Текст книги "Пес бездны, назад! (СИ)"

Автор книги: Анастасия Разумовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Ответ не заставил себя ждать.

– Знакомься, Майя, – прошептал Бертран задумчиво, – перед тобой – младший из сыновей Андриана, короля Родопсии. Покойного, как мы уже знаем. Принц Дезирэ собственной персоной. Младший братишка твоего зятя. И, знаешь, что забавно? Я встречал его после того, как ты побывала в Эрталии. Когда искал возможность перенестись к тебе. Мы с его старшим братом, не совсем старшим из троих, а средним, были друзьями. Мариону было лет двадцать тогда. А Дезирэ – семнадцать. И выглядел он на семнадцать. У него только-только переломался голос и довольно плохо росли усы над губой. Что, впрочем, никак не мешало младшему принцу воевать с Родопсией.

– И что это значит?

– Ничего. Почти. Кроме того, что он – не человек. Потому что люди молодеть не умеют даже в Эрталии. И в Родопсии тоже не умеют.

– Не понимаю.

– Май… Вы встретились с ним, когда ему было двадцать. Ты забеременела. Ещё года через три встретились мы с тобой. Это я в годах Первомира считаю. С годами в Эрталии, как известно, есть проблемки. Но хронология-то остаётся той же. А потом мы пересеклись с Дезирэ. Я с Дезирэ. И ему было семнадцать. Меньше, чем до встречи с тобой. Прошло ещё семнадцать лет. И сколько сейчас прекрасному принцу? Двадцать? Двадцать два? И не факт, что ещё лет через пять не станет десять. Никого не напоминает? Я вот знаю лишь одного… человека, который умеет управлять своим возрастом.

– Румпеля, – выдохнула Майя, вздрогнув.

Кот посмотрел на неё. Белка вскарабкалась на его колени и зацокала сердито. Мужчина прищурился на наглую зверюшку и коротко, зло зашипел. Мелькнул пушистый хвост, качнулась мохнатая лапа ели.

– Я не знаю, кто такой Румпель, – признался Бертран. – Никогда не задумывался об этом. Помнишь, мама говорила, что научила его магичить, но… Судя по тому, что нам рассказала Аня, это вряд ли. Предположу, что мой папочка просто сыграл в подкидного дурачка. Учительница – ученик это вечная игра. Очень увлекательная, кстати.

– Румпель говорил что-то про «мы». Но не сказал, кого так называет… Когда предупреждал меня не переходить «им» дорогу.

– Что этим тварям нужно в Первомире? – проворчал Кот. – Зачем они все сюда припёрлись? Без них тут было прекрасно. Но вот что мы сделаем: если кто-то и может справиться с зарвавшимся щенком, то это, полагаю, мой непутёвый папаня. Ну или Румпель хотя бы знает, как это сделать. И кто такой Дезирэ вообще.

– Ты семнадцать лет с ним не общался. Думаешь…

– Думаю, да. Пришло время вспомнить о родственных связях. Надо будет спросить Аню, как она вызывала его через зеркала.

Майя прижалась к мужу. Зарылась лицом в его плечо.

– А если Румпель и Дезирэ на одной стороне? Помнишь, Румпель сказал, что отец моей дочери – его брат. Отец моей дочери – Сергей. Сергей – принц Дезирэ. Значит, Дезирэ каким-то образом не сын Андриана, а брат Румпеля… Как всё сложно! Кстати, ты нашёл хоть какие-нибудь следы Рапунцель?

– Увы, нет. Да и она не делала попыток выйти на связь. Может её вообще закинуло в какой-то иной мир?

* * *

Эй валялся на крыше одного из доходных домов Лиговского проспекта, озарённой нежно-серым светом. Листал телефон и ухмылялся. Не могла же Ириска об этом забыть, верно? Ну давай, соображай, милая. Обновил страницу и прищурился. Да. Отлично. Она нашла эту старую фотку и даже переслала кому-то. Жаль, не посмотреть кому: своему Коту или кому иному… О… Ещё одна пересылка. Ему стало любопытно, но в то же время после беготни и бессонной ночи было лень возиться с аккаунтами.

Пёс вернулся к странице дочери и снова принялся листать её фотографии с жадным любопытством. «Она погибла в аварии», – снова вспомнилось ему. Ну а как ты хотела, девочка? Щенки псов бездны никогда не взрослеют. Восемнадцать – их предел для Первомира. Тут или жизнь щенка, или самого мира. И, понятное дело, мир будет защищаться.

Карие глаза, тёмные волнистые волосы. Вздёрнутая верхняя губа… Цвет глаз – от отца, а форма всё же от мамы… Эй приблизил фотку, где дочка с вызовом смотрела через поднятое забрало мотоциклетного шлема. Половина её лица была окрашена в синий цвет, глаза подведены чёрным так жирно, что напоминали боевую раскраску фараоновых саркофагов.

Пёс усмехнулся.

Забавная получилась девочка. Даже жаль, что от него.

– И всё же тут что-то не так, – прошептал, закрывая глаза. – Что-то не складывается в этой трогательной истории…

Неподалёку курлыкал голубь со своей вечной весной. Этим птицам было плевать, когда размножаться. Они прекращали делать детей лишь в совсем лютые морозы, но едва воздух становился хоть на пару градусов менее колюч, возвращались к любимому занятию.

Эй снова открыл глаза и вгляделся в милое личико, так напоминающее ему совсем иную эпоху.

– Почему у меня такое чувство, что я тебя видел вживую? – прошептал Пёс. – М, Ань? Можно, я тебя буду звать Зайчиком?

Майя побывала в Эрталии. Более того, притащила за собой в Первомир мужчину. И не просто абы какого, а сына самого Румпеля. И всё это произошло, когда принц Дезирэ был слишком юн, чтобы интересоваться королевами соседних королевств. Случайно? Совершенно случайно именно она, мать его щенка, попала именно в его мир?

– Братишка! – крикнул в серое-серое, набухшее влагой небо. – У меня к тебе столько вопросов!

* * *

Следовательница закрыла папку, убрала её в шкаф, села на стул и помассировала виски. И только потом посмотрела на меня усталым тёплым взглядом. Ей было больше пятидесяти точно. Чем-то Евгения Михайловна напоминала мне Беляночку, сестру моей матери. Такая же мягкая, сдобная, словно булочка. Носик-пумпочка утопал в розовых щёчках, пухленькие пальчики нежно и мягко постукивали по клавиатуре. Крашенные в бронзовый цвет волосы свивались на голове в косу.

– Алиса Романовна, не стану от вас скрывать: дело не такое простое, каким может показаться на первый взгляд. У нас нет оснований однозначно идентифицировать попытку насилия. Соскобы с ногтей жертвы вывели нас на её одноклассницу. Её имя я пока не считаю вправе оглашать публично. Но та и не отрицает факта драки. Однако, по её словам, схватка между двумя соперницами состоялась совершенно в ином месте и в иное время. Очень тёмное и двусмысленное дело. Мы проверяем ближайшие к месту предполагаемых событий пункты травматологии, но на следы пятерых мужчин, подозреваемых в попытке насилия, всё ещё не вышли. Мы, конечно, расширим поиск, но всё осложняется тем, что Осения Романовна не помнит точно ни характера нанесённых травм, ни их расположения.

– Но вы же не думаете, что Осень лжёт? – хрипло уточнила я.

– Мы должны расследовать беспристрастно, – мягко сказала та. – Мы не можем занимать какую-либо позицию прежде, чем факт преступления будет подтверждён или опровергнут. Вы – сестра пострадавший, и, понятное дело, имеете право на определённую позицию. Но не мы. Пристрастный следователь, подгоняющий факты под эмоции…

– Я понимаю.

– Чаю?

– Спасибо. Вы же сообщите мне, если что-то сдвинется?

– Да, безусловно. Вот только у Осении Романовны совершенно нет свидетелей. Это осложняет нашу задачу. Нет свидетелей, нет отпечатков, нет… Да почти ничего нет. Возможно, обратись вы тут же, сразу после событий, мы смогли бы найти на её одежде, например, волосинки подозреваемого. Или крошки эпителий, но… Сутки – это очень много. И никто не позаботился о сохранении улик.

– А психолог?

– Марина Александровна не даёт однозначного заключения. Однако она склонна предполагать, что попытки насилия не было. Но это предварительно. Ещё не все записи расшифрованы и проанализированы.

– Понятно, – прошептала я.

Сложно жить в мире, где нельзя вызвать на поединок чести того, кто, как ты уверен, покушался на честь твоей сестры. Все эти хитросплетения… Не пора ли мне заняться изучением химии? Может, я сама найду способ доказать то, что не могут доказать полицейские?

В дверь постучали.

– Евгения Михайловна, тут к вам по делу Арсеньевой.

– Я никого не жду, – удивилась следовательница. – Ладно, пусть войдёт.

Я оглянулась.

– Добрый день, Алиса Романовна, – весело поприветствовал меня вошедший Яша, взял стул у пустующего стола (кабинет принадлежал двоим следователям, но второго не было на месте) и уселся перед Евгенией Михайловной.

– Вы знакомы? – кротко уточнила следовательница.

– Немного, – ответил Яша спокойно. – Моё имя – Яков Тимурович Тявкин. Я – свидетель со стороны Арсеньевых. Тот, который вытащил Осень из лап насильников. Готов ответить на ваши вопросы.

Глава 18
Право на глупость

– Мне нужно выйти или я могу остаться? – спросила я.

– Как пожелаете, – следовательница пожала плечами. – Только не вмешивайтесь, пожалуйста, в наш диалог. Иначе я попрошу вас удалиться.

Я пересела подальше. «Ты, наверное, давно в Первомире, – думала, наблюдая за ним. – Ты словно всё здесь знаешь и не испытываешь сложностей в общении». Это было странно. Яша вообще был странным. Слишком невозмутим для подобной ситуации. Слишком самоуверен для двадцати двух лет.

– Рассказывайте, – кивнула Евгения Михайловна. – Как так получилось, что вы оказались на месте преступления. По порядку, пожалуйста. Давно ли вы знакомы с жертвой?

Яша хмыкнул.

– Забавное слово, не находите? – заметил насмешливо. – До дня, а вернее позднего вечера, преступления мы с ней ни разу не встречались вживую.

– А не вживую? – быстро переспросила следовательница.

– Это как? Вдохлую?

– Вы сказали, что не встречались вживую. А как встречались? В мессенжерах? Или как-то иначе?

– Обожаю эту черту в полицейских. Вот вы внимательные! Ни одно-то слово не проскочит мимо. Одна проблемка: люди порой вместо одних слов тупо употребляют другие, не задумываясь о нюансах. Без особого смысла. Мой ответ: в мечтах. Мы общались исключительно в мечтах. Всегда фантазировал о такой вот девчонке: светловолосой, нежной умничке.

И Яша почему-то в упор посмотрел на меня. Мне очень не понравилась его усмешка.

– Правильно ли я поняла вас… – нахмурилась Евгения Михайловна.

Он обернулся к ней:

– Нет. Не правильно. Сексуального подтекста в моём интересе к Осении Романовне нет. Никогда не страдал склонностью к педофилии. Признаюсь, – снова острый взгляд в мою сторону, – у меня не так много в жизни табу. Возможно, это – единственное. Итак, с Осенией Романовной до указанного дня мы не встречались, не общались ни в мессенжерах, ни через аудио-видео, ни письмами. В тот вечер я проходил мимо дома и услышал крики…

– Как вы там оказались?

– Грибы, – Яша пожал плечами. – Люблю, знаете ли, по осени собирать грибы. Где-то там в коридоре должна была остаться моя корзина с подберёзовиками. Если вдруг вы нашли, верните, пожалуйста, мне мою добычу.

– Вы не знаете, что тот дом сгорел?

– Знаю. Осения Романовна меня проинформировала. Досадно. Но вдруг? Итак, я заплутал и вышел к посёлку. Будить людей не хотелось, и я надеялся встретить кого-то по дороге, кто или подскажет, как мне добраться до города, или даст переночевать. За грибы, конечно. Я услышал крик, показавшийся мне детским. А ещё увидел стремительно отъезжающую машину. И решил посмотреть…

– Почему решили?

– Знаете, я – пацифист. Категорически не приемлю насилие в любом его виде. Я даже комаров не травлю ядохимикатами, потому что это слишком жестоко. У них потом мучительные судороги и голова болит.

– Понятно. Что было дальше?

– Дверь оказалась открытой, я прошёл через тёмные сени и вошёл в комнату. Там стояло несколько парней, а между ними – светловолосая девочка на коленях.

– Она сопротивлялась? Не показалось ли вам, что всё происходит по взаимному согласию?

Я стиснула руки. Меня начало трясти. Яша лишь насмешливо хмыкнул:

– Ну… её держали за волосы. За свитер. Она рыдала навзрыд, а какой-то упырок заливал в её рот жидкость из бутылки с надписью «Столичная». Зажав грязными пальцами нос, чтобы девчонка глотала. Возможно, конечно, там вовсе была и не водка. Может, лимонад? И вполне возможно, что девочка плакала от счастья. А вырывалась из рук, чтобы всех расцеловать. Я не знаю, конечно.

– Что вы стали делать дальше?

– Кажется, поздоровался. Я уже говорил вам, что меня воспитали очень вежливым мальчиком? А потом уточнил, все ли в комнате совершеннолетние. Мне ответили, что все. Кроме девочки. Или не ответили, не совсем точно помню. Но я и сам догадался. Я вообще сообразительный парень.

– Что было дальше?

– Мы подрались, – просто, без ёрничания ответил Яша.

А затем описал как, кого и куда ударил. Причём рассказывал точно и подробно. Кому и как сломал руку, кому ногу. Кому – челюсть. Меня затошнило. Евгения Михайловна слушала с видом учительницы, периодически кивала, задавала уточняющие вопросы, и я внезапно подумала: что ж это за работа такая? Видимо, всё вот это было привычно для женщины.

– Я, кстати, нашёл их потом, – сообщил Яша, завершив повествование. – Вот список. С адресами и телефонами.

И положил на стол листочки.

– Здесь разные почерки, – заметила следователь.

Яша пожал плечами:

– Они были столь любезны, что написали сами. У меня дислексия. Даже справка есть.

– Но вы учитесь в университете?

– Память хорошая.

– И как же вы уговорили подозреваемых написать это?

– Попросил. Вежливость, знаете ли, горы двигает. Они были столь любезны, что вошли в моё положение.

Евгения Михайловна вздохнула.

– Спасибо. Мы проверим список. Что было потом?

– Осению Романовну стало тошнить. Видимо, от лимонада. А может она, как и я, пацифист, и не очень любит созерцать синяки и ссадины. Не знаю. Я вынес ребёнка на воздух.

– А потом?

– Потом решил позаимствовать мотоцикл у одного из парнишек. Лекс, четвёртый листочек сверху. Так как у Лёхи была сломана нога, ему мотоцикл не то, чтобы был прям срочно нужен. Время стояло позднее, где находится автобусная остановка, я не знал. Ну и, сами понимаете, ребёнка надо было как-то доставить домой.

– Через сутки?

Яша пожал плечами.

– Её очень грузило всё то, что произошло. Я, конечно, попросил успокоиться, но как-то просьба не то, чтобы помогла. Пришлось развлекать. Мы просто погуляли и пообщались. А потом я её отвёз домой. На автобусе.

– Из Кронштадта?

– Да.

– Почему вы поехали туда?

– Люблю этот городишко. Уютный.

– Почему сразу не отвезли ребёнка домой?

Яша улыбнулся, откинулся на спинку стула, вытянул ноги.

– Пожалел. Она плакала, а я – натура очень чувствительная. Не выношу, знаете ли, слёзы женщин и детей. К тому же, дома её не ждали до утра. Неловко было вытаскивать спящих из постелей.

– Вы помните, как выглядела машина, про которую упоминали в начале рассказа? Цвет, размер, вид кузова?

– Я помню её госномер. Заметил совершенно случайно. А память, как я уже говорил, у меня хорошая. Кстати, он должен был засветиться на камерах магазинчика. Там лавка есть в этом посёлке. Машина проезжала мимо неё. Посмотрите видео в промежутке двадцать три пятнадцать – двадцать три тридцать. Госномер я написал на обратной стороне.

– Какие отношения установились у вас с Осенией Романовной после произошедшего случая?

Яша поднялся.

– Дружеские. Мы отвечаем за тех, кого приручили, не так ли? Где расписаться?

Из полицейского участка мы вышли вдвоём. Остановились на крыльце.

– Спасибо, – сказала я.

Яша запрокинул лицо, вдохнул сырой холодный воздух, потом оглянулся на меня и криво улыбнулся:

– Все имеют право на глупость.

– Не понимаю.

– И не поймете.

И мы двинулись мимо облетающих жёлтых стриженных кустиков.

– Я расскажу вам, что будет дальше. Вы знаете, кто такой Максим Петрович, отец Виталика? Нет? А я знаю. Его связей и денег хватит, чтобы пять насильников взяли всю вину на себя. Они дружно покажут, что знать не знают никакого Виталика. И милой девочки Камиллы – тоже. А ещё они будут до посинения утверждать, что не знали, что Осени пятнадцать. И что она сама предложила им трах. За деньги. К делу непременно подключатся СМИ. Имя вашей сестры прополощут по всему интернету. Пятерых посадят, конечно. Потому что Осени пятнадцать, как ни крути. И всё.

– А ваше свидетельство?

– Мимо. Я один. И следачка ни на грош не поверила мне, что я могу заломать пятерых.

– А вы можете?

Он покосился на меня. Пожал плечами:

– Ну, заломал же. В лучшем случае, если эти типчики будут идиотами, ну или судмедэксперт гением, то меня посадят за тяжкие телесные. Ненадолго.

– Это же защита жертвы…

– Я не совсем об этом, но… Даже то, о чём говорите вы, надо ещё доказать, Алиса Романовна. Что вряд ли. А пострадавшие – вот они. В гипсе.

Мы замолчали. В моём мире, когда суд заходил в подобный тупик, призывали Бога. Истца пытали. Впрочем, это было в случае добровольного согласия. Если истец на пытках подтверждал обвинение, то оно считалось доказанным. Здесь же было не так.

– Напрасно вы меня не послушались, – заметил Яша.

– Если вы знали, что вас посадят, то зачем…

– Да плевать на это, – он раздражённо дёрнул плечом. – Не берите в голову. Я даже не помню, год, два или сколько там мне полагается.

Мы дошли до калитки.

– Вы зайдёте к нам? – спросила я.

– Нет. И, кстати, вас там ждут.

Он мотнул головой в сторону, я оглянулась и увидела Германа. Он стоял рядом со своим ведровером и смотрел на нас. Увидел, что мы его заметили и шагнул навстречу:

– Алиса Романовна, мне очень жаль, что произошло то, что произошло. Приношу вам свои извинения за Веру. Нам нужно поговорить. Пожалуйста.

– Соглашайтесь, – шепнул Яша. – Обязательно. Всего доброго.

Вскочил на мотоцикл, машина под ним взревела и рванула с места.

* * *

Осень то плавилась, то её знобило. Ночью к ней пришёл волк и лёг у стенки. Девочка обхватила мохнатую шкуру, зарылась в неё лицом. Волк лизнул её лоб. Когда-то Осень с классом ходила в зоопарк и ещё удивлялась, что волки, в сущности, не крупнее средних собак. Но этот был совсем другой. Огромный, как… как огромный волк – другого определения пылающий мозг не подобрал. «Я брежу», – поняла девочка и зарылась в мех поглубже. Он был чистым, мягким, прохладным и только совсем чуточку пах влажной псиной.

Утром Алиса напоила сестру чем-то сладким и тёплым и ушла, оставив на столике фрукты и морс в трёхлитровой стеклянной банке. Пахло горелым, видимо, сестра попыталась сотворить что-нибудь вкусное. Осень лежала и смотрела в потолок. Потом залезла в телефон, нашла и прочитала стихотворение Анны Андреевны. Заплакала устало. И тогда пришёл он. Откуда в пустой квартире взялся Эй, Осень не поняла. Она увидела парня, когда тот присел рядом на смятую постель.

– Привет.

Девочка молча отвернулась к стенке. Сморгнула слёзы. Она была очень слаба и постоянно плакала.

– Эй, – тихо позвал он. – Ты сердишься?

– Нет, – бесцветно ответила Осень.

Он коснулся ладонью её лба.

– Ты злишься, что я тебя заблокировал, да? Я снял блокировку.

Девочка не ответила. Эй вздохнул.

– Я не умею разговаривать с детьми.

Осень промолчала.

– Мне уйти? – уточнил он.

Она не ответила. Эй зло выдохнул, скинул кроссовки, лёг рядом:

– Подвинься, – рыкнул грубо и осторожно подвинул её к стенке.

– Это моя кровать, – заметила Осень.

– Пофиг.

Девочка повернулась к парню и посмотрела на него большими воспалёнными глазами. И снова промолчала. Он обнял её правой рукой, и Осень ткнулась в его вишнёвую клетчатую рубаху.

– Не люби меня, пожалуйста, – шепнул Эй. – Ни как друга, ни как брата, ни как парня. Не стоит.

Девочка задохнулась. И надо было бы послать его к чёрту, но она была слишком слаба, только спросила измученно:

– Почему?

– Тебе будет больно. Я всегда причиняю боль, это моя природа. Но тебе зла я не хочу.

– Почему?

Эй закрыл глаза. Промолчал. Она коснулась горячим лбом его щёки, закрыла глаза:

– Тот волк ночью это был ты?

– Да. Кто ж ещё? У тебя ещё есть знакомые волки?

– Почему ты то спасаешь меня, то… то такой хороший, то прям омерзителен? То приближаешь, то отталкиваешь?

Он задумался.

– Не знаю, – признался честно. – Ты всегда вляпываешься в какую-то беду. И мне приходится тебя вытаскивать. Я не люблю это делать. Я не герой, не спаситель. Я – зло воплощённое, тьма и вообще. Настоящий я – тот, который омерзителен. Но тебя я вынужден спасать.

– Зачем? – Осень всхлипнула и снова уткнулась в него. – Зачем, Эй? Почему ты не бросишь меня. Что бы я не… чтобы…

Эй обнял её обеими руками, прижал к себе:

– Я объясню. Только выслушай. Ты – мой маяк. Мы с тобой связаны, Осень. Не могу тебе объяснить всего, но кое-что скажу: самостоятельно из Зазеркалья не выйти. Никому. Никогда. Если у человека есть маяк, он выйдет, если нет – нет. Есть только один способ покинуть зеркальный плен тому, у кого нет маяка: надо чтобы кто-то поменяться с тобой местами. Добровольно.

– И ты хотел, чтобы я…

– Да. Ты была такой жалкой, напуганной, несчастной. Я знал, что рано или поздно ты сломаешься и согласишься на обмен.

– И я бы осталась в Зазеркалье навечно? Одна? Без возможности покинуть его?

– Да.

Осень снова всхлипнула. Потом всхлипнула сильнее.

– Не надо, – прошептала жалобно. – Я не хочу этого знать…

– Ты должна. Не надо считать меня своим ангелом. Первоначально план у меня был именно таким. Но всё получилось иначе: ты меня позвала, я пришёл и тебя спас. И ты стала моим маяком, понимаешь? Моей привязкой. Если что-то случится с тобой, меня затянет обратно.

Она расплакалась, тихо и безнадёжно. Эй бережно прижал её к себе, зарылся в мокрые волосы.

– Тш-ш-ш, моя девочка. Послушай сказку. Жила была тьма. Она была чёрной-чёрной, беспросветной. Однажды тьма случайно испачкалась светом, и на её прекрасном чёрном-пречёрном плаще появилась маленькая звёздочка. Тьма очень испугалась и принялась отряхиваться, оттираться, но вместо того, чтобы исчезнуть, белая точка превратилась в две, а потом в три, а потом их стало целое звёздное небо.

– Разве это плохо? Когда звёздное небо?

– Ужасно, – честно признался Пёс. – Свет – это смерть. Для меня.

– Почему?

– Я создан тьмой, бездной, я – её верный Пёс. Моё предназначение – карать и уничтожать. Я – машина для убийств, и, если начну жалеть и сострадать, перестану быть её Псом. И тогда бездна самого меня сожрёт.

Он повернулся к ней, лёг боком и прямо посмотрел в глаза. Осень вздрогнула, увидев в них что-то странное. Эй же не может бояться, нет? Задрожала, зажмурилась:

– Ты меня обманываешь, это всё сказки!

– А переход через зеркало – тоже?

– Но я же не свет, – возразила девочка, снова жалобно посмотрев на него. – Я тоже плохая, и я… Я эгоистка. И я злюсь, и…

Эй чуть боднул её лбом, усмехнулся:

– Это неважно. Ты не свет, и не добро, да. Но всё это неважно.

– А что – важно?

– Осень, – хрипло прошептал парень, – ты – мой маяк. Так уж получилось. Если с тобой что-то случится, меня затянет снова в Зазеркалье. Я перестану быть. Замру, как муха в янтаре. Но и с тобой рядом я быть не могу: моя тьма слабеет.

– Почему?

Она произнесла этот вопрос почти беззвучно. Эй заглянул в её глаза:

– Этого я пока не понял, только почувствовал, что очеловечиваюсь. А мне этого нельзя. Пожалуйста, живи. Хочешь, я сниму вам с Алисой квартиру? Или куплю. Или… загрызу всех, кто тебя обижает. Уничтожу любого твоего врага. Мне плевать сколько у него денег и какие связи. Для Пса бездны нет препятствий. И это я могу сделать, не нарушая внутренней тьмы.

– А что с тобой будет после того, как я умру? Ну… ты же вечный, а я – нет?

– Я разберусь с этим.

Осень фыркнула, сморщилась, попыталась улыбнуться:

– С тем, что я не вечна или со своей зависимостью от меня?

Эй молчал. Она вздрогнула и прижалась к нему:

– Ты можешь поместить меня в Зазеркалье… Там же я буду жить вечно, да? Значит, и ты…

– Да, – хрипло прошептал Пёс, чувствуя её дрожь.

Закутал девочку в одеяла, растрепал волосы:

– Могла бы мне и не подсказывать, да? Дурашка.

– Ты это сделаешь? – жалобно пропищала Осень, выныривая из кокона.

– Вот у тебя память. Как у рыбки гуппи. Я же сказал: на Зазеркалье человек должен согласиться добровольно. Ну? Ты забыла уже?

– Если это нужно, чтобы ты жил…

Он снова набросил на неё одеяла. Девочка забилась, а когда выпуталась и, злая, взлохмаченная, уставилась на него, Эй уже стоял обутый и зло-весёлый.

– Не дури, – остановил её желание высказаться. – Зайцам не положено советовать волкам, как лучше приготовить зайчатину. Это раз. Два: тебе пятнадцать лет…

– Шестнадцать!

– Скоро будет. А пока: тебе пятнадцать лет. Ты мелкая. У тебя впереди – вся ваша жалкая человеческая жизнь. Тебе просто не повезло, что первым нормальным мужиком в твоей жизни оказался я.

– Не ты!

– Ты сейчас про эльфанутого? Я же сказал: первым нормальным, а не про штаны в целом. Ну, влюбилась, с кем не бывает. Гормоны, романтика, все дела…

Осень сердито швырнула в него подушкой. Эй поймал, бросил обратно и рассмеялся:

– Так, мелкая, давай с тобой договоримся: ты просто живёшь. Бодро и радостно, на всю катушку. Мы не общаемся. Никаких: «привет, как дела?», смайликов, песенок и вот всей этой хрени. Ты про меня забыла, ок? Запомни: любая проблема – это новые возможности. Перестань раскатывать сопли, оглядись и увидишь. Тебе объявили бойкот в классе? Да супер. Ты теперь точно знаешь, кто в классе шваль, а кто человек. Дружи с теми, кто человек. Если все – дрянь, перейди в другую школу. Вон, кстати, Дима там у тебя норм. Отличный же парень.

– Он стрёмный…

– Стрёмный – это я. И слизняк эльфанутый. Дима – норм. Вырастет – вообще огонь будет. Сестра у тебя хорошая, помогай ей. Ты ей нужна. Мать – паршивая, это да. Но и… плевать на неё. Я оформил на тебя новую карту. И да, расходы по ней я буду видеть, чтобы ты понимала. Но тратить можешь столько, сколько захочешь. Пока я не блокану. Оставляю это право за собой.

– Ты со мной прощаешься?

Она села на кровати, закутавшись в одеяло. Голова кружилась, мир кружился. В горле запершило. Её бил озноб. Эй опустился рядом на одно колено, взял её ладони в свои, заглянул в лицо. Посерьёзнел:

– Да. Береги себя, пожалуйста. Ты – моё единственное уязвимое место.

Осень подняла руку и робко провела по его светлым волосам.

– Хорошо, – прошептала совсем тихо и понуро.

– И не расставайся с зеркальцем. Если что – я рядом. И всегда помогу.

– Так нечестно, – девочка нахмурилась. – Если ты будешь рядом, как я о тебе забуду?

Он усмехнулся:

– Не забывай. Просто живи. Заканчивай школу, выучись на кого хочешь, работай, влюбляйся, выходи замуж, рожай… Будь умничкой, ладно? И не плачь.

Эй ладонями вытер слёзы с её щёк. Резко поднялся, прыгнул, оборачиваясь волком, и исчез в зеркале. Осень легла, закуталась в одеяло.

– Не буду, – прошептала, сотрясаясь в ознобе.

«Привет! – тут же высветилось сообщение в пуш-уведомлениях. – Ты как?»

Она открыла мессенжер и ответила Диме: «Я заболела. Была скорая. Лежу». – «Паршиво. Можно к тебе зайти? С апельсинами?». Осень посмотрела на буквы, всхлипнула и горько рассмеялась.

– Не любить тебя, да? Не плакать? Хорошо.

И быстро, пока не передумала, набрала: «Заходи. Буду рада».