Текст книги "Мы победим! Тайные тюрьмы Сальвадора"

Автор книги: Ана Мартинес

Соавторы: Шафик Хандаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

РАССКАЗ ЧЕЛЕ МЕНЫ О СОБЫТИЯХ 25 МАРТА 1972 ГОДА

Однажды, когда меня вели на допрос, я услышала разговор нескольких полицейских, среди которых был Челе Мена. В тот раз он рассказывал о своем участии в неудавшемся государственном перевороте генерала Фиделя Санчеса Эрнандеса 25 марта 1972 года, Тогда он еще был рядовым солдатом, носившим форму, о каких они теперь с презрением отзывались:

– Да ведь это же простой солдат.

– Такому остолопу только форму и носить!

– Все они кретины!

Эти и многие другие выражения были обычными среди сотрудников Второго отдела. Они всегда так разговаривали. Даже тогда, когда говорили о других службах (Национальной полиции, либо Финансовой полиции, которую презрительно называли «козлиная борода»). Но особенно часто среди них можно было услышать следующее:

– Нет, вы только подумайте. Почему обязаны убивать одни гвардейцы? Почему не убивают полковники и другие офицеры? Эти слюнтяи в случае чего пускают в ход только дубинки, а оружие оставляют в машине. Вечно прячутся за наши спины, а мы вкалываем за них. Врезать бы им самим по первое число, ведь именно они виноваты в том, что у нас в стране все так неладно.

Они считали себя выше остальных, поскольку принадлежали к специальной службе и пользовались определенными преимуществами по сравнению с другими.

Вспоминая известные события 25 марта, Челе Мена рассказал тогда, как ему, только что закончившему гвардейское училище, пришлось лицом к лицу столкнуться со смертью.

– После первых выстрелов я так испугался, что челюсти начали выстукивать мелкую дробь, а тело тряслось как от сильного холода. Зубы стучали так громко, что я сам их слышал. У меня дрожали и поднашивались ноги. Мы сидели в окопе, и вдруг я увидел группу солдат, бежавших в нашу сторону. Командовал ими какой-то капитан. Он бежал впереди и одним из первых был убит. Я видел, как он упал.

Челе Мена имел в виду капитана Массино Морелли, который погиб, сражаясь против Национальной гвардии 25 марта 1972 года. Как все переменилось, подумала я. Эти люди (агенты «Специальной») – надежда и опора фашизма, а как они тряслись в тот день, когда столкнулись с мужеством и бесстрашием демократически настроенных офицеров-патриотов, таких как Морелли, отдавших свою жизнь в борьбе против фашистов.

Между тем он продолжал:

– От страха все мы начали стрелять. Не целясь, открыл огонь и я по наступавшим на нас солдатам. Увидел, как упал один из них, и это придало мне смелости. В конце у меня совсем перестали дрожать доги и стучать зубы. Вообще-то ощущение не из приятных, особенно поначалу, когда дрожь унять просто невозможно, но потом ко всему привыкаешь.

НОЯБРЬ И ДЕКАБРЬ. АРЕСТЫ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

В конце ноября во время захвата национальными гвардейцами конспиративной квартиры в Сонсонате была арестована член организации Национальное сопротивление Лиль Милагро Рамирес (партизанская кличка Аидее). Вместе с ней был схвачен член Исполнительного совета Национальной ассоциации сальвадорских преподавателей. Во время перестрелки он был ранен двумя выстрелами из карабина в плечо и руку, а ей пуля слегка задела голову.

Газеты, однако, сообщили, что в стычке была убита неизвестная девушка. На этой квартире были обнаружены документы организации НС, а так как властям было известно, что уже более года назад Национальное сопротивление отделилось от Революционной армии народа, на допросе, устроенном Аидее, ей показали мои фотографии из архива. Поэтому меня и привезли в Таможенную полицию «для установления личности девушки из НС, которая говорит, что знакома с тобой».

Когда нас вывозили на опознание какого-нибудь дома или людей, подозреваемых в принадлежности к подпольным организациям, при этом участвовало по крайней мере восемь полицейских и два автомобиля. На сей раз на встречу с Лиль в специальной полиции меня сопровождало три автомобиля и одиннадцать человек, вооруженных винтовками, автоматами, пистолетами и т, д. Везли меня с завязанными глазами. По прибытии на место повязку сняли, и сержант Паломо спросил:

– Ты знаешь его, Фина? Он из РАН.

Я увидела сидящего в углу комнаты мужчину крепкого телосложения, лет тридцати. Он был без рубашки, одна рука забинтована и висит на широком платке, перекинутом через шею. Плечо заклеено пластырем, на котором видны пятна йода. На глазах – повязка.

– Ага, узнаешь. Это профессор. Тот, чью фотографию я тебе показывал.

Действительно, в то утро во время завтрака нам показали членский билет добровольца Общества Красного Креста, выданный на имя профессора Мануэля Альберто Риверы. На фотографии был запечатлен молодой мужчина в очках. На вопрос, знаем ли мы его, все ответили, что нет.

Именно тот человек, которого мы видели на фотографии в билете, сидел сейчас передо мной. Я его не знала. И вновь подтвердила это,

– Ты уверена?

– Да. Я его не знаю.

– Уложите-ка его снова, – распорядился Паломо.

– Но женщину-то ты узнаешь. Она утверждает, что вы с ней знакомы. Угадай-ка, кого мы тебе сейчас покажем? Мы ее арестовали в Сонсонате вместе с профессором.

Это сообщение глубоко встревожило меня. «Кто же попался им в руки?» – с волнением спрашивала я себя. Всякие мысли роились у меня в голове, однако я и не предполагала, что арестованной была Лиль. Вхожу в дверь комнаты, располагавшейся по соседству с той, где они держали профессора, и вижу там Лиль Милагро. Для меня это было полной неожиданностью.

Она была прикована к кровати. На лице следы побоев.

Лиль они рассказали, что я уже якобы сотрудничала с полицией и мне даже сняли комнату в поселке Ла-Рабида, но из страха быть убитой бойцами Революционной армии народа за предательство я предпочитала большую часть времени проводить в здании Гвардии. Однако, увидев меня, она тотчас же поняла, что все сказанное полицейскими чистейшая ложь. Мой бледный, изможденный вид, грязная потрепанная одежда сразу же сказали все.

Гарай «заботливо» приказывает:

– Свяжите-ка их вместе и пусть немного поболтают. Как политические противники, они вряд ли сговорятся.

После того как нас приковали наручниками к одной кровати и оставили наедине, нам удалось немного поговорить.

Она рассказала, как произошел арест.

Профессор Ривера не имел никакого отношения к революционной деятельности и не знал, кем являлась Лиль; она представилась учительницей и пригласила его к себе домой поговорить. На рассвете в дверь дома постучали, и Лиль быстро объяснила профессору, кто это может быть. Видя, что не открывают, полицейские начали ломиться и стрелять в дверь. Это вывело профессора из состояния оцепенения, вызванного ее признанием. Он закричал, что сдается, пытался объяснить, кто он, просил не стрелять.

Но когда он вышел из дома с поднятыми руками, они выстрелили и ранили его в плечо и руку. Назвав себя, он призвал в свидетели хорошо знавшего его священника Сан-Антонио-дель-Монте (так называлось место, где находился дом), поскольку оба были из Сонсонате. Аидее решила воспользоваться заминкой и бежать, но безуспешно. Когда она попыталась это сделать, на нее обрушился град пуль и одна из них слегка зацепила голову. От этого удара она на некоторое время потеряла сознание, упала на пол у порога дома, и ее вытащили волоком, словно труп. Именно поэтому наблюдавшие за происходившим соседи заявили на следующий день, что в перестрелке была убита девушка.

Захваченных перевезли в казарму Национальной гвардии в Сонсонате. В доме был произведен обыск. Однако там не было обнаружено ни денег, ни оружия, а лишь бумаги, печатная машинка и кое-какая мебель. Поэтому им и в голову не пришло, что арестованной была Лиль Милагро Рамирес, член группы, обвиненной в организации несколько лет назад похищения Эрнесто Регаладо Дуэньяса, за чью поимку было назначено вознаграждение. Впоследствии все они были официально оправданы, так как не имели никакого отношения к этому похищению, но, несмотря на это, вознаграждение за их поимку оставалось в силе.

Арестовавшие профессора и Аидее гвардейцы устали, хотели спать и, дабы не утруждать себя лишней работой, позвонили в Специальную полицию, чтобы те за ними приехали. Уже днем в Гвардии начали подозревать, кого упустили, а когда подозрения подтвердились, они очень сокрушались, потому что вознаграждение от Томаса Регаладо досталось «Специальной».

Примерно 13 декабря привезли девушку, подозревавшуюся в сотрудничестве с организацией Народные силы освобождения. Когда же выяснилось, что она не имела никакого отношения к революционерам, ее не освободили, так как ей стало известно о существовании похищенных полицией политических заключенных. И бедняжка была осуждена разделить судьбу остальных.

Как-то вечером кровать этой девушки поставили в коридоре против двери моей камеры, и, соблюдая большую осторожность, мы поговорили. Рассказав мне о своем аресте, она почувствовала облегчение, потому что еще не потеряла надежду на освобождение. «Ведь я ни в чем не виновата», – повторяла она.

Звали ее Ана Хильма Уркилья. Ей было 22 года. Работала она на небольшом предприятии «Кимберли-Кларк» в Сояпанго и являлась секретарем профсоюза по разрешению конфликтных вопросов. Профсоюз этот был недавно создан, насчитывал немного членов, но уже успел проявить себя в предвыборной борьбе. Схватили ее при выходе из дома в семь с половиной утра на виду у большого количества людей, которые так и не поняли, почему несколько человек в штатском, подъехавших на автомашинах, внезапно набросились на нее и затолкали в одну из машин. Это были полицейские из «Специальной» или из Гвардии.

В Гвардии ее допрашивали, обвиняя в связях с Народными силами освобождения, а все из-за того, что ее подругой была супруга Андреса Торреса, одного из погибших 11 октября в Санта-Текле. Жена, узнав из газет, что ее муж убит, не находила себе места от горя и не знала, как жить дальше: у нее на руках осталось двое малолетних детей. Когда же она решала переехать к своим родственникам, то попросила Ану Хильму разрешить ей оставить на некоторое время у нее в комнате кое-какие вещи, поскольку была вынуждена покинуть дом, в котором жила. Та, видя ее отчаянное положение, согласилась. Они взяли такси и вместе перевезли вещи в Сьюдад-Дельгадо, где жила Ана Хильма. Одна из сотрудниц фабрики, с которой у Аны Хильмы из-за профсоюзных дел были натянутые отношения, начала распространять слухи о связи девушки с партизанами и донесла на нее своему знакомому полицейскому. Через несколько дней Хильму похитили.

ТОВАРИЩИ ПО КАМЕРЕ

Утром 28 декабря Ану Хильму привели в мою камеру. При этом полицейский сказал, что нам лучше быть вдвоем, потому что я смогу помогать ей во время приступов эпилепсии.

С этого дня, находясь в одной камере, мы подолгу беседовали, чаще всего о возможностях ее освобождения, так как она не была ни в чем замешана. Но одного того, что она знала о нашем существовании, для этих ничтожеств было достаточно, чтобы держать ее в неволе.

Однажды на рассвете я услышала шаги поднимавшихся по лестнице людей, встала и взглянула в щель в двери. Это были Жаба Валенсия, лейтенант Кастильо, сержант Паломо и еще один полицейский. Они кого-то привели, но кого, мне разглядеть не удалось, и прошли с ним и комнату для допросов. Через какое-то время в эту комнату с грохотом приносят железную койку, к каким обычно приковывают похищенных. Кто-то несколько раз поднимается и спускается по лестнице. Доносятся стоны. Потом все уходят, кроме одного, которого Кастильо оставляет наверху в качество надзирателя.

Примерно через час, когда я уже разбудила Ану Хильму и рассказала ой о новом арестанте, открывается дверь нашей камеры, и я слышу:

– Вы спите, Хосефина?

Я подхожу к двери, и Кастильо говорит мне:

– Хочешь, чтобы Лиль тоже была в твоей камере?

– Да.

– Значит, вы теперь не враги?

– Нет.

– И драться не будете? Не убьете друг друга?

– Не вижу в этом смысла.

Камеру снова запирают, и через некоторое время полицейские приводят Лиль.

– Привет. Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Неважно. Болит голова и знобит.

– Это тебя допрашивали?

– Да.

– Я слышала стоны.

– Меня пытали электрическим током. Сейчас сильно болит голова и хочу спать.

Ее бьет дрожь. Она засыпает.

На следующее утро, когда она проснулась, все товарищи уже знали о новой пленнице.

ЗАХВАТ ПОМЫ

20 января 1977 года мы услышали речь полковника Эрнесто Кларамоунта, произнесенную на митинге, состоявшемся на площади Свободы. Потом мы бурно обсуждали ее, с нетерпением ожидая, с какими призывами выступят наши организации перед выборами. А двадцать третьего из сообщения по радио нам стало известно об одном столкновении, которое произошло на рынке «Модело» между полицией и «какими-то партизанами», подорвавшими пропагандистскую бомбу с обращением, подписанным Партией сальвадорской революции и Революционной армией народа.

Так впервые за несколько месяцев до нас дошли сведения о пропагандистской и военной деятельности нашей партии, поскольку полиции тем или иным способом удавалось перехватывать «Ребельдес» и другие агитационные материалы.

В Гвардии полагали, что отсутствие пропаганды партии свидетельствовало о ее крайней изоляции.

Арест Марсело, меня, Валье и Мирейи, безусловно, значительно ослабил политическую и военную деятельность партии, но, по словам Аидее, «Пренса комуниста» уже распространялась, а перестрелка на рынке означала, что наши начали восстанавливать свои силы. И хотя в Гвардии не верили, что Революционная армия народа в ближайшем будущем будет способна к активным действиям, они были настороже. Их настороженность объяснялась тем, что в последнее время активизировались действия партизан.

Двадцать седьмого, как обычно, мы прослушали утренние новости, а в полдень включили «Радио интернасиональ». В это время как раз передавали сообщение о захвате партизанами директора Сальвадорского управления по туризму Роберто Помы. Аидее, настраивавшая приемник, едва услышав эту новость, бросилась ко мне:

– Ты слышала? – взволнованно спросила она.

– Да, да. Захватили Роберто Пому. Это были наши, – сказала я.

Мы услышали только конец передачи, но, когда ее повторили, стало ясно, что наша догадка была верной: на одном из автомобилей был обнаружен красный флаг с буквами «РАН». Обрадованные, мы бросились обниматься, а потом я заметила:

– Тяжело пришлось нашим. Ты слышала, что были убиты три телохранителя? Да, захватить Роберто Пому было нелегким делом!

Тут нам принесли завтрак, и пришлось выключить приемник, потому что многие полицейские не знали о его существовании и могли забрать. Когда они ушли, мы попытались поймать другие радиостанции, но из-за того, что батарейки сели, сделать это было сложно.

Тачита не могла понять нашей радости, а когда мы объяснили ей, что произошло, она, очень довольная, произнесла:

– Вот это здорово, я очень рада, пусть они узнают почем фунт лиха, а то только нам достается. – А поскольку в сообщении говорилось, что Роберто Пома, возможно, был ранен, она прибавила:

– Хоть бы помер.

– Нет, – возразили мы ей, – это только усложнит ситуацию.

Будучи политически неграмотной, Тачита желала, как ей казалось, лучшего: смерти представителя правящих классов.

Наш рассказ об этом событии очень обрадовал остальных товарищей, и все сразу заговорили о возможности обмена Помы на политических заключенных, а Валье воскликнул:

– Знай наших! Теперь они выпустят Тибурсию и Марсело.

– Будьте уверены, если они потребуют нашего освобождения, то вместе с остальными, – возразила я.

– Меня-то, точно, не будут требовать, – пробормотал Валье.

Свое мнение выразил и доктор Мадрис:

– Во всяком случае, если кому-то удастся выйти отсюда живым, это гарантирует жизнь остальным, поскольку правительство тогда не сможет отрицать наше существование.

Я тоже считала, что возможность для обмена, несомненно, была, но его осуществление зависело от многих факторов.

В первую очередь была необходима связь между подпольными организациями для получения точных сведений об арестованных. Лиль Милагро рассказывала мне, что официальных контактов между Национальным сопротивлением и Революционной армией народа не существовало, что у них в Национальном сопротивлении не было уверенности относительно моего ареста, а товарищам из Народных сил освобождения было известно лишь о некоторых из нас. Она была удивлена, когда в Таможенной полиции узнала, что там же находились еще одиннадцать арестованных, обвинявшихся в принадлежности к этой организации.

Проводя подобные операции, Революционная армия народа прежде всего преследовала цель получить видного представителя правящих кругов для обмена его на арестованных товарищей. Значительность личности Помы делала обмен вполне реальным. И все же, захватывая его, наша организация не была уверена, что обмен произойдет, поскольку партизан, попадавших в руки карательных служб, обычно подвергали пыткам и уничтожали. Такая участь могла постигнуть и нас. Полицейские, а с ними и лейтенант Кастильо, так комментировали случившееся: «Что-нибудь подобное нужно было ожидать, уж очень тихой была в последние месяцы Революционная армия народа». В то же время раньше они частенько говорили: «Ну и трусы же ваши товарищи: сами в полной безопасности и на свободе, а вы здесь защищаете их. Они, наверное, и думать о вас забыли». Их колкости не имели под собой почвы, и мы твердо знали, что товарищи, оставшиеся на свободе, всегда помнили о нас и мужественно боролись за дело революции.

В тот вечер кто-то из полицейских, знавших о существовании приемника, рассказал о нем лейтенанту, и во время ужина его у меня отобрали. Отдала я его, кончено, не без некоего подобия протеста, но, естественно, бесполезного.

ОСВОБОЖДЕНИЕ

На следующий день, в пятницу, в 7 часов утра за мной в камеру пришли несколько полицейских и отвели на второй этаж в кабинет лейтенанта Кастильо. Там меня посадили на стул напротив письменного стола. Вскоре пришел Кастильо и спросил:

– Хочешь завтракать, Хосефина?

– Я не голодна, – отвечаю я.

– Лучше поешь, потому что тебе сейчас придется уехать. – И крикнул полицейским: – Передайте Халифу, пусть сходит за моим завтраком и принесет его Хосефине.

Вслед за этим он взял телефон и набрал номер. Я понимала, что он звонит в полицию, и слышу:

– Соедини меня с шефом.

И спустя несколько секунд, он говорит:

– Звонит лейтенант Кастильо, я хотел попросить вас, чтобы в машине, которая придет за ней, прислали ей одежду… из той, что нашли в автобусе. Да, жду через полчаса. Да, отсюда тоже пойдет машина. Поедут Паломо и еще трое. Хорошо. Слушаюсь, мой полковник. – Вешает трубку и обращается ко мне: – Была перестрелка между вашими и полицией. В одном из брошенных автобусов найдена женская одежда с пятнами крови. Кто из женщин организации водит машину? Как ты думаешь, кто был в автобусе?

– Не знаю. Я не знаю, кто умеет водить машину.

Входит сержант Паломо с каким-то полицейским.

– Машина готова, мой лейтенант. Вот он поведет ее.

Кастильо отвечает:

– Нужно подождать. Из полиции вышлют машину и одежду, чтобы она переоделась. Сообщи, когда она придет.

Все это говорилось с целью вызвать во мне чувства страха, тревоги за ближайшее будущее.

Паломо уходит, а Кастильо, обращаясь ко мне, продолжает:

– Тебя отвезут в полицию, посмотреть на автобус и одежду.

Понятно, что расследование дела о похищении Роберто Помы они должны были начать с людей, находившихся у них в руках: Марсело и меня. Этот переезд в «полицию» был необходим, чтобы провести допросы, пытки и т. п. с помощью других полицейских, поскольку Второй отдел занимался «интеллектуальной работой» (в моем случае), последнее время, внешне по-дружески обращаясь со мной, они пытались завоевать мое доверие, чтобы я считала друзьями тех, кто более внимательно, более «гуманно» относился ко мне, кто, в конечном счете, якобы понимал мое положение и из сострадания старался помочь. Им было поручено привлечь меня на свою сторону и не просто в качестве доносчика, а полностью.

В таком ожидании в кабинете лейтенанта Кастильо я провела более получаса. Он сообщил мне, что будет сделана магнитофонная запись, для чего я должна была продиктовать кое-что о себе. Услышав об этом, я подумала, что запись потребовали мои товарищи, желавшие удостовериться, что я жива.

Включив магнитофон, Кастильо приказал мне начинать:

– Твое имя, сколько тебе лет, где училась и т д.

Я назвала свое имя, но в это время зазвонил телефон. Кастильо снял трубку, переговорил о чем-то, выключил магнитофон и приказал отвести меня обратно в камеру.

Через какое-то время меня привели снова. И вот я опять сижу на том же месте уже в течение полутора часов. Никто не идет. Рядом находятся только два охранника, потом один из них встает и куда-то уходит. Возвращается с газетой и принимается за чтение. На первой странице – фотографии засады, устроенной Роберто Поме, на второй – заголовок «Убито трое телохранителей». Там же были помещены фотографии убитых и т. д. Полицейский переворачивает страницу, но второй, заметив, что я прочитываю хотя бы заголовки, закрывает газету и говорит:

– Потом почитаешь.

Их не устраивало, чтобы я узнала об операции, дабы это не подняло мой дух во время ожидавших меня допросов и пыток. Располагать сведениями об успешно проведенной операции, несмотря на отсутствие для противника фактора внезапности, означало, что дела идут хорошо и моим долгом было мужественно держаться на будущих допросах. Накануне вечером, вспомнив о существовании приемника, они забрали его, но сделали это с опозданием, поскольку нам удалось услышать сообщение еще днем.

Спустя некоторое время Кастильо в очередной раз разговаривает по телефону, и меня снова отводят в камеру. Там я завтракаю с подругами и делюсь впечатлениями об этих странных вызовах. Лиль Милагро предполагает, что товарищи потребовали нашего освобождения. Узнав, что меня якобы хотят перевести в полицию, она продолжает настаивать на своем:

– Послушай, я все же убеждена, что тебя и Марсело освободят.

– Нет, – возражаю я, – если мы выйдем отсюда, то все вместе.

Я не хотела и думать о возможности нашего освобождения без товарищей. Мне было очень тяжело от мысли, что могли освободить только Марсело и меня, а товарищи остались бы здесь, в этих нечеловеческих, унизительных, ужасных условиях, которые рано или поздно довели бы их до сумасшествия или смерти.

Меня чрезвычайно удручало положение доктора Мадриса, несмотря на то что он правильно отреагировал па возможность нашего освобождения. Он очень ослаб физически и к тому же в последнее время постоянно находился в подавленном состоянии. Когда я пересказала всем, что мне удалось прочитать в газете и о том, что было убито три телохранителя, Валье воскликнул:

– Хорошую же трепку им задали!

– Да… – с облегчением произнесла я. Эта операция столько времени готовилась, что мне показалось: ее не будет вовсе. К тому же властям о ней было известно, другими словами, я считала, что операция «прогорела». А вчера, когда передали о ней и стало ясно, что среди наших товарищей, по-видимому, не было даже раненых, у меня словно камень с сердца сняли. Когда я думала, что операцию выдали, а товарищи, не зная этого, могли начать ее осуществление, меня одолевали тревожные предчувствия о губительной ловушке, в какую они могли попасть. Но оказалось, что органы безопасности были в курсе только возможности этого акта, им не было известно, как и где планировалось его провести.

В полдень открывается дверь камеры, входит Кастильо и говорит:

– Хосефина, ты уезжаешь отсюда. Но уже не в полицию, а в Алжир. Вчера утром твои товарищи захватили Роберто Пому и потребовали освободить вас.

– Кого «вас»? – интересуюсь я.

– Тебя и Марсело.

– А Лиль, Кристобаля и остальных?

– Нет, их нет. Они не из Революционной армии народа. Мы отпускаем только вас. Сейчас поедем в Санта-Ану за документами. Вы уезжаете сегодня вечером.

После ухода Кастильо Лиль обняла меня, говоря:

– Радость-то какая! Не забывай, о чем мы с тобой беседовали. Нужно стремиться к единству. Находясь здесь, мы почувствовали и убедились в его необходимости. В противном случае нас будут бить по-прежнему, поодиночке им легче разгромить наши организации.

Горький комок подступил у меня к горлу от сознания того, что наше скорое освобождение еще раз подтверждало разобщенность в действиях каждой организации. В противном случае, наши потребовали бы освободить не только нас двоих. Мне и в голову не приходило, что из чисто сектантских соображений партия не потребовала выдачи Лиль Милагро и других товарищей. Более вероятным мне казалось, что ввиду отсутствия связи между организациями им было неизвестно об их аресте. Глубокая грусть овладела мной, и, несмотря на то что свобода была близка, я не чувствовала удовлетворения, потому что предоставлялась она не всем товарищам, томящимся здесь.

Слова Лиль Милагро были справедливы и объективны. Слушая советы подруги по заключению, я почувствовала боль в груди, но еще большее впечатление на меня произвело то, что, несмотря на несправедливость только нашего с Марсело освобождения, ее взоры были обращены к высшим политическим целям: использовать этот опыт в борьбе за единство и революционную зрелость. Именно такой вывод вытекал из того грустного разговора, свидетелем которого была также Ана Хильма. Выполнить то, что мы обещали друг другу, было не только моим личным делом, но и объективным долгом революционера. Разногласия, субъективизм, имевшиеся в деятельности наших организаций, наталкивались на политическую необходимость, состоявшую в укреплении единства и повышении зрелости революционных сил. Находясь в тюрьме, мы особенно остро ощущали это. Видя, как приводили арестованных из всех организаций, мы поняли тогда, какую выгоду извлекал противник, играя на разногласиях между нами, добиваясь своей цели: разгрома и уничтожения революционного движения страны.

Мы молча дожидались развязки. Тишину ненадолго нарушил рассказ Марсело о том, как сержант Боланьос, бывший старшим смены, несколько раз поднимался к нему узнать его анкетные данные. Очевидно, начальство приказало ему поторопиться, потому что хотело урегулировать вопрос как можно быстрее, и нам нужно было выдать правильно оформленные документы. Поведение сержанта, уже во второй раз за вечер поднимавшегося к нам, было очень необычным. Пытаясь казаться даже любезным с Марсело, он не мог скрыть своего возбуждения.

– Все полицейские смотрели на меня в полном недоумении, – рассказывал Марсело.

– Черт возьми, Марсело, ведь уже сегодня ты будешь на свободе, – воскликнул Валье.

– Это еще неизвестно, – возразил тот. – Вы мне не поверите, но, закрывая дверь, сержант случайно ударил меня по ноге и даже извинился.

Забавно, – проговорил доктор Мадрис. – Роли меняются.

– Они, похоже, не могут найти моих документов в муниципалитете Санта-Аны, и им нужны мои данные. Сержант Боланьос чувствует себя, как на иголках.

Придя в третий раз, он нервничал еще больше. Вывел Марсело в коридор, попросил написать свое имя, снова отвел в камеру и был так растерян, что оставил открытой наружную дверь.

Доктор Мадрис изрек по этому поводу:

– Ну и дела! Хоть не верь своим глазам.

Через некоторое время тот вернулся и запер дверь.

После ужина за Марсело пришли Челе Мена и Ворон. Потом Марсело пересказал мне, о чем они с ним разговаривали:

– Черт побери, Марсело! Неужто тебя отпускают? – недоверчиво произнес Челе Мена.

– И конечно, без вашего на то желания, – съязвил Марсело.

Его отвели вниз к лейтенанту Кастильо.

– Слушай, Марсело, – сказал тот, – мы тебя отпускаем, и сегодня вечером ты уже будешь на свободе. Революционная армия народа захватила Роберто Пому и потребовала освободить вас двоих, тебя и Хосефину. Об остальных ничего не было сказано. – Кастильо оставил свой высокомерный, угрожающий тон и пытался изобразить чуть ли не приятельское отношение, но выглядел он растерянным, отводил в сторону глаза, стараясь не выдать, что чувствует свое поражение.

Марсело, поняв, что обстановка изменилась, спрашивает:

– А с остальными что вы намерены делать? Их не требовали освободить?

– Нет, – нервно ответил Кастильо, – о них ничего не было сказано. Нам это показалось странным, но они требуют освободить только вас. Впрочем, зачем им нужно требовать Лиль Милагро и Валье.

– А я настаиваю на предоставлении гарантий в отношении всех арестованных товарищей. Если Революционная армия народа не потребовала их освобождения, то только потому, что не знала их местопребывания, но мы-то знаем, и вы обязаны освободить также и их.

– Послушай, – пробормотал Кастильо, как бы извиняясь, – вы вылетите в Алжир, потому что таковы их условия. О Саломоне и Кристобале я могу сказать тебе, что мы сообщим их семьям, возможно, им удастся вывезти их из страны этой же ночью. С Аидее и Валье придется немного повременить. От остальных ребят нам ничего не надо, а Валье и Аидее – случай особый.

– Запомните ваши обещания, – предупреждает Марсело, – ведь мы можем узнать, выполните вы их или нет.

– Не беспокойся, мы все так и сделаем. Даю тебе слово, – обещает Кастильо и немного погодя добавляет – Но я прошу тебя не рассказывать другим полицейским, о чем мы с тобой говорили, потому что у правительства могут быть враги, которые не захотят, чтобы договоренность вступила в силу.

– Хорошо, – соглашается Марсело.

– Хочешь помыться? Помойся, а потом мы тебе дадим другую одежду, потому что в семь тридцать за вами уже приедут.

В половине седьмого нам в камеру, как обычно, приносят ужин. Открывают дверь и передают только две тарелки с едой, а капрал Эрнандес, обращаясь ко мне, говорит:

– Ты поешь внизу. Обувайся.

У меня под рукой оказались туфли Лиль, и я прошу одолжить мне их, надеясь вернуться, как уже много раз за последние месяцы. Но в камеру я больше не вернулась и не смогла проститься с ними, хоть и попыталась. Вхожу в кабинет, и меня подзывает Кастильо:

– Хосефина, подойди сюда и распишись в паспорте и удостоверении личности.

Я недоверчиво подхожу к столу и вижу там два удостоверения личности и два паспорта. Он открывает один из них и указывает место, где я должна расписаться. Потом я расписываюсь в удостоверении личности и проставляю отпечатки пальцев. Увидев, что я закончила, Кастильо произносит:

– Сегодня в семь вечера за вами приедут. Иди помойся, а потом тебе дадут чистую одежду.

Я говорю, что не хочу мыться.

– Хорошо, тогда переоденься. Сними эту грязную рубашку.

– Капрал Эрнандес! Подари одну из твоих рубашек Хосефине, пусть переоденется.

– Слушаюсь, мой лейтенант! – Эрнандес уходит и возвращается с рубашкой.

– Надень это.

– Зачем? Мне и так хорошо.

– Нет, переоденься. Ты очень грязная. Марсело уже побрился и моется.