версию доказательства. Записку его к хозяйке. В блокноте нашел. Черновик. Он в дамском клубе или работал, или подрабатывал. Представляешь, что пишет? «Уезжаю в Монте-Карло. Будешь в тех краях, заходи в клуб «Элитные услуги». По старой памяти так и быть обслужу по высшему разряду. Ключи в почтовом ящике. Благодарный за науку квартирант».
– Ну, – у Никиты неожиданно загорелись глаза, – тогда сам Бог велел его к нашему делу на процент подсадить. Который твой подопечный?
Васька Генерал показал в дальний конец зала, на Федора, и угрюмо заявил:
– Вон тот Красавчик, что с умным видом перед картиной стоит.
Несколько минут Никита наблюдал за Федором, а потом удовлетворенно кивнул:
– Ты прав. Этого фазана художественная мазня совершенно не интересует. Это стрелок по жирной дичи. Га-га-га! Моя матрона ему как раз подойдет. Сейчас я ему ее сосватаю. А ты можешь быть свободен. Вечером доложу, чем дело закончилось.
Васька Генерал недоверчиво смотрел на приятеля. Глаза его потеплели.
– Спасибо, а то дел по горло. Отчет срочно надо допечатать.
– Иди-иди! Мы еще с тобой на этом деле по звездочке заработаем.
Они пожали друг другу руки. Васька Генерал благополучно отбыл нести нелегкую службу на вверенный ему участок, а Никита достал мобильник. Он звонил художнику.
– Борода, это я, Никита. Ты вот того Красавчика в персиковом смокинге, что к тебе приближается, видишь?
– Вижу.
– Это охотник за богатыми дамами. Предложи ему процент с твоей картины. Скажи, одну богатую дуру раскрутить надо. Да не скупись.
– Сколько предлагать?
– Штук десять зеленых... в месяц.
– Смеешься? Где я ему такие бабки найду?
– Платить тебя никто не обязывает. Со мной он будет дело иметь.
– Тады ладно. А дура это кто?
– Я же тебе вчера ее фотографию показывал. Аглаида Зауральская. Моя подопечная. Ты все организовал, как договаривались?
– Обижаешь. Телевидение будет в лучшем виде.
– Ну, тогда она скоро подойдет. А ты с этим павлином по быстрому разберись.
За спиной Никиты вновь вырос Васька Генерал.
– Вот, передумал. Вернулся.
Федор не торопясь шел по залам. Ход конем он уже сделал.
– Вышла из машины. Идет! – позвонила ему Ия. – Видишь?
– Вижу!
Федор приготовился. Он уже час как был на выставке. Вроде бы невзначай столкнулся на входе с Аглаидой.
– Пардон, мадам!
Это лучший способ знакомства с дамами. Старый трюк, но лучше пока никто ничего не придумал. Не спрашивать же, который час? После легкого столкновения Федор выронил из рук барсетку. Она упала к ногам Аглаиды. Федор, как вельможа при дворе Людовика Четырнадцатого, учтиво повел рукой, показывая, что сначала пропустит мадам и лишь затем поднимет упавшую вещь. Он знал: утонченная учтивость служит отличным предлогом для ни к чему не обязывающего разговора и последующего знакомства. И вдруг вместо ответного «извините» Федор услышал торгашеское, громоподобное алаверды:
– Куда прешь, зачуханный баклан. Здеся художественная выставка, а не пивной ларек.
От неожиданности он даже голову в плечи втянул. Две модные девицы, стоявшие за мощной спиной Аглаиды, ядовито улыбнулись. Они откровенно сочувствовали Федору. В любое другое время он мгновенно отбрил бы эту хамку, а тут пришлось дипломатическую политкорректность проявлять, да еще дать ей возможность вернуть слова назад. Федор членораздельно произнес:
– Второй раз, Аглаида, вы меня ни за что обидели. А я ведь специально барсетку уронил, познакомиться хотел. Извините!
Вожделенный объект в лице Аглаиды потерянно улыбнулся. Реакция Федора не укладывалась в поведенческий тип ее обычного окружения.
– Э-э... молодой... чел...
Однако Федор, подобрав барсетку, не оглянулся. Он неплохо разбирался в женской психологии. Никуда теперь ты, пташечка, не денешься. Миновав контроль, он остановился в отдалении и дал себя хорошо разглядеть. Затем оскорбленно сжал губы, будто что-то забыл, и быстро прошел мимо. Протестная демонстрация удалась. Аглаида была явно заинтригована. В этом огромном городе, где она никому не нужна, с нею хотят познакомиться, а она взяла и облаяла. Кто он? Земляк? Ее знает этот серьезный молодой человек. Может, на работу хочет устроиться? Тогда сразу бы подошел, без этих подходцев с барсеткой. Я его интересую? Как? Как женщина? Нет, это слишком! Старая и жирная я для него. А может... Как выразился однажды на пресс-конференции златоуст, бывший премьер-министр: мысли у Аглаиды стали врастопырку.
А в это время охотник-Федор решил: пусть клиент созреет – и незаметно для дичи-Аглаиды исчез из поля ее зрения. Он спустился в буфет и заказал себе кофе с молоком. Ему надо было срочно придумать простую и убедительную причину жажды знакомства. Ничего умного в голову не приходило. А ведь она задаст этот вопрос. «Ну и пусть задает, – чертыхнулся Федор. Сама пусть задает, и сама на него отвечает. Буду еще себе голову ломать. Скажу, что на следующей встрече отвечу, если сама не догадается. Все интрига какая-никакая появится в отношениях. Бабы любят заморочки». Федор ни минуты не сомневался, что она обязательно отыщет его в залах и первым делом извинится. А может, и не извинится. Он хохотнул и разлил кофе по столу. Вполне может.
Вытерев салфеткой руки, Федор решил подняться в демонстрационные залы. Его жертва, наверно, уже второй круг нарезает по выставке.
Федор шел по залам, не глядя по сторонам. Он должен нагнать эту миллионершу. Сделано еще только полдела, даже четверть дела. Он пока только просо рассыпал, курочка еще не клюнула.
Слишком высокого мнения Федор был о собственной персоне. Аглаида, потеряв его из виду, и не думала его нагонять. Она так и осталась на входе-выходе.
Вдруг Федору преградил дорогу бородач.
– Молодой человек! Молодой человек, гляньте на мои шедевры. Куда вы торопитесь? У вас вся жизнь впереди, остановитесь у вечного. Бессмертные полотна Владилена Трески.
Федор мельком глянул на картины. С них смотрели на Федора портреты людей, которые раньше часто можно было встретить в аллеях трудовой славы. Даже он, не разбирающийся в живописи, смог понять, что перед ним не Микеланджело Буонарроти. Статичные позы, невыразительные взгляды. Федор вежливо улыбнулся.
– Да я по другой части. Я ничего покупать не собираюсь.
Борода держал его уже под локоть.
– А я вам и не предлагаю покупать. Я вам предлагаю продавать. И хороший процент я вам предлагаю. Десять процентов от стоимости картины. За сто тысяч евро продадите, десять тысяч ваши. Две картины сможешь реализовать, двадцать тысяч твои. Молодой человек. Даму надо одну охмурить. Жену аптечного короля. Предложить ей мою кисть. Дама уже приехала. Я предложу нарисовать ее рядом с вами. Аполлон и Афродита. Ха-ха-ха. И десять тысяч ваши. А лучше пусть два портрета закажет или целую галерею. Молодой человек, о-о, молодой человек, у нее такие дорогие украшения. Я ей предложу под каждое украшение по портрету писать. Представляете, два месяца, год можно только на нее одну работать. А вы и с меня будете иметь свой процент, и с нее. Это я вам говорю. Послушайте старого Владилена. А вон и она идет. Согласны молодой человек, двенадцать процентов? Улыбайтесь, улыбайтесь. Два процента с меня.
Портретист постучал по ширме.
– Петр, телевидение, твой выход.
Как из-под земли, непонятно откуда, объявился длинноволосый Петр с помятым лицом и с профессиональной кинокамерой на плече. Он сунул портретисту микрофон под нос.
– Поехали, что ли. Дубль три.
На кинокамере зажглась красная точка. Федор понял, что весь этот цирк затеян ради одного человека, именно той матроны, которая интересовала и его. Значит, на ее деньги нацелились не только они с Купцом. Только эти артисты-портретисты хоть занюханный товар ей хотят всучить, а они с Купцом... Федору стало смешно. Он тихо шепнул портретисту:
– Я согласен на ваш процент. Позвольте только интервью мне взять.
Федя отобрал микрофон у портретиста.
– Уважаемые телезрители нашего канала. Мы ведем репортаж с художественной выставки, проходящей в Выставочном доме. Перед нами работы одного из самых известных живописцев конца двадцатого века Владилена Трески. Всмотритесь в лица этих людей. Это целая эпоха, канувшая в лету. Эпоха канула, а лица остались. Владилен Треска – живой мартиролог бывшего партийного ареопага.
Как застоявшийся в стойле конь, художник переминался с ноги на ногу и показывал на себя пальцем. Дай, мол, мне слово. Но Федор крепко держал микрофон в руках.
– Дорогие телезрители. Такое светское событие, как художественная выставка, привлекает сливки нашего общества, настоящих ценителей живописи, коллекционеров и меценатов. Мы сейчас возьмем интервью у завсегдатая выставок, большого знатока портретной живописи, у нашей несравненной и уже достаточно хорошо известной в определенных кругах Аглаиды...
Федор сунул микрофон под нос подошедшей матроны.
– Зауральской! – сглотнула слюну интервьюируемая.
Федор повторил имя:
– Аглаиды Зауральской. Как мне сказал сам художник Владилен Треска, у стендов которого мы сейчас стоим, он с удовольствием написал бы не один, а два портрета своей почитательницы, один – поясной и второй – в вечернем платье. Хочу вам напомнить, дорогие телезрители, что те из вас, кто интересуется светской хроникой, знают, что Аглаида Зауралькая не зря носит столь редкую фамилию. Ее бюст и открытая шея почти всегда украшены уральскими самоцветами. Говорят, у нее самая богатая коллекция драгоценных камней в нашей стране. Хотя она и постаралась сегодня прийти на выставку инкогнито, наша программа, рассчитанная на элитную публику, смогла еще на входе в демонстрационные залы засечь гламурную даму.
Мы хотим поблагодарить уважаемого художника Владилена Треску и пожелать ему новых творческих успехов. Надеемся также, что в репортаже со следующей выставки сможем порадовать вас, дорогие телезрители, большим портретом нашей молодой меценатки Аглаиды Зауральской. Благодарим участников передачи. До свиданья.
Федор стал сматывать шнур микрофона. Потом подозвал Петра:
– Давай глянем, что получилось. Прокрути обратно. Может, перезаписать придется. А вы не уходите пока, – жестко приказал Федор Аглаиде, – где-нибудь здесь рядом со мною побудьте. И вообще, в следующий раз не я должен говорить, а вы. Текст надо заранее наизусть выучить. Цицерон и тот экспромты не любил.
– Я согласная.
Федор демонстративно отвернулся от меценатки и сказал нервно теребящему руки художнику:
– Представляешь, Владилен, наша красавица Аглаида меня сегодня с утра бакланом обозвала. – Затем он патетически поднял руки к небу и продекламировал: – Скажи мне, не кривя душой, работник кисти и резца, на самом деле я похож на благодушного глупца?
– Ты...
– Федор! – подсказал Федя.
– Ты, Федор, демон, полубог! – пел осанну нежданному помощнику портретист, не зная с какого боку подступиться к богатой клиентке. Никаких членов Политбюро никогда он не рисовал. Но прозвучало красиво. Треска надеялся, что Аглаида поняла, о ком речь шла. Он боялся спугнуть удачу.
Любой, даже самый небольшой коллектив, собравшийся для дела и тут же разбежавшийся, на время выдвигает из своих рядов неформального лидера. Лидер командует: ты режь колбасу, ты расставляй стаканы, а ты разливай. Портретист Владилен Треска и сладкозвучная певчая птичка Аглаида молча признали первенство Федора. Он это почувствовал и вдохновенно продолжил:
– Над ней вознес я всепрощающую длань, живи, пока дарую жизнь, Аглая, в знак примиренья я хотел бы дань с вас получить заместо злого лая.
У-у! Как красиво закруглился Федор. Главное, себя не забыл.
– Пусть в лучший ресторан ведет! – воскликнул воодушевленный Треска, явив миру тщательно скрываемый порок.
– Баблом пусть лучше отдаст! – мрачно заявил оператор. – По ящику не каждый день себя увидишь.
– А сколько надо? – сразу согласилась Аглаида и даже открыла сумочку.
Оператор недовольным голосом стал считать:
– Запись – минуты две. Половину вырежут, оставят минуту, а то и еще меньше. С вас три тысячи евро, – небрежно заявил он, – гарантирую показ в вечерней программе новостей.
Деньги перекочевали из одних рук в другие.
Через минуту удовлетворенный оператор покидал место съемки. Федору показалось, что он поделился с Треской. Остались втроем: Федор, Аглаида и портретист Владилен Треска. Треска ходил взад-вперед и, потирая вспотевшие руки, громко восклицал:
– Я такой портрет напишу, я такой портрет напишу! Не сомневайтесь. У меня есть полотно два на три. Загрунтовано уже.
Федор отвел в сторону Аглаиду. Ему ни с какого боку не нужен был больше этот неудачник-портретист. Но одна шальная, не до конца сформировавшаяся мысль остановила Федора. Сказав художнику, что они еще вернутся, он и стал эту мысль развивать.
– Аглаида...
Та жеманно улыбнулась и негромко сказала:
– Мне больше нравится, когда меня Аглаей зовут. Как в ваших стишках.
Федор ее одернул:
– О вас, об Аглае, не я, а классик сказал. Я повторил. Но мне тоже имя Аглая нравится больше, чем Аглаида. А я – Федор. Только прошу меня Федей не называть. Не люблю.
– А вы тележурналист?
Федор понимал, что мог бы сейчас тележурналистом назваться. И даже какое-то время продолжить игру. На тележурналиста она уже сейчас подсела, готова вечную дружбу предложить. Хоть это было и невежливо, он ушел от прямого ответа и сам спросил:
– Тележурналист – подневольная птица, а я привык к свободному полету. Вы что на выставке делаете?
Прозвучало почти как «куда суешься, дура, со свиным рылом в калашный ряд»? И в тоже время на Аглаиду смотрели чистые участливые и внимательные глаза. От того, что она сейчас ответит, зависело многое. То ли представится начинающим коллекционером, то ли бескорыстной меценаткой, то ли праздной любительницей всех родов искусств, где богатому человеку хочется засветиться в светской хронике. В любом случае Федор вынужден будет подстраиваться под нее. Купец о ней отзывался пренебрежительно, как о дорвавшейся до власти и денег торгашке-провинциалке.
– А вообще-то я из деревни! – подсластил Федор пилюлю бестактного вопроса. – Больше строю из себя, чем есть на самом деле.
Купилась Аглаида на уничижение, на участливые глаза Федора.
– Правда? А жаргон какой у вас красивый. Прямо как мой первый муж, без бумажки шпарите. Хотите, немного о себе расскажу, тогда и поймете, что тут делаю.
– Хочу! – сказал Федор. Было, было такое дело. Располагал к себе человека Федор. Особенно дам, колол их как фундук. Аг-лаида стала неспешно рассказывать:
– У меня денег много, а образования никакого. Так получилось. В молодости пивом торговала. В палатке, может, знаете. Я тогда сдобная была. Замуж вышла. А тут и перестройка началась. Мой первый муж вовремя подсуетился. Ваучерный фонд создал, назвал его громко «Газ-маз-алмаз» и попал прямо в глаз, в десятку. Бабки и понесли ему свои крохи, в очередь стояли. Как он с ними потом обернулся – не знаю, но я от своего имени носила эти ваучеры на всякие конкурсы. В том городе, где я до этого жила, мне теперь принадлежит завод и семьдесят тысяч рабочих. Сейчас, правда, сорок тысяч только у станков осталось.
– Тоже неплохо! – сказал Федор. – Выходит, вы хозяйка медной горы?
– Выходит так. Там и еще кроме завода кое-что есть. А вы мне так и не сказали, кем на телевидении работаете?
– Не работаю я ни на каком телевидении, – взмахнул рукой Федор, – откровенность за откровенность. Я на проценте у этого художника портретиста сижу. Клиентку ему сосватаю, двенадцать процентов мои. И вас мы сегодня с утра поджидали.
Аглаида расхохоталась:
– Я так и думала. Видок у этого художника Трески дюже подержанный. Пьет, небось, безбожно. Навидалась я таких еще в молодости.
Федор понял, что переиграл с откровенностью и поспешно дал задний ход.
– У него в состоянии легкого опьянения только вдохновение и появляется. Членов Политбюро не начинал рисовать, пока пятьдесят граммов коньячку не примет на грудь. А мастерство, сами знаете, не пропьешь. Вот вы, Аглая, по выставкам ходите, а спроси я вас, что такое искусство, ответить мне внятно вы и не сможете. И не потому, что мало по залам ходите, а потому, что вам голову задурили.
Собеседница несказанно обрадовалась.
– Так вы критик? Слава богу, хоть лекцию умную послушаю. А то так скучно одной разбираться во всем этом. Не поймешь, кто прав, кто виноват.
Федор мысленно чертыхнулся, ибо сам был в искусстве ни ухо ни рыло. За высшее откровение он решил выдать тот взгляд, что исповедовал на стройке его бригадир, доморощенный философ. Вслух сказал:
– Не обессудьте, если вас зацеплю. Я просто, как крестьянин, на мир смотрю, с практической точки зрения. Для меня современное искусство, особенно живопись – это красивая цацка для богатых людей. Согласитесь, любой художник работает по наитию, часто как обезьяна неграмотен, но имеет отменный собачий нюх на бабло и такое собачье чутье на хозяина с сахарной косточкой, что куда нам простым смертным до него. Вот здесь он гениален.
Мне говорят: есть высокое, элитарное искусство; я спрашиваю: для кого оно? Мне говорят: магический квадрат, я смеюсь: это чушь собачья. Мне говорят: человек – венец природы; я утверждаю: он свинья.
Аглаида его перебила:
– Это все слишком сложно для меня. Нельзя ли ближе к земле?
– Принимаю ваше замечание, – невозмутимо пожал плечами Федор. – Козел на крыше подобрался слишком близко к звездам, пора, спустимся в людской загон. Итак, мы с вами исповедуем два разных вида искусства. Я считаю искусством то, что мне нравится, что радует глаз, что требует мастерства, школы и виртуозности. Я – патриций по своим взглядам.
– А я?
– А вы горшечница, плебейка. У вас, как у собаки Павлова, выработан уже устоявшийся рефлекс на картины и имена. Если я скажу: Сальвадор Дали, Пикассо, Малевич, – вы завизжите от восторга. Если я скажу: Владилен Треска, – вы в лучшем случае подожмете губы. А из этих четырех фамилий только Треска умеет рисовать. Он собаку рисует, прямо как живую. Да такую, что с бодуна глянешь на нее и думаешь: сейчас, стерва, тебя за ногу цапнет. А от мазни остальных тошнит, хотя их признают гениями. И знаете, в чем они гении?
– В чем?
– Они смогли себя преподнести. Они раскрутились, как сейчас говорят. Где они – там скандал, экстравагантная выходка, развод, скабрезности, драка. То есть полный набор рекламных трюков. И вокруг агенты, эксперты, выставки, приемы и постоянный ажиотаж и эпатаж.
– Что такое эпатаж?
Федор чуть не упал на ровном месте.
– А это сверхнаглое поведение, когда плюют и сморкаются художники на свою публику. Они их, этих тонких знатоков живописи, за кретинов держат, и правильно делают. Я ехал на выставку и газету «Коммерсант» купил.
Врал он насчет газеты. Ему ее подсунул Купец перед выездом.
– Хотите, прочитаю вам выдержки из нее? Прямо к нашему разговору о современном искусстве.
– Хочу!
– Тогда слушайте. Итак: «Галерея Тейт – это крупнейший государственный музей Великобритании. Галерея Тейт пополнила свою коллекцию современного искусства – за 22.3 тысячи евро. Она приобрела баночку экскрементов итальянского художника Пьеро Манзони. В письмах друзьям Пьеро Манзони высказывал надежду, что заветные баночки станут предметом охоты коллекционеров... аналогичные экспонаты есть в любом уважающем себя музее мира, в Центре Помпиду в Париже или Moden Art в Нью-Йорке».
– Все?
– Да!
– Я ничего не поняла! – простодушно заявила Аглаида.
Федор патетически вознес руки к небу.
– О мамма миа! Пьеро Манзони – супергений рынка. Он наш факелоносец. Он освещает нам путь. Зачем сейчас мольберт? Техника художника нынче – разбрасывание краски по холсту из банки, без помощи кистей. Это живопись действия или живопись пятнами. Поэтому я вам, как истинной ценительнице всего высокого, предлагаю вырастить клиента, вырастить картинную галерею, вырастить модель и не покупать произведения, а продавать их. Надо сформировать у публики определенный вкус, как у собаки Павлова условный рефлекс, чтобы при имени художника Трески геморрой рассасывался. Треска большой мастер кисти. Он...
– Я согласна с вами, – сказала Аглаида.
Федор сурово глянул на Аглаиду, и та почтительно замолкла. Он продолжил:
– Вот поэтому я и говорю, что искусством можно объявить сегодня что хочешь, хоть стилиста и его прически, хоть модельера, хоть сапожника. Можете представить себе, что художник, который не умеет толком разворот головы или торса нарисовать, признается гением. И платят ведь огромные бабки за такой поп-арт. А последний писк «боди-арт»? Художник сажает себя, голого, на цепь и бросается с лаем на зрителей. А затем в лучах скандальной славы продает свои картины. Представьте, он успешный художник. А мы с вами чем хуже?
Аглаида его перебила:
– Согласна с вашей первой мыслью. Все люди свиньи, и только мы человеки. Потому что только мы можем познать сами себя, но не художника. Голой я еще согласна позировать. Но зачем на цепь?
Поговорили. Федор удивленно посмотрел на собеседницу, потом вежливо спросил:
– Вы Треску считаете посредственностью или гением?
Ни минуты не раздумывая, она ответила:
– Посредственностью! Руль ему цена в базарный день.
И в это время перед Федором предстала красавица Эдит. Она элегантно смотрелась. Подчеркивающее фигуру облегающее платье, туфли на высоком каблуке, великолепная прическа.
– А вот и я, Федор. Как я рада, что вас встретила. Я не помешала вашему разговору? Вы так увлеченно спорили, что мне даже завидно стало. Думаю, подойду сама. Представь, пожалуйста, меня своей спутнице.
Федору ничего не оставалось, как представить дам друг другу:
– Аглая Зауральская. Покровитель непризнанных талантов. Сегодня ее можно будет по телевизору лицезреть в программе «Культурная Москва».
Аглаида, не заметив в словах Федора скрытой иронии, растеклась в благодарной улыбке.
– Эдит Генеральша! – представил Федор вторую даму.
Женщины обменялись рукопожатиями и оценивающими друг друга взглядами. Аглаида с провинциальной непосредственностью сразу спросила:
– А муж где служит?
– Работает в Министерстве внутренних дел!
– Ой, скажу своему, вот будет потеха.
– И о чем вы спорили? – сменила тему разговора Эдит.
– О современном искусстве, – ответила польщенная Аглаида, – Сальвадор Альенде, Пьер Мацони, про поп-арт и биде-арт. Федор такой умный! Мы с ним даже поспорили.
Глава 14
А в это время на балконе второго этажа Васька Генерал исходил желчью.
– Никита. Ну как так можно, только вчера этот Красавчик заселился, только вчера Эдит с ним познакомилась, и уже как собачка побежала к нему на свидание.
– Случайное совпадение! – сказал телохранитель Аглаиды, хотя ни в какие случайные совпадения не верил. Вероятность случайной встречи двух знакомых в Москве равна одной миллионной. Легче автомобиль в лотерею выиграть, говорил им на семинаре профессор, старый оперативник. Так что, если ваши подопечные встретились и вам показалось, что они встретились случайно, вы отбросьте эту одну случайную миллионную часть в сторону и рассмотрите остальные девятьсот девяносто девять тысяч и тот интерес, что за ним стоит.
Васька Генерал гудел как рассерженный шмель.
– Я урою сегодня же этого Красавчика. Представляешь, мозги мне пудрил, что квартиру снял, чтобы с женщиной встречаться.
– А может, так и есть! – лениво ронял слова Никита. – Ты не паникуй раньше времени. Красивая жена – это всегда головная боль и язва желудка. На цепь ты ее не посадишь. Если захочет, всегда сбежит, ты и знать не будешь. Успокойся, давай лучше посмотрим, что они дальше будут делать.
– Тебе хорошо, тебе за это деньги идут, – всплакнул Васька Генерал, – а мне еще на участок надо.
– А она тебе предлагала пойти на эту выставку? – спросил расстроенного приятеля Никита.
– Предлагала.
– А ты что ответил?
– Я сказал, что лучше сходить на выставку «Охота и рыбалка».
– В общем, так, – поставил в разговоре окончательную точку Никита, – если хочешь, я после этой выставки свободен. Мадам меня отпускает. Можем твоего Красавчика попасти, а можем и профилактическую беседу провести. Ну не дурак же он, поймет, с кем дело имеет. Даже если свербит у него очень, и то, я думаю, отстанет он после разговора от твоей Эдит.
Никита повел плечами, а Васька Генерал постарался втянуть живот.
– Распустил я брюшко немного, – виновато завил он, с завистью покосившись на Геракла-Никиту.
А в это время разговор трех любителей живописи вышел на более высокий уровень. Все трое вдруг воспылали любовью друг к другу. Идея иногда может стать материальной силой, сказал в девятнадцатом веке великий философ, если она овладеет массами. Идея была подброшена Эдит.
– Если бы у меня были возможности, – сказала она, – то я бы открыла собственную художественную галерею, антикварный салон, окружила бы себя художниками, музыкантами, творческой богемой. Вместо собаки или кота у моих ног возлежал бы молодой паж. А в это время художник писал бы с нас картину. Ах, как бы я красиво выглядела на оттоманке. А потом этот шедевр должен был бы висеть в моей галерее или салоне и иметь такую баснословную цену, чтобы покупатель не мог и помыслить о покупке. На худой случай я и директором салона пошла бы. А то жизнь утекает между пальцев, годы идут. Только раз в месяц и прикоснешься к прекрасному.
– Я тоже всю жизнь мечтала о своем салоне, – заявила Аглаида, – а ваша идея хороша. Знаете что, поехали ко мне домой, я вас отличным чаем угощу. Заодно и обсудим все проблемы собственной галереи. Вы как, Федор, не против? Эдит, я вас приглашаю. У меня и оттоманка есть. Мы Федора у ног посадим.
Федор промолчал, он был слишком «за». Все выстраивалось в его пользу. То, на что Купец намечал потратить месяц времени, у него выгорело за два часа. Сама в гости зовет. Федора даже оторопь взяла, как легко это получилось.
А Аглаида блюла свой интерес. Она хотела дождаться у телевизора вечерних и дневных выпусков новостей. Триумф на людях вдвое слаще. Да похвастаться было чем.
Поехать в гости Эдит сразу согласилась.
– Я только мужу позвоню.
Василий Генерал непроизвольно дернулся, когда у него на поясе зазвонил мобильный телефон. Он отлично видел, как его драгоценная половина поднесла к уху трубку.
– Василий, это я. Я тебе с выставки звоню. Меня в гости пригласили, ты не будешь против, если я приму приглашение.
– А кто пригласил?
– Кто? Ах ты, мой ревнивец. Замечательная женщина. Аглая Зауральская. Рядом со мною стоит. Меценат между прочим. Я, думаю, ненадолго. Нет, не в ресторан. К ней на квартиру. Ну хорошо, мой ненаглядный, я тебе перезвоню.
Никита, слышавший весь разговор, насмешливо сказал:
– А про твоего соседа Красавчика ни слова. Интересно, возьмут они его с собой или нет? Не хочешь поспорить на бутылку коньяка долларов за пятьдесят?
– Возьмут! – сказал Васька Генерал.
– И я думаю, возьмут! – сказал Никита.
– Тогда вскладчину бутылка долларов за двадцать.
– Идет!
Внизу обе дамы собрались покинуть выставку, когда Федор напомнил Аглаиде, что они обещали художнику Владилену Треске вернуться.
– Заказывать портрет будете у этого артиста?
– А кто это? – спросила Эдит.
Федор и тут не стал темнить:
– Я у этого художника вроде коммивояжера. На проценте сижу. Неплохой, кстати, портретист. Если его сильно раскрутить, то и за первого мазилу в странах СНГ сойдет.
– Пожалуй, закажу портрет! – сказала Аглаида. – С него и начнем галерею.
Подошли к художнику. Потертый замшевый пиджак и платок на шее создавали ему достаточно богемный вид. Эдит стала рассматривать его немногочисленные портреты, не вступая в общий разговор. Аглаида сразу взяла быка за рога:
– Владилен. Писать меня вы будете разную, от ноги и выше. Я подумала и решила сделать вас своим личным живописцем.
Федор втянул голову в плечи.
Для тонкой, ранимой души художника это прозвучало, почти как «я вас решила сделать личным конюхом». Владилен Треска налился краской, губы вытянулись в презрительной гримасе, одну руку отвел за спину, вторую выбросил вперед. Федор подумал, что сейчас грянет гром. Но художник всего лишь, высоко задрав подбородок, с вызовом спросил:
– Если я вас правильно понял, то вы меня покупаете? С потрохами?
– А что тут обидного? – невозмутимо спросила Аглаида. – Футболистов покупают, хоккеистов покупают, и я вас хочу купить. Лет на пять. В год десять портретов осилите? Осилите. Итого за пять лет напишите для меня пятьдесят портретов. В месяц по портрету. И еще будете иметь в году два месяца отпуска. Мне кажется это нормальное предложение. И не надо будет лаять на площади в голом виде. Мы вам такую рекламу сделаем!.. Баночки с вашим дерьмом в Англии покупать будут коллекционеры. Под Хохлому баночки распишем.
Не вынесла тонкая душа художника искушения сладким звоном монет, и он, отведя взгляд в сторону, глухо спросил:
– Может, лучше небольшие бочонки?
– Чего бочонки?
– Под хохлому распишем!
Пока Аглаида проникалась величием замыслов нераскрученного гения, гений вступил на рыночную тропу. Последовал меркантильный вопрос:
– Во сколько вы оценили мое творчество?
Аглаида фыркнула:
– Конь у меня в конюшне стоит, два миллиона долларов стоит. Вот его я оцениваю в два миллиона долларов. Своего агента Федора вы оценили в двенадцать процентов, а он больше стоит! – И тут же резко спросила: – А вы сами сколько просите? Только не думайте долго, говорите сразу. Я жду. Ну?
– Десять миллионов долларов! – брякнул Владилен Треска и уставился на Аглаиду извинительно-беспомощным взглядом. Аглаида жестко заявила:
– Ты? Как пять жеребцов? Ты что, офонарел? Дам я за тебя полжеребца, один миллион долларов, плюс мой стол, мои краски и моя арабская кровать.
У всех троих – у Федора, у Эдит, и у Трески – вытянулись лица. С деньгами все понятно, а что означает кровать?
Владилен Треска мгновенно превратился во Владилена Тоску. Он жалобно проблеял:
– Пять миллионов и без кровати. Кровать руке, обремененной кистью, не создает вдохновения.
Эдит и Федор отвели в сторону смеющиеся глаза.
– А на чем я буду позировать? – резко спросила Аглаида. – Моя последняя цена – миллион сто двадцать тысяч. Сто двадцать тысяч – это процент вот этого юноши, – она показала на Федора, – а начальником, Треска, у тебя будет Эдит. Мы свою галерею создаем. Проникайся идеей. Я тебе завтра с юристом пришлю договор. Пойдемте, господа.
Художник стоял как оплеванный. Когда Аглаида отошла, он услышал возмущенную реплику новоявленной хозяйки:
– Понимать надо, куда тебя приглашают, чмо академическое. Аглаида Зауральская – не занюханный член Политбюро.
Федор задержался с Владиленом Треской.
– Соглашайтесь, Владилен, без разговоров. Договор подпишете, там видно будет.
