Текст книги "Мы победим! Тайные тюрьмы Сальвадора"

Автор книги: Ана Мартинес

Соавторы: Шафик Хандаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

МНЕ ПРЕДЛАГАЮТ ВЫСТУПИТЬ ПО ТЕЛЕВИДЕНИЮ

В сентябре, в самый критический период конфронтации между правительством и оппозицией, лейтенант Гарай предложил мне выступить в одной из телепередач.

А было это так.

Однажды пришел Гарай и ласково обратился ко мне:

– Слушай, а почему бы тебе не выступить по телевидению? Это легко. Конечно, если хочешь, мы все уладим. А? Что скажешь? Как тебе эта мысль? Ты выйдешь и обратишься к своим товарищам. Ну же, только скажи «да» – и мы все быстро устроим, вот увидишь.

Я не ответила, и он продолжил:

– Передача будет организована специально для того, чтобы ты обратилась к своим товарищам, дабы они вместо вооруженной борьбы против правительства поддержали бы проект аграрных преобразований и усилили борьбу против землевладельцев, этих правых, которые не хотят перемен, выгодных огромному неимущему большинству. Как тебе это нравится? Ваше движение ты этим не предашь. Если ты действительно борешься за благополучие сальвадорцев, у тебя будет возможность способствовать этому. Знаешь ли ты, сколько семей выгадают от первой части проекта? Тысячи! Тысячи таких, которым сейчас негде сеять, смогут делать это уже на будущий год. Так ты выполнишь свой долг. Затем твое «дело», так же как и твоих товарищей, мы передаем в суд, и через пару месяцев ты будешь освобождена за недостаточностью улик.

Я немного помолчала, а потом отрезала:

– Нет!

Это означало бы для правительства, что оно добилось успеха, так как появление на телевидении члена подпольной организации (что, кстати, уже практикуется в Бразилии, Аргентине, Уругвае, Венесуэле и других странах), выступающего в поддержку его проекта «народного» закона, привело бы к деморализации левых сил и потере ими авторитета у масс, а также свидетельствовало бы о высокой эффективности государственною аппарата, что помогло бы правительству в приобретении новых буржуазных союзников. Акция подобного типа, проведенная режимом, использовавшим слабость, неуверенность или предательство какого-нибудь подпольщика, была бы прекрасным пропагандистским маневром, ибо речь шла о признании и публичном раскаянии представителя левых сил на фоне благих намерений правительства изменить положение в стране.

Рядовые полицейские мусолили эту же тему: «реформам, которые правительство и полковник Молина хотят провести, противятся толстосумы», «эти сукины дети совсем зажрались и не хотят уступать».

То, что они так говорили, объяснялось просто: это вдалбливали им начальники, дабы внушить, что справедливость – на их стороне. Иногда в шутку полицейские говорили нам, что, если случится попытка государственного переворота и Гвардия подвергнется нападению, нам выдадут винтовки с тем, чтобы мы сражались рядом с ними, поскольку этим оружием мы пользоваться умеем.

Правительство хотело показать свою эффективность в борьбе против партизанского движения, во-первых, чтобы в такой трудной ситуации избежать угрозы со стороны левых, а, во-вторых, чтобы доказать землевладельцам, что главная опасность исходит оттуда, а не от правительства. Следовательно, необходимо прекратить разногласия между собой, дабы ринуться сообща на главного врага – партизан.

Поэтому в разговорах или на допросах все чаще высказывалась возможность того, что наши дела передадут в суд. Чтобы склонить нас к сотрудничеству, они даже обращаться с нами стали лучше. Как-то предложили повозить нас на частных машинах по улицам Сан-Сальвадора, чтобы посмотреть – может, встретим случайно кого-нибудь из товарищей и выдадим его. Я наотрез отказалась, хотя Валье настаивал, чтобы я согласилась на такую поездку – «все равно ты же не думаешь никого выдавать, а так и они останутся довольны, и у тебя будет шанс, что кто-нибудь из товарищей тебя увидит и узнает, что мы живы». Валье всегда искал оправдание своим поступкам – больше всего он, мол, беспокоится о том, чтобы товарищи узнали о нас. Полицейские же утверждали, что, как только все будут схвачены, они передадут наши дела в суд, и на этом наше пребывание здесь закончится.

Однажды, когда я отказалась в очередной раз, Кастильо сказал мне:

– Ты зря не хочешь сотрудничать с нами. За это тебя стоит наказать. Мы здесь, в этом отделе, работаем более эффективно, чем все органы безопасности, вместе взятые. И знаешь почему? Сейчас тебе объясню. Национальная гвардия насчитывает две тысячи человек, Национальная полиция – тысячу пятьсот, Финансовая – тысячу двести и Таможенная полиция – тысячу. В общей сложности пять тысяч семьсот человек в органах безопасности плюс все внештатные сотрудники, которых мы имеем, итого в нашем распоряжении находится одиннадцать тысяч человек. Здесь же, в этом подразделении, у нас есть то, чего нет у других: мы имеем Валье, а он стоит больше, чем все люди органов безопасности. И ты знаешь почему? Потому, что он знает всех вас лично, в лицо. И готов поехать с нами, когда мы захотим, но сейчас нам это еще не нужно. Так что вы сидите в большой луже. Понимаешь?

От услышанного у меня похолодело все внутри.

Правительство рассчитывало привлечь избирателей так называемым проектом аграрной реформы – «Законом об аграрном преобразовании Сальвадора», но поддержала его только группа финансистов, да и то лишь отдельные семьи, такие, как семья Пома. Другие же были против, а некоторые из членов семьи де Сола даже присутствовали на совещаниях Аграрного фронта. Устраивали совещания в своих департаментах и губернаторы-землевладельцы, такие, как, например, губернатор Ауачапана. Так что система союзников правительства разваливалась с каждым днем, и это создавало для него большую угрозу. Во второй половине сентября его и без того отчаянное положение ухудшилось еще больше.

И так продолжалось до первых чисел октября, когда землевладельцы уже просто пригрозили походом на Сан-Сальвадор. Тогда правительство вынуждено было пойти на переговоры с представителями Аграрного фронта и Национальной ассоциации частных предприятий, результатом которых явилась практическая отмена Закона об аграрном преобразовании Сальвадора.

Вся бравада правительства во время его так называемой кампании защиты условий жизни народа и попытки завоевать у него поддержку оказались тщетными, и оно уже не знало, как оправдать свое отступление. А ведь Молина, по словам тех же полицейских, которые верили полковнику, заявил, что «он умрет, но не отступит».

ТЕРРОРИСТИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ ПРАВИТЕЛЬСТВА

Проведя во Втором отделе Национальной гвардии столько времени, сколько провела я, будучи похищенной, познаешь безжалостные методы, которые используют репрессивные органы для поддержания власти господствующих классов. Здесь я, так же как и другие похищенные, увидела, что такое практика государственного терроризма.

При такой практике никто из сальвадорцев не вправе считать себя в безопасности, ибо самый неожиданный факт может сделать его подозрительным в глазах этих зловещих стражей капиталистических порядков. Вот несколько убедительных примеров того, как действуют эти церберы при случайно возникшем подозрении. Факты, которые я привожу ниже, имели место в разные моменты моего заточения.

У полицейских есть архив на людей, попавших под подозрение, среди которых находятся лица, схваченные в Национальном университете, когда репрессивные органы ворвались и заняли его совершенно незаконным образом. Большое число студентов, преподавателей и служащих попали в списки подозреваемых лишь за то, что находились в этот день на территории университета. Быть в подобных списках означает подвергаться опасности, ибо в один прекрасный момент этим цепным псам может вздуматься похитить человека, и тогда он бесследно исчезнет. В этом архиве есть групповая фотография руководителей университета: ректора, деканов и других, выглядящих истощенными и изможденными вследствие плохого обращения, – фото было сделано незадолго до того, как их выслали в Коста-Рику.

До сих пор полицейские во что бы то ни стало хотят изыскать способ инкриминировать им какое-нибудь преступление – они боятся их, даже когда те далеко.

– Да, – говорят одни, – популярность в народе делает их опасными. Лучше, если они будут подальше.

– Действительно, они далеко, – отвечают другие, – но они еще живы, а лучше, если б они были мертвы.

И все это говорится самым беззастенчивым образом.

Студенческие лидеры также становятся жертвами подобных методов, даже если они ни к чему не причастны. Их фотографии показывают похищенным, дабы «обнаружить» или придумать «подрывную связь», в которой можно было бы этих лидеров обвинить, или использовать такое обвинение для оправдания того, что «может с ними случиться в будущем».

В период избирательной кампании митинги превратились для этих полицейских преступников в места наблюдения за подозрительными с целью обнаружения «террористов». Нам показали, например, фотографию митинга, организованного Партией национального примирения в Санта-Ане, где был изображен губернатор Гутьеррес и рядом с ним несколько девушек, слушавших ораторов. Один бог знает, что жандармам показалось подозрительным, но, так или иначе, этих девушек сфотографировали и занесли в список подозреваемых!

А в отношении опознания одного из членов Народных сил освобождения, которого они звали Толстяк, полицейские сплели целую интригу. В соответствии с ней Толстяк был когда-то студентом, в свое время изучавшим что-то связанное с питанием. Зацепившись за эту деталь, они утверждали, что я его должна знать, поскольку изучала медицину. По их данным, он был крепкого телосложения и светлокожий. Так вот, среди прочих подозрение пало на одного юношу, фото которого мне также показали. Жил он рядом с больницей «Блум». За ним установили слежку, так как им показалось странным, что он выходил из дома в одно и то же время. «Во всяком случае, надо постоянно держать его под надзором, – сказал Гарай, – не может быть, чтобы ничего не было».

В связи с этим «делом» мне показали фотографию группы молодых людей, выезжавших на учебу в Бразилию. Среди них, по утверждению Гарая, находидся брат Толстяка. «Надо будет его проверить», – заметил полицейский.

Другой случаи, упоминавшийся ими при различных обстоятельствах, был связан с Челе Луисом (Сантосом Лино Рамиросом), членом нашей партии, который раньше служил в Национальной полиции. Поэтому многие полицейские его знали и частенько приходили сказать нам, что видели его там-то и там-то. По словам лейтенанта Кастильо, сержанта Наваса и Пьяницы, Челе Луиса видели на одном из ранчо вблизи побережья в Сонсонате. «Мы уже взяли его под контроль, – угрожающе заявил Кастильо. – Прикинулся пастором-протестантом. К тому же с ним женщина и новорожденный ребенок».

Они упоминали об этом несколько раз, говорили, что следят за каждым его шагом, но, «так как он был опасен и стрелял очень хорошо, брать его надо было неожиданно, дабы у него не оставалось времени защищаться».

Конечно же, все это от начала до конца было ложью. Однако несколько дней спустя тот же Кастильо пришел сказать мне следующее:

– А Челе Луиса мы взяли.

«Итак, – подумала я, – еще один невинный, которого, очевидно, убили, и все из-за того, что кто-то из этих ищеек в своей одержимости случайно обнаружил в нем сходство с другим».

В конце августа, когда конфликт между правительством и Аграрным фронтом был в зените, полиция схватила одного парнишку, совсем молоденького и хорошо одетого. Я слышала, его взяли после одного из совещаний Аграрного фронта за то, что он обозвал «кобелями» полицейских агентов, следивших за собранием.

Парнишка был племянником сеньоры Хильды Агире, хозяйки кафе «Поросеночек». Его продержали два дня в нижнем белье и заставляли кричать. Кастильо орал на него:

– Значит, мы – гориллы, да? Ладно, тогда ты должен знать, что все вы хуже, чем мы, но, чтобы у тебя пропало желание делать это в будущем, я заставлю тебя прокричать нам «гориллы» пятьдесят раз.

Начинай!

– Нет, не хону, – плача, отвечал парнишка.

– Что значит не хочу? Смотри, вот так мы можем и тебя, – гремел Кастильо и обрушивал дубинку рядом с парнем. – Здесь ты научишься уважать власти.

– Ай! Ай! – вскрикивал парнишка.

– Перестань скулить и кричи: «Гориллы!»

На вторые сутки днем его отпустили.

Все это говорит о том, до какой степени произвола доходят они в своих методах фашистского террора.

В октябре, после провала одной из явок Народных сил освобождения в Санта-Текле, полиция начала искать подозрительных, и хозяева дома были включены в их список. Однажды Кастильо показал мне фотографию одного из семьи Кастро-Бруч, сделанную прямо с удостоверения личности, которое было выдано в Санта-Ане. Указанная семья была владельцем, сего дома, и один из сыновей попал под подозрение.

– Скоро мы его сюда доставим, – угрожающе произнес Кастильо. – Сдается мне, что этот парень связан с Народными силами освобождения. Кроме того, заметьте, он из Санта-Аны, как и вы.

Я заявила ему, что не знаю об этом абсолютно ничего, но он не унимался:

– Во всяком случае, надо последить за ним.

В другой раз нам показали цветные фотографии, полученные бог знает каким образом. Полицейские утверждали, что изображен на них Чон. Мы оба – Марсело и я – узнали человека, на которого падал эти подозрения: это был Хосе Амайя Гутьеррес из Санта-Аны, не имевший ничего общего с Чоном.

Никто не знал, почему он привлек внимание полицейских, но они продолжали настаивать, что этот дом его был взят под наблюдение, и вскоре там якобы обнаружили «подозрительную возню». «Туда ходит одна лишь молодежь» – так они аргументировали свои подозрения.

Как мне передал Марсело, в «Специальной» ему сказали, что им удалось опознать Индалесию, и показали фото в газете, кажется «Вос популар», где была изображена одна из руководительниц Комитета сальвадорских женщин: какая-то сеньора в очках, среднего возраста. Шофер Алас, скоропалительный на решения, высказал свое мнение:

– В любом случае ее надо брать.

В течение какого-то времени они еще допытывались у меня насчет этого фото, но потом отстали.

Как нам рассказал Марсело, однажды все тот же Алас делился своими заботами с другими полицейскими из «Специальной»:

– Тут на днях столкнулся с одним делом… Там, рядом с озером, какие-то хмыри возникают против моего двоюродного брата, и все из-за межей. Я говорю ему: «Обожди меня – я приеду, и мы все уладим». Мне ведь недолго всадить кому-нибудь пулю. Во всяком случае, мне-то они ничего не сделают – даром, что ли, я здесь.

– Это да, – согласился другой полицейский, – с нами лучше не связываться.

У полицейских, которые постоянно ищут и хватают тех, кто участвует в революционном и народном движении, навязчивая идея видеть каждую минуту в любом человеке подозрительного, похожего на того или иного члена революционной организации. И как только эта идея овладевает их воспаленным воображением, сей человек становится объектом слежки, а некоторых даже похищают «для выяснения личности». Именно это и произошло с девушками, которых в Орьенте поехал опознавать Валье. Или тогда, когда увезли Марсело и Валье, дабы они указали на кого-нибудь вызывавшего у них подозрение.

Лейтенант Кастильо лично участвовал в таких поездках в надежде «встретить» людей, о которых имелись сведения. Сколько раз, должно быть, это кончалось трагически для тех, кого эти убийцы находили похожими на кого-нибудь из сальвадорских революционеров!

И вот в один из понедельников, утром, после очередной такой «встречи» с кем-то из Революционной армии, Кастильо, торопливо открыв камеру, спросил меня:

– Хосефина, Маргарита умеет водить машину?.. Сегодня утром, когда я возвращался из Сапта-Аиы, в районе курорта Лос-Чаррос с моей машиной поравнялся грузовичок марки «Фольксваген» оранжевого цвета, а за рулем сидела молоденькая девушка с длинными светло-каштановыми волосами, очень похожая на нее, – я просто уверен, что это была Маргарита. Несколько раз она пыталась обогнать меня, газовала и все хотела встать в мой ряд, но я тоже газовал. Тогда она взяла сумку, что лежала на сиденье, и положила себе на колени – там у нее было оружие, и она его приготовила. Затем я отстал – мне нужно было заехать в Санта-Теклу заправиться, – и вот я вижу, как подкатывает этот же грузовичок и также становится на заправку. Девушка вылезает, подходит ко мне и говорит: «Доброе утро». И тут замечает мой автомат, который лежит на сиденье машины: «Это ваш?». «Да», – отвечаю. «Хорош!» – восхищенно произносит она и возвращается к своему грузовичку. Я уверен, что это была она – у другой не хватило бы хладнокровия подойти ко мне вот так просто. Думаю, она прикидывала, что могла мне сделать. Так что, можно считать, мне повезло… Но не скажешь! Хорошо одета… И кто бы мог подумать, что партизанки вот такие? Люди из Революционной армии народа следят за мной, но пока ничего не делают… Я уж и детей обучил – старший здорово стреляет, а мать в кармане передника носит гранату. Так что лучше нас не трогать, а то худо будет. И я пришел сказать тебе, что, если в ближайшее время вас поведут на расстрел, а меня не окажется, вы уже будете знать, почему умрете. То есть, если со мной что-либо случится, мои мальчики ждать не станут и всех вас перестреляют.

И снова закрыл дверь.

Также однажды утром полицейские торопливо увели Валье и не приводили его до середины дня. Встревоженные его долгим отсутствием, мы, как только его привели, сразу же набросились на него с вопросами. И он рассказал нам следующее:

– Меня повезли в Санта-Роса-де-Лиму – они там схватили двух девушек, одна из которых назвалась Ребекой, а другая Софией. Их держали в джипе, а меня привезли опознать их. Эти две девушки в ожидании автобуса стояли на обочине дороги, что идет от Сан-Мигеля к Санта-Роса-де-Лиме. Там же рядом находились два сеньора и совсем молоденький парнишка. Все укрылись в тени мангового дерева. Одна из девушек делала какие-то подсчеты в блокноте. И вот эти молодчики, направляясь бог знает куда, проезжали мимо, увидели эту группу и нашли ее подозрительной. А так как у них слабость хватать людей, они решили, что девушки похожи на разыскиваемых, и попытались схватить их. Обе девушки мужественно сопротивлялись, особенно та, что постарше. А это послужило полицейским лишним доводом для утверждения, что они партизанки. Девушек продержали более трех часов, пока не приехали мы. Когда же я сказал, что это совсем не партизанки, полицейские продолжали настаивать на том, чтобы я их все-таки «опознал», – уж больно они не хотели отпускать свою добычу. Это были простые местные крестьянки. Когда мы возвращались, на каждом углу, где виднелась какая-нибудь группа парней, меня спрашивали:

– Смотри, Валье, а эти?

– А вот тот – не Бальтасар?

Конечно, они так жаждут иметь в своих руках новых людей, что уже не отдают себе отчета, кого хватают.

Все это является хорошими примерами методов, которыми пользуются репрессивные органы государственного аппарата, держащегося на терроре и коррумпированной абсолютной власти.

Многим ли подозреваемым посчастливится избежать похищений? Многим ли похищенным удастся возвратиться? Сколько из них остаются, платя за долги, которых они не делали, сколько погибают от рук убийц! Вот это и есть тот мир, который правящий класс требует от Ромеро, – мир, основанный на терроре против народа.

ДОКТОР МАДРИС

Сначала доктора Мадриса, как и меня в свое время, поместили в комнату для допросов, где имелись магнитофоны. С забинтованными глазами он лежал там не на холодном полу, как я, а на железной койке с матрасом. Ноги и руки его были прикованы к ее спинкам. Тогда он даже не подозревал, по какой причине его схватили, и надеялся оттуда скоро выйти. Рассказывал, что дежурным в то время был капрал Эрнандес. Доктору кусок в горло не лез, и он хотел только пить. И вот где-то на четвертый день в полдень за ним пришли и сказали:

– Сейчас мы отведем вас в туалет, а потом вы немного поедите. – И отвели его в туалет.

Но затем, когда ему дали тарелку с едой, он обратился к полицейским:

– Нет, есть я не хочу, а вот стакан холодной воды выпил бы, а то здесь очень жарко и душно.

В предыдущие дни ему приносили именно охлажденную воду, так что в его просьбе не было ничего особенного. Один из полицейских обратился к другому:

– Принеси ему попить.

Воду принесли, но она была из-под крана. Тогда доктор вежливо обратился к полицейским:

– Послушайте, я был бы вам очень признателен, если б вы принесли мне воду из холодильника, что стоит внизу.

– Нет, – ответил один из них.

– А могли бы позвать Халифа, чтобы он принес? – спросил Мадрис.

– А откуда вы знаете, кто такой Халиф?

– Ну просто слышу, когда его зовут принести что-нибудь.

И сразу же послышалось распоряжение:

– Принесите-ка вату заткнуть этому уши, чтобы не слушал то, что его не касается.

Один из полицейских побежал за ватой, которой доктору и заткнули уши. Мадрис же расценил это как благоприятный знак, ибо посчитал: раз они принимают такие меры предосторожности, чтобы он узнал как можно меньше, значит, он скоро выйдет отсюда.

Несколько дней спустя его перевели из этой комнаты в маленькую камеру рядом с Марсело и Валье. Те догадались, что Мадрис – медик, ибо, когда ему приносили в камеру еду, он говорил:

– Нет, эту жирную пищу я есть не могу. Да и не видно, чтобы тарелку мыли. Это лучший способ получить тиф… Неужели вы не видите, сколько здесь тараканов?! Принесите мне, пожалуйста, стакан, я попью одной воды – и, будьте добры, хорошенько помойте его.

Глаза доктора Мадриса были завязаны красным носовым платком, принадлежавшим кому-то из полицейских. При похищении доктора тот, очевидно, использовал его как первое, что попалось под руку.

Марсело и Валье рассказывали, что сразу после перевода доктора в камеру они наблюдали, как этот человек с черной бородкой с завязанными глазами важно с церемонными жестами шествовал в туалет. Мадрис брал воду из бачка и освежал лицо и шею. Затем споласкивал выданный ему пластмассовый стаканчик, пил, снова наполнял его водой и с ним возвращался в камеру. Полицейских он всегда приветствовал: «Добрый день, как вы себя чувствуете?» – и благодарил, когда за ним закрывали дверь камеры.

Дни шли, но доктор даже и не пытался установить отношения с Валье и Марсело. Наконец по прошествии трех недель он не выдержал и заговорил. С течением времени он начал также и есть. Он не терял надежды, что все недоразумения, повлекшие за собой его похищение, будут вскоре выяснены.

Однажды несколько недель спустя после завязанного между нами знакомства в разговоре Марсело заметил:

– Когда меня привезли сюда в конце июля, через решетку проникало больше солнца, сейчас же лучи не доходят даже до стены, лишь до первых кирпичей, а это значит, что вплоть до декабря днем в это время света здесь будет меньше…

Не успел Марсело закончить, как доктор взволнованно и в несвойственной для него манере вскричал:

– Кончайте издеваться… Разве не видите, что до декабря я надеюсь быть дома, вместе с моими родителями? – Тут же он подумал, что я, возможно, слышала его, и добавил: – Простите меня, Финита, этот Марсело своими разговорами вывел меня из себя и наставил выругаться, но я действительно надеюсь к этому времени уже быть дома.

Было более чем очевидно, что доктор Карлос Мадрис являлся еще одной жертвой диктатуры и ее террористических методов. Этот человек, никак не связанный с революционными организациями, оказался в трудном, прямо-таки безвыходном положении, даже не понимая в первое время, на что была способна наша диктатура убийц. И хотя первые месяцы его пребывания были отмечены печатью растерянности и беспокойства, он еще верил, что скоро выйдет отсюда.

Много раз случалось так, что дежурные не отводили нас в туалет. Проходил иногда целый день, а нам не давали ни еды, ни воды, но самое тяжкое состояло в том, что, так как нас не водили в туалет, надо было сдерживать свои естественные потребности. Мы сильно страдали от этого. Иногда боль от переполненного мочевого пузыря была такой, что не было иного выхода, как облегчиться прямо на пол таким образом, чтобы моча вытекала под дверь. Но наши страдания становились еще больше, ибо запах мочи, отравлявший воздух в камерах, был невыносимо зловонным.

В один из таких дней, когда за нами не приходили с полудня предыдущих суток, часов в 9 утра мы услышали, как кто-то начал стучать в дверь своей камеры. Удары сначала были размеренными и негромкими, но затем они стали чаще и громче. Мы все были удивлены. Марсело и Валье знали, что единственным, кто мог бы делать это, был доктор, однако недоумевали, чем он так громко бил? «Уж не сошел ли доктор с ума?» – задавали мы себе немой вопрос, не смея заговорить с ним.

Прошло некоторое время. Бум… бум… бум… удары стали настойчивыми и сильными.

«Сегодня-то уж они обязательно придут посмотреть, что здесь происходит», – радовались мы.

Доктор продолжал стучать и почти что нас оглушил, но никто из нас ничего ему не говорил. Вдруг мы услышали, как несколько человек поспешно поднимаются по ступенькам лестницы; дверь в коридор, ведущий к камерам, открылась, и появились полицейские. Сержант Росалес – Пьяница – заорал:

– Какого дьявола? Что здесь происходит? Шум такой, что внизу слышно!

Мадрис вежливо попытался ему объяснить:

– Вы извините, но дело в том, что со вчерашнего дня нас не…

– Вы только посмотрите на этих сукиных детей, – не дав закончить доктору, рявкнул Пьяница, – они еще и жратвы требуют. Но даже мы еще не пожрали.

Но мы хотим не есть, а в туалет, – выразил наконец наше желание Мадрис.

Потерпите, не маленькие!.. Эти… и в самом деле злоупотребляют… И бросьте мне тут бузить, а то получите! – И снова закрыл дверь.

– Как только они удалились, мы, сгорая от нетерпения, спросили доктора:

– Доктор, чем это вы стучали в дверь так сильно?

– Ботинками.

– Как?

– Очень просто: чтобы не так сильно болел переполненный мочевой пузырь, я лежал на спине, а ноги поднял и уперся ими в дверь. Тут-то меня и осенило, что, стуча в нее, можно привлечь их внимание и заставить прийти и вывести нас в туалет. Вот так я и начал колотить в дверь сначала одной ногой, потом другой.

– А я не могла понять, чем вы стучите, – заметила я.

– А я-то подумал, что вы сходите с ума, – сказал ему Валье.

– Но получилось громко! – вставил Марсело.

Послышался довольный смешок доктора.

Мы представили его лежащим и колотящим в дверь ногами, обутыми в ботинки – их ему оставили так же, как и остальную одежду. Я сказала Мадрису, что это напоминает мне поведение капризного ребенка, которому в чем-то отказали, – ребенок тут же закатывает истерику: падает на пол и изо всех сил бьет ногами.

Мы все рассмеялись.

Прошло несколько минут, и доктор снова принялся колотить в дверь: бум… бум… бум…

– Нужно обязательно заставить их прийти. Из них-то никто, наверно, не испытывал таких мук: хотеть в туалет и не иметь возможности, – сетовал Мадрис.

Наконец снова появился Пьяница и заорал:

– Ну, сукины дети, что еще вы тут выдумали? Сегодня в наказание вас вообще не выведут!

Но… послушайте! – взмолился доктор, но Пьяница не дал ему договорить:

– А мне плевать, что вы там хотите! Молчать! В следующий раз вы у меня попляшете, если еще будете шуметь!

– Этот сержант и в самом деле невероятно жесток, – вздохнул Мадрис.

Прошел еще час, прежде чем нас вывели. Было около половины одиннадцатого, когда наконец Пьяница соизволил появиться.

– Ага! Так что же эти животные хотят?

Первой открыли камеру Мадриса.

– Доброе утро, сержант, – приветствовал тот вошедшего, – извините за то, что потревожили вас, но, знаете, со вчерашнего дня мы не ходили в туалет, и это ужасно.

– Хорошо, – смилостивился Пьяница, – только быстро. В вашем распоряжении три минуты. И не теряйте времени. Быстро… Быстро, – злорадно повторял он. – Я не знаю, почему мы так долго любуемся вами.

После ухода сержанта мы принялись обсуждать эффективность меры, к которой прибегнул доктор Мадрис. С тех пор всегда, когда мы хотели привлечь к себе внимание, мы просили его:

– Доктор, покапризничайте, пожалуйста.

Тогда он отвечал:

– Минутку, я надену ботинки. – И слышались удары в дверь: бум… бум… Иногда эта мера оказывалась действенной.

Как я уже говорила, в первые дни доктор отказывался есть, но с течением времени начал постепенно поедать то, что ему приносили. Свой волчий аппетит он объяснял беспокойством: мол, очень часто нервозность проявляется в неутолимом голоде. А после того как несколько раз мы остались без еды, он заявил, что надо поедать все, ибо никогда не знаешь, когда поешь еще. «Просто ужас как я голоден!» – было его постоянным восклицанием.

Когда приходил кто-нибудь из рядовых полицейских – из тех, у кого было меньше гонора и кто еще не утратил полностью человеческого облика из-за ежедневного насилия, характерного для их работы, доктор просил добавки к своей порции:

– Пожалуйста, будьте так любезны, дайте мне еще кусочек.

Или протягивал свой зеленый пластмассовый стаканчик:

– Могли бы вы принести мне немного кофе? Я был бы очень вам благодарен. Кофе на завтрак – пусть даже один глоток – действует ободряюще.

Голос его был низким и хорошо поставленным, а если прибавить к этому изысканную манеру разговаривать, то все это резко контрастировало с вульгарной речью полицейских. Я даже сказала ему, что он обладает голосом диктора или киноактера и что когда он говорит, то напоминает мне Альбертико Лимонту – героя фильма «Право на рождение», который я смотрела в детстве. Это впечатление усиливалось легким кубинским акцентом, который доктор приобрел за годы, проведенные на Кубе. По причине изысканности его речи полицейские, к которым, он обращался, часто не понимали, что он хочет. Как-то в субботу вечером, в тот час, когда нам приносили еду, пришли несколько полицейских. Было заметно, что они навеселе. Среди них находились двое, которые в обращении с нами сохранили кое-что человеческое. Это проявлялось в лишних лепешках, которые нам клали на тарелки с едой, или кусочке сыра, украшавшем фасоль. Перепадали нам и сигареты. Короче говоря, проблески человечности, что мы ощущали, шли от них самих и не являлись частью плана привлечения нас на свою сторону.

Доктор использовал их приход, чтобы там же, у двери, немного с ними поболтать. Те в свою очередь решили проконсультироваться у него, не знаю по каким медицинским вопросам, и он с большим воодушевлением дал полицейским длинное и весьма научное объяснение, которое, как я подозреваю, они поняли мало или не поняли совсем, ибо поблагодарили его и сказали:

– Хорошо, мы еще увидимся.

– Всегда к вашим услугам, – ответил доктор. И вдогонку: – Да-а! Простите, пожалуйста. Вы завтра здесь будете?