Текст книги "Пес бездны, назад! (СИ)"
Автор книги: Анастасия Разумовская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Глава 19
Не-Алиса
– Когда Трезини проектировал здания Двенадцати коллегий, он рассчитывал, что главный фасад будет обращён к стрелке Васильевского острова. Потом Тома де Томон создал прекраснейшее, идеальное здание Биржи, оформив Коллежскую площадь, словно колокол. И, знаете, Алиса Романовна, что я никогда не прощу Александру Николаевичу? Не уродливую и непродуманную отмену крепостного права, нет. Делая что-то, чего раньше не было, всегда легко совершить ужасающие ошибки. Вот это. Вот этот институт Отта, похеривший всю панораму, задуманную такими гениями как Леблон, Трезини, Земцов, Тома де Томон… Ну и Адмиралтейство, конечно. Это отдельная боль.
Эта «отдельная боль» чувствовалась в его напряжённом злом голосе, сквозила в подёргивании губ. Мне стало смешно. Я уже знала, что император России Александр Второй продал участки под строительство почти двести лет назад, и было странно видеть такие переживания.
Сначала я решительно отказалась от встречи, и Герману пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить меня. С другой стороны, он – не Вера, и всегда казался мне человеком разумным. Ну или почти всегда. И я согласилась при условии, что мужчина покажет мне город. Это была плата за возможность нашего разговора.
Герман оказался очень интересным гидом. Показал мне Петропавловскую крепость, со строительства которой и начался их город. Но крепость не очень меня впечатлила. Мы прошли по Биржевому мосту, и я была восхищена белоснежным зданием, окружённым колоннами. Идеальное строение! Замерла в благоговении, словно перед храмом. Совершенные пропорции! Ничего лишнего. И две ростральных колонны перед ним.
А сейчас мы стояли перед длинным красным зданием, просто, но со вкусом украшенном ризалитами, белыми лопатками и наличниками. Вид на него заслонял небольшой садик за кованной решёткой. Я слизнула мороженное из трубочки, запрокинула голову, чтобы посмотреть на крышу, и стукнулась затылком о плечо мужчины. Обернулась.
– У вас нос испачкан, – заметил Герман.
Я попыталась облизнуть кончик носа и не смогла. Вытащила платок, стёрла.
– Спасибо.
– Впрочем, вы же учились в СПБГУ, верно? – вдруг вспомнил он. – Уж чем-чем, а зданием университета вас вряд ли удивишь.
– А вы тоже тут учились?
– Нет, – он усмехнулся. – Я же архитектор-реставратор. Я учился в лучшем ВУЗе города, на реставрационном факультете. Вы же понимаете, да, о каком именно университете я сейчас говорю?
– Нет.
– Кстати, хотел спросить: к вам вернулась память?
Я покачала головой.
– Нет. И, знаете, чем больше пытаюсь вспомнить, тем меньше уверена, что то, что я вспоминаю – правда. Прошлое словно преображается. Я перестаю понимать, где мои действительные воспоминания, а где – воспоминания Артёма, которые замещают мои…
– Эффект наблюдателя? – Герман прищурился. – Ну, вы же помните: в квантовой физике. Наблюдение за явлением неизбежно меняет его…
– Что? – я вцепилась в его рукав, замерев.
Это гениально! Как я сразу не…
– Я про присутствие наблюдателя при проведении опытов и…
– Дева Мария! – я схватилась за голову. – Ну конечно! Это так просто! Это… Вот именно поэтому и шрам!
Герман внимательно посмотрел на меня, очень осторожно снял мою руку, предложил локоть. Взял под ручку.
– Не совсем понимаю, что вы имеете ввиду, Алиса Романовна.
Мы снова пошли по асфальтовым мостовым с красивыми ярко-жёлтыми листьями, плавающими в их лужах.
– Вы знаете теорию о множественности миров? Вы можете допустить, что так и есть?
– Ну-у… Почему бы и нет? Мироздание исследовано едва ли даже на сотую долю процента…
– Давайте представим, что в сосуде налито масло, и оно заполняет весь объём. Возьмём небольшой шарик и забросим в этот сосуд…
– Часть масла выльется.
– А если ему некуда выливаться? Если пространство замкнуто?
– Уплотнится.
– Верно! Герман Павлович, масло уплотнится и примет шарик, понимаете? И обтечёт его со всех сторон. Оно не может его не принять, не может организовать вокруг него вакуум. Так и мир. Если взять субъект из мира А и переместить его в мир Б, то мир Б практически тотчас начнёт обволакивать субъект, как масло. И – изменится! Он неизбежно уплотнится и… Ну как бы сделает вид, что всё было закономерно. Придаст объём.
– Любопытная гипотеза…
– В Первомире нет времени, – с жаром продолжала я, – есть только тот бесконечно малый миг, который называется «сейчас». Поэтому Первомир не меняет прошлого, ведь его нет, но он меняет сознание тех людей, которые, как слой масла, окружают новый шарик, то есть человека. Прошлое – в их мозгах. Именно там всё и меняется! Впрочем, мир может изменить и что-то внешнее. Например, на теле может появиться шрам. Если его «вспомнит» наблюдатель.
– А как наблюдатель вспомнит?
– Я пока не знаю. Я не знаю, как, каким образом возникло имя Алиса. Откуда вдруг взялась моя предыстория. Почему Алиса изменила Артёму. Я не понимаю, как это работает. Но эффект именно вот этот! Понимаете, в каждом мире действуют свои законы. Система законов – как бы система координат того, что в этом мире считается нормальным. Мир не может допустить нарушение своей системы нормальности, это приведёт к его разрушению. Попаданец из другого мира разрушителен, так как нарушает законы данного мироздания. Поэтому мир обволакивает его и создаёт предысторию, чтобы придать нормальность. Включает в себя чужеродное. Но шарик-то не масло! И шарик помнит то, что было в его мире, он помнит свою историю. Он не перестаёт быть шариком.
Я задохнулась от эмоций, и какое-то время мы шли молча. Продолжая думать об открытом мною законе сохранения нормальности миров, я доела мороженое. Вытерла платочком губы.
Поэтому меня все вокруг узнают! «Масло» уплотнилось и создало фейковую личность, с фейковой историей. Мир поглотил попаданку Мари и определил её в… То есть, получается, Алисы не существовало? Никогда? Не было такой женщины, которая… И все воспоминания Осени, Артёма и… Всё это – ложь? А гибель Руслана? Как вообще разобраться в искажённых воспоминаниях? И, если, предположим, этого самого Руслана не было никогда, то что будет, если я начну поднимать архивы и изучать вопрос? Найдётся? У псевдородителей в прошлом образуется псевдосын, который погиб на войне?
– Чем пристальнее смотришь в прошлое, тем детальнее оно прорисовывается, – прошептала я. – Когда я сказала Артёму, что я – не Алиса, ему понадобилось «вспомнить» какую-то деталь, чтобы доказать мне, что я – это она. И, когда он вспомнил, что у меня был шрам, то тот появился… Предположим, память меняется под воздействием нематериальной энергии мира. Но меняется и материальное пространство. Например, у меня появляются документы. И вещи. В Первомире это сделать намного проще, чем в Зеркалах. Потому что у вас нет времени. Вы почти целиком состоите из воспоминаний о прошлом. О прошлой секунде. Измени ваши воспоминания, и всё – изменилась реальность. То есть, если я, например, мироздание, то я просто убираю вот это здание Двенадцати коллегий, и ваша память меняется…
– У миллионов тех, кто был в Петербурге?
Я пожала плечами:
– Да. А с памятью меняется и сама история, потому что она и есть – память. Скажем, если бросить камень в озеро, то волна расходится без усилий. Потому что на неё действуют законы…
Герман вдруг остановился, взял меня за плечи и повернул к себе.
– А если не Алиса, то кто? – перебил хрипло.
– Меня зовут Мари, – чётко ответила я. – И я никогда не была Алисой. И у меня никогда не было сестры. И я до той встречи на шоссе не знала, кто такой Артём и…
Мне хотелось сказать ему, что он может считать меня сумасшедшей или лгуньей, но Герман неожиданно притянул меня к себе, мягко коснулся моих губ губами и замер, словно спрашивая разрешения. Я потянулась и поцеловала его сама. Почему-то мне этого очень захотелось. Наверное, ради эксперимента.
Ток. Меня словно дёрнуло током. Тряхнуло, пронзило, перевернуло. Вот только это не был тот мерзкий ток, чьё действие на тело я проверяла в розетке. Это было человеческое электричество, а я была анодом. Или катодом. Или… неважно.
Мне почему-то не хотелось отпускать его губы, не хотелось разжимать наших объятий, но я всё же сделала это и отступила назад. Голова кружилась. Так вот, значит, каким должен быть поцелуй!
– Али… Мари, – прошептал Герман, – дай мне немного времени, чтобы разобраться. С Верой, с моими обязательствами, с фирмой. Пожалуйста.
Я пожала плечами.
– Наверное, это надо было сделать до…
Не то, чтобы мне хотелось его упрекать. Я ведь тоже до сих пор не разобралась с Артёмом и нашими с ним недоотношениями. Но теперь, когда я знаю, что никакой Алисы не было, это будет сделать проще.
– Наверное, – согласился мужчина. – Но для меня ты была девушкой моего брата. Младшего брата. Я не мог.
– Тебе не кажется, что это не совсем честно по отношению к Вере? – уточнила я, искоса посмотрев на него.
– Нет.
Он не стал вдаваться в подробности, а я не стала спрашивать. Его отношения – это его отношения. Мы гуляли по улицам, которые здесь называли линиями. Я, конечно, уже читала основные сведения о городе, поэтому ждала, что Герман начнёт рассказывать о каналах и Меншикове, но мужчина молчал. Мы зашли в довольно просторное кафе на Большом проспекте – очень уютном, несмотря на ширину, со старинной густой аллеей вдоль проезжей части.
– Мари, расскажите мне, пожалуйста, подробнее о том, что произошло в тот вечер. Я должен это знать.
– Ты тоже считаешь, что Осень лжёт? Или всё же допускаешь мысль, что…
– Я говорил с Виталиком. И у меня сложилось ощущение, что если кто-то лжёт, то это именно он. Я могу допустить, что у парня стресс, и поэтому он вертится, как уж на сковородке. Я не про эмоции. Но он путается в собственных ответах. Даже странно, что психолог этого не уловила.
Мы сидели друг напротив друга, и почему-то было странное чувство, что мы давно знакомы, и что передо мной – родной человек. Или это мир обволакивает, создавая новую псевдоисторию? Может ли он, например, изменить мою предысторию, если я раскусила его хитрость? Или если я рассказала о ней кому-то ещё и этот кто-то – поверил?
Герман внимательно слушал мой рассказ. Губы его подрагивали. Я уже знала, что это говорит о его сильных внутренних эмоциях. Мужчина был слишком сдержан, словно задался целью никак не проявлять чувств. Когда я дошла до появления в домике Камиллы, на его щеках заходили желваки, и я не выдержала, протянула руку и коснулась одного из них. Интересно, а у меня так же? Или это чисто мужская особенность? Как раз вчера я начала читать учебник по анатомии… Восхитительно! Столько нового открыла. Мужчина вздрогнул и посмотрел на меня.
– Извините. Я… мне просто было интересно.
И колюче. Приятная такая лёгкая колючесть. Я снова принялась тянуть коктейль через трубочку. Герман как-то резковато выдохнул:
– Что вы собираетесь делать дальше? Насколько я понял, всё то, что вы мне рассказали, очень трудно будет доказать. По крайней мере, я сделал такие выводы из разговора с Верой.
– И что говорит Вера?
– Виталий уходил из дома вместе с Камиллой. Примерно на полчаса. Меня в тот день уже не было. Я довёз мальчика в пятницу до его дома, затем уехал в Выборг и вернулся в понедельник ближе к часу дня. Но Вера при мне сообщила отцу об этом нюансе. Однако на допросе она показала, что ни Виталий, ни Камилла не отлучались с праздника.
– Яша сказал, что от дома отъехала машина, и она должна была попасть в поле видения камер местного магазина…
– Это машина Веры. У Виталия, разумеется, прав нет. Вера же никакого отношения к преступлению не имеет. Обвинить её в причастности к нему будет затруднительно. Да и не имеет она к нему отношения. То, что за рулём был Виталий – доказать вряд ли возможно.
Я закрыла ладонями лицо. Герман мягко коснулся моего запястья.
– Мари, я не знаю, чем могу помочь. На празднике, насколько я знаю, было что-то около ста человек, и все они будут утверждать, что Виталий всё время был там. Вряд ли кто-то в суматохе заметил его отлучку. Тем более, насколько я понял, всё это произошло, когда часть гостей уже была изрядно пьяна, чествования именинника завершились, и все просто развлекались.
– А ты можешь сообщить полиции, что Вера лжёт?
Он помрачнел. Я положила руки на стол и прямо посмотрела на него. Он ответил таким же взглядом.
– Могу. Но вряд ли это будет эффективно. Я заявлю, что Вера обманывает, она заявит, что я лгу. Её отец так же опровергнет мои слова. Что ты планируешь делать с Артёмом?
– Я хочу снять квартиру. Было довольно сложно, но я разобралась в вашей денежной системе. У меня оказались деньги на первый месяц аренды. Если очень экономить, то на два. А дальше я выйду на работу и…
– Дальше посмотрим, – улыбнулся Герман, поднялся и помог мне накинуть плащ.
На улице нас встретил дождь. Мужчина раскрыл зонт над моей головой. Я снова взяла его под локоть.
– Хочешь я оплачу Осени курс у психолога? – предложил мой спутник. – Мне кажется, она довольно в тяжёлом состоянии. Вот это бегство из дома… Подростку вообще тяжело. Гормоны, и вот это всё… А тут ещё…
– Я подумаю, – осторожно ответила я.
– Ты знаешь, что такое «психолог»?
Я рассмеялась. Безумно приятно, что хоть кому-то можно признаться честно:
– Нет.
Когда мы расставались, мне вдруг пришла шальная мысль в голову. Ведь все же знают: результат любого опыта без его повторения не может претендовать на истинность? А вдруг мне всё показалось с тем поцелуем? Как я могу быть уверена, что верно оценила его эффект? И я снова потянулась к его губам.
А потом мне понадобилось ещё какое-то время пройтись, чтобы успокоить разбушевавшиеся эмоции, но всё равно, поднимаясь в лифте, я почему-то глупо и счастливо улыбалась. Может потому, что эксперимент удался? Хотя ради его чистоты нужно, конечно, проверить неоднократно, но… «Может, существуют люди-магниты? Человеческое электричество, индукция, магнитное поле и…»
Я открыла дверь и вошла в квартиру.
И замерла. Что-то было не так.
Остановилась, огляделась. Тишина. Прошла в комнату Осени. Девочка спала, раскрасневшись от температуры. Глаза опухли от слёз, ресницы слиплись стрелочками. На стуле рядом лежали рыжие апельсины. Я взяла пустую банку и пошла на кухню.
– Привет, – донеслось откуда-то позади.
Банка выпала из моих рук. Я едва ли не подпрыгнула.
– Напугал? – спросил Артём, обнимая меня и притягивая к себе.
Мне не понравился его голос. Вкрадчивый и какой-то… хриплый, что ли. Возбуждённый.
– Артём, отпусти. Мне надо сделать морс и…
– Потом, Лиса-Лисичка. Сделаешь на полчасика позже… Или не сделаешь. Какая разница?
Я обернулась, вывернувшись из его захвата, но Артём не отпустил. Совсем рядом, перед моими глазами – его помутневшие голубые с расширенными зрачками. Я попятилась, упёрлась попой в стол. Артём следовал за мной.
– Лисичка, – прохрипел парень и потёрся щекой о мой висок, – я так долго ждал…
– Артём, – попыталась я воззвать к его рассудку, – перестань. Мы это уже обсуждали с тобой и…
Он пьян? Но запаха алкоголя не ощущалось.
Внезапно его руки легли на мои ягодицы, подхватили и посадили меня на стол. Я упёрлась ладонями в мужские плечи.
– Перестань!
Но вместо логичного осознания моей просьбы (а скорее запрета), Артём вдруг поймал губами мои губы, а руки его принялись шариться по моей спине, задирая свитер.
– Я так соскучился, – бормотал мужчина, бёдрами раздвигая мои ноги и целую шею.
«Меня сейчас изнасилуют», – тупо осознала я, остолбенев от неожиданности. С одной стороны, это прекрасный эксперимент по анатомии, а с другой… Бездна! О чём я думаю⁈ Я завопила и боднула лбом его лоб. Удар в лоб – один из самых болезненных, но мне не хватило рычага. Артём зарычал, восприняв бодание, видимо, как заигрывание самки перед спариванием. Тогда я просто влепила парню оплеуху. Со всех чувств.
Он отпрянул, я соскользнула на пол. Нашарила что-то на плите и замахнулась на офигевшего мужика ковшиком для варки яиц.
– Артём! Руки вверх, мордой об стол!
Он растерялся. Я смогла миновать его и попятилась к двери.
– Лиса, ты куда?
– Спасибо за гостеприимство. Мы переезжаем. Было очень приятно…
Но тот вдруг буквально прыжком преодолел расстояние, схватил меня за плечи, встряхнул. Лицо его стало злым. Глаза сверкали, губы кривились. И эти странно, неподвижно расширенные зрачки…
– Никуда ты не пойдёшь! Думаешь, вот так вот: использовала и выбросила? Ну уж нет! Не на того напала, шлюха. Такая же, как твоя сестра. А платить по счетам кто будет?
– Отпусти мои руки, – миролюбиво предложила я, – и я заплачу.
Артём рассмеялся.
– Мне не нужны твои деньги. И ты это знаешь. Мне нужно кое-что другое. И ты мне это дашь. Сегодня. Сейчас. А ты думала, можно вот так: жить у мужчины, иметь с него всё и ничего не давать взамен? Бесконечно водить за нос обещаниями и жалостными сказками?
Он был очень сильным. Неприятно сильным. И ещё он был пьян, хотя запаха алкоголя не было. И в голубых глазах плясало безумие.
– Ты не похож сейчас на себя, – прошептала я, пытаясь понять, что с ним.
– Это ты виновата. Ведь ты игноришь меня, когда я похож на себя, да, Лисёнок? Добрый и покладистый Артём – это так удобно! Можно сесть на шею и поехать. И ехать, сколько нужно… А вот нет. Есть и другой Артём. Вы же, девки, обожаете сильных мужчин, да?
И парень, которого я считала искренним другом, притянул меня к себе с явным намерением доказать свою мужскую силу.
Глава 20
Зверь
После встречи с Мари Герман не торопился домой. Вера ушла, хлопнув дверью, злая, как чёрт, ещё вчера. По сути это был разрыв, даже если девушка не поняла этого. Впрочем, вряд ли тут можно было чего-то не понять.
– А если бы это был твой брат! – кричала она.
– Даже если бы это был мой сын, – отрезал тогда Герман. – Я бы привёл его за руку и сдал. И жаль, что не мог бы сесть с ним. Потому что вина за то, что из ребёнка вырос мерзавец, на родителях.
– Ненавижу тебя! Принципиальный и бессердечный пень! Значит, ты против блата, да? Так а что же принимаешь его от моего папы, а? Может, попробуешь без него получать госзаказы? Или это другое?
И она ушла.
Герман долго курил на балконе, а затем поехал в полицию в слабой надежде, что-то узнать там. И увидел Алису. Та шла в сопровождении невысокого светловолосого паренька, и, глядя на её усталое лицо, Герман вдруг понял: им нужно поговорить. О чём, зачем, что он может сделать для этой девушки, он не знал, но… «Она – девушка Артёма», – напомнил себе на всякий случай.
И замер: то есть, он нуждается вот в этом напоминании?
Они долго гуляли по Петроградке, по Заячьему, затем повернули на Васильевский. Герман говорил-говорил, неожиданно для себя сделавшись болтуном. А, главное, совсем не о том, понимал это, но не мог остановиться. Может потому, что её глаза сияли внимательно и доверчиво?
Герман всегда считал, что противоположности притягиваются. Ему нравилась импульсивность Веры. Девушка была яркой, словно Альдебаран, и неожиданной, как тайфун. Одно время Герман искренне верил, что они отлично дополняют друг друга. А потом её нелогичность, эмоциональность и сиюминутность стали его раздражать. Для неё не существовало плановости, целей, постепенного, поэтапного восхождения. Вера могла бросить любой проект, наигравшись им, могла в разгаре дела начать упрашивать отправиться в круиз на яхте. Распорядок дня для неё так же не существовал. И педантичный Герман всё чаще чувствовал себя усталым и выжатым рядом с ней. Детские капризы, приливы и отливы настроения уже не казались ему очаровательными.
– Наташа такая скучная! – жаловалась Вера. – Не женщина, а надёжный тыл. Безликий и не самобытный. Как думаешь, скоро Вадим начнёт ей изменять? Это ж можно сдохнуть от скуки! В семь утра завтрак. И всегда – каша. Отбой не позже девяти. Уборка по расписанию, прогулка – по расписанию. Раз в год встретить с половиной бокала бой курантов – вот и всё разнообразие.
– По выходным они выезжают и исследуют новые места…
– Ленобласти. Боже, какая скукотища!
Герман отмалчивался, чувствуя неприятную зависть к Вадиму и уважение к женщине-тылу Наташе.
– Что-то ты совсем заскучал, – весело врывалась Вера в кабинет. – У тебя двадцать минут на сборы. Шоу дождя! Нет, ну красота какая! Такие мужики красивые. И вода! Потрясающе сексуально.
– Ты не могла бы пойти одна? – уточнял Герман, оторвавшись от ноутбука.
Вера поднимала идеальные брови, садилась на стол и начинала ластиться.
– Ну Геша, ну это ж не так часто бывает! Засел в своей норе, как крот, того и гляди паутиной покроешься.
Он искренне ненавидел это «Геша», и «Гера», и любое сокращение своего имени. Вернувшись с очередного водного или огненного, или ещё какого-нибудь шоу, Герман закрывался в кабинете, пил кофе, сжигал одну сигарету за другой и продолжал работу над проектом, а утром вставал с гудящей головой, нервным тиком губ и настроением уничтожить какую-нибудь планету.
И всё же это была его женщина, его выбор и…
Губы Алисы, то есть Мари, оказались нежными-нежными, мягкими и податливыми.
Сначала ему показалось странным, что он тотчас поверил. Но, с другой стороны, её признание стало таким логичным звеном цепи всех событий, начиная с появления девушки в средневековом платье прямо на шоссе перед капотом его автомобиля. Маленькая деталь, которая объясняла всё. Замковый камень в арке, на котором держится вся конструкция. И её доводы о системе нормальности мира так же не противоречили законам физики и логики.
Вспоминая, Герман меланхолично раскачивался на качелях детской площадки. Было уже довольно поздно. В воздухе висела холодная петербургская морось. Окна домов уютно светились. Вздохнув, мужчина поднялся и зашагал к дому. Надо будет поговорить с Верой. То, что очевидно и ясно ему, совершенно не факт, что очевидно и ясно ей. Вера предпочитала жить в мечтах и фантазиях, проза жизни её категорически не устраивала.
– Завтра, – прошептал Герман, входя в парадную. – Я всё решу завтра.
И надо будет помочь Мари снять квартиру. Проконтролировать, чтобы были адекватные соседи, нормальное местоположение и не выявились потом скрытые проблемы. Договор составить. Было бы неплохо как-нибудь неявно помочь и с решением финансового бремени, но он не хотел оскорблять девушку явным спонсорством. А ещё неплохо было бы нанять адвоката для Осени. Или частного детектива, способного докопаться до того, что никогда не найдёт полиция.
– Всё завтра, – решил мужчина, пока лифт поднимал его вверх.
А сейчас – спать.
Он открыл квартиру и замер на пороге. На кухне горел свет. Вера? Решила помириться? Герман нахмурился от неприятного осознания предстоящего тяжёлого разговора. Прошёл, закрыл дверь, разулся, скинул куртку. Однако на кухне его ждала не Вера.
– Максим Петрович? Добрый вечер. Не припомню, чтобы мы договаривались с вами о встрече, или чтобы я предоставлял вам ключ от…
– Щенок! – взревел Верин отец, поднялся, грохнув столом, и, багровея шеей, попёр на хозяина квартиры.
Герман встал, чуть шире расставив ноги для устойчивости. Сжал кулаки. Разговор явно предстоял тяжелее, чем ранее ожидалось.
– Кто протащил тебя и твою фирму наверх? Когда твой папашка в праведном гневе от тебя отвернулся? Кто столько сил и времени вложил в тебя? И где твоя благодарность, молокосос?
– Извольте изъясниться этично.
– Ты! Ты, дрянь такая, присосался к моей семье и пользовался всеми благами, пока всё было хорошо, но стоило случиться мелкой неприятности, сразу решил вильнуть в сторону⁈ Бросить Веру, плюнуть в колодец…
Герман прислонился к косяку, расслабившись. Скрестил руки на груди.
Продавить его на совесть пытался ещё отец. «Я тебя вырастил, выкормил, ради чего? Ради чего столько финансов вложил в твоё образование? Бессонные ночи…». Последний такой разговор произошёл полгода назад, когда Павел Аркадьевич осознал свой провал в воспитании младшего сына и тот факт, что Артём вряд ли когда-нибудь станет достойным наследником одной из крупнейших строительных фирм страны.
Верин отец приблизился вплотную, тяжело дыша:
– Решил соскочить с тонущей подводной лодки, сынок? Остаться чистеньким, белым и пушистым? Вот только ничего не выйдет! Я раздавлю тебя, как таракана.
– Максим Петрович, – холодно прервал его Герман. – Вы находитесь в моей квартире. Будьте любезны перейти к конструктивному разговору, или вы вынудите меня вызвать полицию.
Тот зло рассмеялся:
– Полицию, говоришь? Очень страшно, мальчик, очень страшно. Я аж побледнел весь и трясусь. Трахал мою дочку, имел и её, и заказы с меня…
– Попрошу вас избавить меня от выслушивания подобных выражений о Вере. Что касается заказов, тут мы с вами оба имели свой интерес, разве нет? Вы скидывали мне работу, которую я выполнял качественно и недорого. Мы оба были заинтересованы в сотрудничестве…
– Да я из жалости подкидывал твоей фирме кости, мальчишка! Чтобы ты с голоду не сдох… Таким желторотикам в нашу сферу не пробиться. И ты об этом знаешь.
Герман нахмурился. Максим Петрович буквально нависал над несостоявшимся зятем.
– Что? – шипел он. – Думаешь, что зарекомендовал себя с лучшей стороны, и теперь сможешь плыть сам, без меня? Просчитался ты, засранец. Крупно просчитался. Никто не станет давать заказы человеку, чей брат – наркоша.
– Вы сейчас угрожаете поднять историю лечения Артёма от наркологической зависимости? – уточнил Герман.
Ему вдруг захотелось ударить кулаком в этот бугристый нос, широкий, словно картошка. Крепкая, качественная, сельская картошка. Губа нервически задёргалась, но Герман усилием воли взял себя в руки. Максим Петрович рассмеялся. Зло, высокомерно, торжествующе.
– Нет, Геша. Я обещаю тебе скандал с твоим мелким говнюком, валяющимся в наркотической блевотине вот прямо сейчас, в эту минуту…
Герман побледнел. Развернулся и бросился прочь, не отвечая на несущиеся оскорбления. Звонить начал из лифта. Ни Артём, ни Мари не отвечали. Продолжил из авто, включив автоматический дозвон и пихнув телефон в держатель. Сжимал челюсти до хруста, но руки оставались спокойными, а взгляд – внимательным.
– Ну же… Мари… Маша, Машенька, возьми трубку, – шептал Герман.
Чёрт! Чёрт! Надо было увезти их сразу… Почему он не подумал о возможности рецидива? Почему⁈ Потому что прошло уже десять месяцев, как брат завязал? Потому что это его Тёмка? Озорной хвастунишка, рубаха-парень, баловень судьбы, легкомысленный плейбой и любимчик отца? В сущности добрый, но безответственный прожигатель жизни? Тёмка, притащивший в пятом классе трёхногую шелудивую собачку и потом затаскавший её по ветеринарам?
«Не сейчас, – осёк себя холодно. – Время для покаяний будет. Не сейчас». И набрал единый номер МЧС.
* * *
«Есть два простых удара, способных дезориентировать насильника, – когда-то вещал Кот, вися на согнутых ногах на окне вниз головой, – в лобешник и в пах. Про пах я тебе, Мари, ничего не говорил, учти. Это не по-рыцарски. Мужик мужика никогда не ударит в пах. И никогда не сдаст это слабое место какой-либо женщине. Мы делаем вид, что не знаем про его уязвимость».
И сейчас, позволяя жадным рукам шариться по моему телу, я вдохнула поглубже и ударила коленом именно в это запретное место и лбом тотчас в переносицу. Артём согнулся, захрипев. Я бросилась в комнату к Осени и столкнулась с девочкой на пороге.
– Тебе звонят, – сонно сказала та.
– Тварь! – заорал Артём и рванул к нам.
Я швырнула в него первым попавшимся под руку, схватила Осень, ворвалась в нашу комнату и захлопнула дверь. Привалилась к ней всем телом. Артём ударил. Осень тоненько завизжала, попятилась.
– Тащи сюда стол или что-то ещё, – крикнула ей я.
Но сестрёнка, трясясь, словно осенний лист, схватилась за голову и, задыхаясь, лишь жалобно запищала. «Паника, – поняла я. – Рецидив». Нужно было вызывать полицию. Уж до приезда служителей закона мы как-нибудь продержимся. Вот только от двери, вздрагивающей от ударов, мне не отойти. Девочка же, упершись в стенку, сползла по ней, сжалась в комочек и явно пришла в невменяемое состояние. И тут я поняла, чем именно швырнула в озверевшего Артёма. Дура! Телефон бы мне сейчас ой как пригодился…
Внезапно Артём перестал биться о дверь.
– С каких пор тебе звонит Герман? – спросил хрипло. – Ты теперь с ним трахаешься? Изменяешь мне с моим же братом, как раньше – с Русланом?
Диалог – это прекрасно! В нём можно потянуть время.
– Я не изменяла тебе с Русланом, – начала я, упираясь ногами в пол, а спиной – в дверь.
Плевать, что Артём не поверит в моё попаданство. Главное, что-то говорить. Осень, пожалуйста, пожалуйста, приди в себя!
– А, то есть ты вспомнила? Ну, ладно, не изменяла. Но, знаешь, уйти, когда я в тебе так нуждался, это тоже в чём-то измена, Лиса… Да, я был мудаком. Да, ты устала вытаскивать меня из вот этого дерьма, но… Лисёнок! Я без тебя не смогу, пойми. Малыш, ты – моя надежда. Ради тебя я вылезу, я завяжу… Ты не смотри, что я снова… Это неважно. Это только потому, что ты меня игноришь. Рядом, но в руки не даёшься. Если ты будешь моей, я завяжу. Обещаю…
В смысле? То есть… То есть, даже в псевдоистории Алиса не изменяла Артёму? И он мне просто солгал, пользуясь моей «амнезией»? И не только мне… получается.
– Малыш, нам же было хорошо вдвоём! Вспомни. Вера говорит, что ты со мною ради бабла. Да и хрен с ним! Чего-чего, а его у меня хватит на двоих. Знаешь, я даже рад, что ты, как и все, оказалась продажной девочкой. А то всё пырилась, что «не такая». А это же всё упрощает! Чёрт, опять братишка звонит… Вот же… настойчивый.
Он употребил несколько незнакомых мне слов, а затем что-то стукнуло. Видимо, швырнул чем-то в стенку. Чем-то маленьким, лёгким… Моим телефоном, должно быть.
– Артём, – я постаралась, чтобы мой голос звучал мягко и ласково, – а Герману про мою якобы измену тоже ты рассказал, да?
– А что мне оставалось делать, Лисёнок? Как было ему объяснить, что ты ушла? И вообще. Он же отказывался помочь. Упырь. Ненавижу таких холодных людей. Змея! Я, видите ли, слово нарушил. Чёрт, чёрт! А ещё брат. Перестань играться, выходи. Обещаю, я тебе не причиню зла.
Ага. Только добро. Много-много добра.
Дверь снова вздрогнула, едва не слетев с петель. Но я была начеку. Мы выдержали и эту атаку.
– Артём, подожди! Дай мне переодеться, – брякнула я первое, что пришло в голову, и он тут же заржал:
– Лучше раздеться, Лисёнок, лучше раздеться. Давай, не зли меня лучше, выходи. Я не трону ни тебя, ни твою сестру. Ты же знаешь, я добрый…
Он продолжил меня убеждать, а я тихо позвала:
– Осень! Малышка, иди сюда и не бойся.
– Он… он наркоман, – прошептала сестрёнка, глядя на меня расширившимися от ужаса глазами. – Прости… это из-за меня… Если бы не я… Я думала, он хороший…
– Тише-тише, милая. Слушай внимательно: ты встанешь рядом с дверью, я открою её, он войдёт. Твоя задача осторожно проскочить за его спиной. Возьми телефон. Прямо сейчас. Звони только, когда будешь снаружи, на улице. Вызывай полицию. И не бойся.
