Текст книги "Крестовые походы глазами арабов"

Автор книги: Амин Маалуф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

После нескольких дней переговоров, было заключено перемирие и Кылыч-Арслан без промедления выступил на запад. Но зрелище, ожидавшее его по достижении холмистых окрестностей Никеи, заставило похолодеть кровь в его жилах. Величественный город, завещанный ему отцом, был окружён; огромное число солдат строило лагерь, деловито сооружались передвижные башни, катапульты и мангонелы для использования в окончательном штурме. Эмиры были категоричны: тут нечего было делать. Единственная возможность состояла в отступлении вглубь страны, пока ещё не поздно. Но молодой султан не мог заставить себя покинуть столицу таким образом. Он настоял на отчаянной попытке прорвать осаду города на южной окраине, где нападающие, как казалось, окопались не столь прочно. Сражение было начато на рассвете 21 мая. Кылыч-Арслан сам яростно бросился в схватку, и битва кипела до захода солнца. Потери были одинаковы с обоих сторон, но каждый остался на своих позициях. Султан не упорствовал. Он понял, что ничто не поможет ему ослабить тиски. Настаивая на броске всех его сил в столь плохо подготовленное сражение, можно было затянуть осаду на несколько недель, может быть, даже несколько месяцев, но это грозило самому существованию султаната. Как отпрыск по-существу кочевого народа, Кылыч-Арслан понимал, что источник его власти составляли находящиеся под его командой тысячи воинов, а не владение городом, каким бы очаровательным тот ни был. Во всяком случае, вскоре он избрал своей новой столицей город Аконию, дальше к востоку, город, который его потомки удержат вплоть до начала XIV века. Кылыч-Арслану больше не суждено было увидеть Никею.

Перед уходом он направил защитникам города прощальное послание, сообщая им о своём болезненном решении и советуя им действовать «в свете своих интересов». Значение этих слов было ясно в равной мере и турецкому гарнизону, и греческому населению: город должен быть передан Алексию Комнину, а не его франкским союзникам. Были начаты переговоры с басилевсом, который занимал позицию к западу от Никеи во главе своих войск. Люди султана тянули время, видимо надеясь, что их вождь как-нибудь сумеет вернуться с подкреплением. Но Алексий торопил их. Западные пришельцы, опасался он, готовят последний штурм, и потом ничего нельзя будет поделать. Вспоминая о поведении франков в окрестностях Никеи годом раньше, переговорщики содрогались от ужаса. Они уже представляли себе город разграбленным, мужчин убитыми, а женщин обесчещенными. Немедля более, они согласились вручить свои судьбы басилевсу, которому оставалось установить только условия капитуляции.

В ночь с 18 на 19 июня солдаты византийской армии, в большинстве турки, вошли в город, незаметно переплыв на кораблях Асканское озеро. Гарнизон сдался без боя. С первыми проблесками рассвета голубые и золотые знамёна императора уже реяли над стенами города. Франки отказались от штурма. Таким образом, Кылыч-Арслан был несколько утешен в своей неудаче: султанских сановников пощадили, а юная султанша с новорождённым сыном даже была принята в Константинополе с царскими почестями – к большому изумлению франков.

Молодая жена Кылыч-Арслана была дочерью человека по имени Чака, турецкого эмира и гениального искателя приключений, ставшего известным накануне франкского вторжения. Заключенный в румскую тюрьму после неудачного набега на Малую Азию, он поразил тех, кто взял его в плен необычайной лёгкостью во владении греческим языком: он превосходно говорил на нём уже через несколько месяцев. Блистательный и умный, великолепный оратор, он стал частым гостем во дворце императора, который дошёл до того, что удостоил его благородного титула. Но этого изумительного продвижения ему было мало, ибо в своих мечтах он видел намного большее: он пожелал стать императором Византии.

Эмир Чака придумал хитрый план для достижения своей цели. Сначала он покинул Константинополь и поселился в Смирне на Эгейском море. Здесь с помощью греческих корабелов он построил свой собственный флот, включавший лёгкие бригантины и галеры, дромоны, биремы и триремы – всего около ста судов. В начале своей кампании, он захватил многие острова, в первую очередь Родос, Хиос и Самос, и установил свою власть вдоль всего Эгейского побережья. Отхватив себе таким образом морскую часть империи, он провозгласил себя басилевсом и обустроил свой дворец в Смирне по образцу императорского двора. Затем он двинул свой флот в атаку на Константинополь. Только ценой огромных усилий Алексию удалось отразить нападение и уничтожить часть турецких кораблей. Отнюдь не обескураженный этим, отец будущей султанши принялся восстанавливать свои боевые суда. Тем временем настал конец 1092 года, Кылыч-Арслан как раз вернулся из изгнания, и Чака подумал, что юный сын Сулеймана будет отличным союзником против Рума. И предложил ему руку своей дочери. Но намерения молодого султана совершенно отличались от устремлений тестя. Он рассматривал завоевание Константинополя как абсолютно абсурдный проект; с другой стороны, все в его окружении знали о его желании устранить тех турецких эмиров, которые были рады отхватить себе владения в малой Азии. Особенно это касалось Данишменда и амбициозного Чаки. Султан не медлил: через несколько месяцев после появления франков он пригласил своего тестя на пир, напотчевал вином и заколол, очевидно, собственноручно. Чаки наследовал сын, не обладавший ни его интеллектом, ни его амбициями. Брат султанши довольствовался властью в пределах своего морского эмирата до тех пор, пока однажды в 1097 году у побережья Смирны не появился неожиданно румский флот со столь же неожиданным посланником на борту – с его собственной сестрой.

Она плохо понимала причины, побудившие византийского императора так заботиться о ней, но когда её привезли в Смирну, город, где она провела детство, всё сразу стало ясно. Её было велено объяснить своему брату, что Алексий захватил Никею, что Кылыч-Арслан потерпел поражение, и что могучая армия Рума и франков скоро нападёт на Смирну при поддержке огромного флота. В обмен на жизнь сыну Чаки было предложено сопроводить сестру к её мужу, в Анатолию.

Поскольку это предложение было принято, эмират Смирны прекратил существование. С падением Никеи всё побережье Эгейского моря, все острова и вся западная Малая Азия вышли из-под турецкого контроля. А Рум с помощью своих франкских помощников намеревался, очевидно, идти дальше.

Но в своём горном прибежище Кылыч-Арслан не складывал оружия. Оправившись от неожиданностей первых дней, султан стал активно готовиться к ответному удару. «Он стал набирать отряды, призывать добровольцев и провозгласил джихад», – отмечает Ибн аль-Каланиси. Дамасский хронист добавляет, что Кылыч-Арслан обратился за помощью ко всем туркам, и многие из них ответили на его призыв.

Первой целью султана было укрепить его союз с Данишмендом. Одного перемирия было уже недостаточно, настоятельно требовалось объединить турецкие силы в Малой Азии, сделать возможным образование одной армии. Будучи ярым мусульманином и трезвомыслящим стратегом, Данишменд ощущал угрозу в продвижении Рума и его франкских подручных. Он предпочитал вступить в борьбу с ними на землях своих соседей, нежели на своей собственной территории. И потому без дальнейших проволочек прибыл в лагерь султана в сопровождении тысяч всадников. Произошло братание и обсуждение дела, и были выработаны планы. При виде множества воинов и коней, усеявших холмы, сердца командующих наполнились новой отвагой. Они решили атаковать врага при первой возможности.

Кылыч-Арслан преследовал свою жертву. Осведомители, просочившиеся в ряды румлян, приносили ему ценную информацию. Франки открыто заявляли, что они решили двигаться за пределы Никеи, и что их настоящей целью является Палестина. Был даже известен их маршрут: они будут наступать в юго-восточном направлении на Аконию, последний важный город, ещё остававшийся в руках султана. На протяжении всего пути по этой гористой местности фланги западной армии будут уязвимы для нападения. Главная задача состояла в выборе подходящего места для засады. Эмиры, хорошо знавшие этот район, решили вопрос без колебаний. Около города Дорилея, в четырёх днях пути от Никеи, дорога проходила через узкую и неглубокую долину. Если собрать турецких воинов за холмами, им придётся только немного подождать.

В последние дни июня 1097 года, когда Кылыч-Арслан узнал, что западные пришельцы покинули Никею в сопровождении небольшого румского отряда, всё было готово для засады. На рассвете 1 июля франки замаячили на горизонте. Рыцари и пехотинцы двигались беззаботно, очевидно, не подозревая, что припасено для них. Султан опасался, что его хитрость может быть раскрыта вражескими лазутчиками. Но, как видно, ему не о чем было беспокоиться. Ещё одним поводом для удовлетворения сельджукского султана было то, что франки казались не столь многочисленны, как сообщалось. Может быть часть осталась в Никее? Он не знал. Но на первый взгляд, он располагал численным превосходством. Всё это вместе с элементом неожиданности сулило благоприятный исход. Кылыч-Арслан тревожился, но был уверен в себе. На двадцать лет более опытный Данишменд ощущал то же самое.

Солнце едва поднялось из-за холмов, как прозвучал приказ к нападению. Тактика турецких воинов была хорошо отработана. Всё-таки они обеспечивали себе военное превосходство на Востоке на протяжении полустолетия. Их армия состояла почти исключительно из лёгкой кавалерии, причём всадники были ещё отличными лучниками. Они обычно приближались, обрушивали на врага град смертоносных стрел и быстро отступали, пропуская новую волну нападающих. Несколько таких последовательных волн нередко хватало, чтобы довести жертву до смертельной агонии. А там уж наступала очередь последней схватки в близком бою.

Но в день битвы у Дорелеи султан, расположившийся со своим штабом на выступе холма, с тревогой констатировал, что испытанные турецкие методы боя, казалось, не давали обычного эффекта. Да, франкам не хватало проворства и они, по-видимому, не спешили отвечать на повторные атаки, но они оказались превосходными мастерами в искусстве обороны. Главная сила их армии состояла в тяжёлых доспехах, которыми рыцари закрывали всё тело, а иногда и тела своих коней. Хотя их продвижение было медленным и неуклюжим, люди были прекрасно защищены от стрел. В этот день, после нескольких часов боя, турецкие лучники вывели из строя много народа, особенно среди пехоты, но главное ядро франкской армии осталось нетронутым. Стоит ли вступать в рукопашную схватку? Это казалось рискованно: в многочисленных стычках на поле боя всадники степей нигде не смогли справиться с этими прямо таки ходячими крепостями. Следует ли неопределённо долго досаждать им мелкими нападениями? Теперь, когда элемент неожиданности утратил свою силу, инициатива вполне могла перейти к другой стороне.

Некоторые из эмиров уже советовали отступить, когда вдали появилось облако пыли. Приближалась свежая франкская армия, столь же многочисленная, как и первая. Те, с кем турки сражались всё утро, оказались лишь авангардом. Теперь уже султану не оставалось ничего иного, как дать приказ к отступлению. Но не успел он это сделать, как за турецкими боевыми порядками, на холме, с которого открывался вид на шатёр генерального штаба, появилась третья армия франков.

На этот раз Кылыч-Арслан поддался страху. Он вскочил на своего рослого коня и галопом помчался к горам, даже бросив богатства, которые он привёз, чтобы расплачиваться с войсками. Данишменд не отставал от него, и с ним большинство эмиров. Воспользовавшись своим последним козырем, скоростью, многие всадники сумели ускользнуть от победителей, не способных догнать их. Но пешие воины остались, где и были, окружённые со всех сторон. Как позднее был вынужден писать Ибн аль-Каланиси: «Франки уничтожили турецкую армию. Они убивали, грабили и взяли много пленников, которые были проданы в рабство».

Во время бегства Кылыч-Арслан встретил отряд всадников, пришедший из Сирии, чтобы сражаться на его стороне. Они прибыли слишком поздно, сказал он им печально. Франки были слишком многочисленны и слишком сильны, и нечего больше нельзя было сделать, чтобы остановить их. Соединив дело со словом и решив остаться в стороне, пока не минует буря, потерпевший поражение султан, исчез в глубинах бескрайнего Анатолийского плато. Ему предстояло ждать отмщения ещё четыре года.

Казалось, что одна природа продолжала сопротивляться захватчикам. Иссохшая почва, узкие горные тропы и палящая летняя жара замедляли продвижение франков. После Дорилеи им потребовалось сто дней, чтобы пройти через Анатолию, тогда как в нормальное время для этого хватило бы месяца. Между тем новость о разгроме турок быстро распространилась по всему Ближнему Востоку. Когда это событие, столь постыдное для ислама, стало известно, – замечает дамасский хронист – наступила настоящая паника. Страх и тревога ширились необычайно. Постоянно появлялись слухи о неминуемом приходе грозных рыцарей. В конце июля заговорили об их приближении к городку Аль-Балана, на крайнем севере Сирии. Тысячи всадников собрались, чтобы встретить их, но тревога оказалась ложной: на горизонте не было видно и следа франков. Наиболее оптимистические души полагали, что завоеватели вообще повернули обратно. Ибн аль-Каланиси вторит этой надежде в одной из астрологических аллегорий, которыми были так очарованы его современники: «В это лето комета появилась на западном небосклоне; она восходила двадцать дней, а потом исчезла без следа». Но эти иллюзии вскоре рассеялись. Новости становились всё более подробными. С середины сентября продвижение франков можно было проследить уже от деревни к деревне.

21 октября 1097 года раздались крики с высоты цитадели Антиохии, самого большого тогда города Сирии. Все праздношатающиеся поспешили к крепостному валу и увидели более чем слабое облако пыли на далёком расстоянии в конце широкой равнины рядом с Антиохийским озером. Франки были ещё в одном дне пути, а может быть и дальше, и всё указывало на то, что они захотят остановиться и немного отдохнуть после долгого марша. Тем не менее благоразумие требовало, чтобы пять тяжёлый городских ворот были немедленно закрыты. На базарах затих утренний шум; и продавцы, и покупатели оцепенели. Женщины перешёптывались и некоторые молились. Город был охвачен страхом.

Глава вторая
Проклятый оружейник

Когда Яги-Сиян, правитель Антиохии, узнал о приближении франков, он стал опасаться возможного мятежа христиан, живших в городе. И поэтому решил изгнать их.

Об этом поведал арабский историк Ибн аль-Асир [6]6
  Главное произведение Ибн аль-Асира (1160–1233) «Полная история» (الكامل في التاريخ – Al-Kamel fit-Tarikh) существует на франузском языке лишь в фрагментах, а именно в Recueil des historiens des croisades, опубликованных в Париже между 1841 и 1906 годами Академией надписей и художественной литературы. Арабский текст Аль-Камиль фит-Тарих в 13 томах был переиздан в 1979 году (Садер, Бейрут). Франкскому вторжению помимо прочего посвящены тома X, XI и XII ( прим. авт.).


[Закрыть], более чем через сто лет после начала франкского вторжения, основываясь на свидетельствах, оставленных современниками событий.

В первый день Яги-Сиян приказал мусульманам выйти за стены и очистить рвы, окружающие город. На следующий день он послал на ту же работу только христиан. Они трудились до ночи и, когда собрались возвращаться, он остановил их, сказав: «Антиохия – ваш город, но вы должны оставить его в моих руках, пока я не разберусь с франками». Они спросили его: «Кто же защитит наших женщин и детей?». Эмир ответил: «Я позабочусь о них». И он действительно защитил семьи изгнанных, не позволив никому тронуть хотя бы волосок на их головах.

В октябре 1097 года престарелого Яги-Сияна, сорок лет являвшегося послушным слугой одного из сельджукских султанов, преследовал страх измены. Он был убеждён, что франкские армии, собравшиеся перед Антиохией, смогут вступить в город, если только найдут сообщников внутри его стен. Ибо город нельзя было взять штурмом и ещё более невозможно выморить блокадой. Предположительно, этот белобородый турецкий эмир командовал не более чем шестью или семью тысячами солдат, в то время как франки имели почти тридцать тысяч ополченцев, но Антиохия была практически неприступна. Её стены были длиной в 2 фарсаха (около 12 тысяч метров) и имели не менее 360 башен, расположенных на трёх уровнях. Сами стены, выстроенные из камня и кирпича, на массивном основании, вздымались на восточном склоне горы Хабиб Аль-Наджар и окружали неприступную цитадель на её вершине. На западе находилась река Оронт, которую сирийцы называли Аль-Асси, «мятежная река», потому что иногда она вдруг начинала течь вверх, от Средиземного моря вглубь страны. Русло реки пролегало вдоль стен Антиохии, образуя труднопреодолимое естественное препятствие. На юге фортификационные сооружения возвышались над долиной со столь крутыми склонами, что они казались составной частью городских стен. Таким образом, нападающие не могли окружить город, а у защитников было мало проблем при общении с окружающим миром и при пополнении запасов.

Продовольственные резервы города были необычайно обильными; городские стены окружали не только постройки и сады, но и обширные участки возделанной земли. Перед фасом (мусульманским завоеванием) Антиохия была римской метрополией с населением в 200 тысяч жителей. К 1097 году это население насчитывало только 40 тысяч, и некоторые прежние жилые кварталы превратились в поля и пастбища. Хотя Антиохия и утратила свой былой блеск, город ещё производил впечатление. Все путешественники, даже из Багдада или Константинополя, были поражены при первом взгляде на этот город с простиравшимися насколько мог видеть глаз минаретами, церквями и крытыми рынками, с его роскошными дворцами, поднимавшимися на лесистых склонах вплоть до самой цитадели [7]7
  Больше об Антиохии и её регионе см.: C. Сahen: La Syrie du Nord à l'époque des croisades et la principauté franque d'Antioche, Geuthner, Paris, 1940 ( прим. авт.).


[Закрыть].

У Яги-Сияна не было сомнений в мощи укреплений и достаточности запасов. Но всё это оборонительное оружие могло оказаться бесполезным, если хоть в какой-нибудь точке бесконечной стены нападающие смогут найти сообщника, готового открыть им ворота в башню, как это уже случалось в прошлом. Отсюда – его решение изгнать большинство христианских подданных. В Антиохии, как и в других местах, христиане Ближнего Востока – греки, армяне, марониты и якобиты – подвергались с приходом франков двойному давлению. Их западные единоверцы подозревали их в симпатии к сарацинам и обращались с ними как с людьми низшего ранга, в то время как их мусульманские соотечественники часто видели в них естественных союзников западных пришельцев. На самом же деле граница между религиозной и национальной принадлежностью практически отсутствовала. Один и тот же термин, «Рум», использовался в отношении византийцев и сирийцев греческого вероисповедания, которые всё ещё рассматривали себя как подданные басилевса. Слово «армянин» обозначало в равной мере и церковь, и людей, и если мусульманин говорил о национальности (аль-умма), то он имел в виду сообщество верующих. По мнению Яги-Сияна, изгнание христиан было не столько актом религиозной дискриминации, сколько вынужденной мерой военного времени против граждан вражеской державы, Константинополя, которому Антиохия принадлежала долгое время, и который никогда не отказывался от намерения вернуть город.

Антиохия была последним из городов арабской Азии, попавшим под власть сельджукских турок: ещё в 1084 году она была зависима от Константинополя. Поэтому через 13 лет, когда франкские рыцари начали осаду города, Яги-Сиян был убеждён, что это была часть попытки восстановить власть Рума при пособничестве местного населения, большинство которого были христиане. Оказавшись лицом к лицу с этой опасностью, эмир был не слишком разборчив в средствах. Поэтому он изгнал назар, единоверцев назаретян (так называли христиан), и затем взял в свои руки распределение хлеба, оливкового масла и мёда, каждый день устраивая осмотр крепостных сооружений и сурово наказывая любую небрежность. Но было ли этого достаточно? Ничего нельзя было утверждать наверняка. Эти меры должны были дать городу возможность продержаться до прибытия подкреплений. Когда они придут? Этот вопрос настойчиво задавал каждый в Антиохии, и Яги-Сияну ответить на него было не легче, чем простому человеку с улицы. Ещё летом, когда франки были далеко, он послал своего сына с визитом к разным мусульманских вождям Сирии, чтобы известить их об опасности, угрожавшей его городу. Ибн аль-Каланиси сообщает нам, что в Дамаске сын Яги-Сияна говорил о священной войне. Но в Сирии в XI веке джихад был не более чем лозунгом, которым пользовались князья в затруднительных обстоятельствах. Ни один эмир не двинулся бы на помощь другому, пока это не затрагивало его личные интересы. Только в этом случае он был готов принять в расчёт высокие принципы.

Теперь же, осенью 1097 года, единственным лидером, которому прямо угрожало франкское вторжение, был только Яги-Сиян. Не было ничего необычного в том, что наёмники императора собирались вернуть Антиохию, ибо город издавна принадлежал Византии. Во всяком случае, думали, что Рум не пойдёт дальше этого. И было отнюдь не так уж плохо для соседей, если бы Яги-Сиян попал в затруднительное положение. Ведь он десять лет играл с ними, сеял раздор, возбуждал зависть, разрывал союзы. И теперь он будет просить их забыть обиды и выступить на помощь. Стоит ли ему удивляться, если они не будут слишком торопиться?

Будучи реалистом, Яги-Сиян хорошо понимал, что он будет предоставлен сам себе и будет вынужден умолять о помощи в расплату за свои прошлые хитрости, интриги и предательства. Но он вовсе не думал, что его единоверцы дойдут до того, чтобы выдать его, связанного по рукам и ногам, наёмникам басилевса. В конце концов, он лишь боролся за выживание в беспощадном осином гнезде. Кровавые конфликты были неизбежны в том мире, в котором он вырос, в мире сельджукских турков, и хозяин Антиохии, как и все эмиры этого региона, не имел другого выбора, нежели отстаивание своей позиции. Если он окажется побеждённым, его уделом будет смерть или, по крайней мере, тюрьма и позор. А если посчастливится выиграть, он некоторое время сможет пользоваться плодами победы и в качестве вознаграждения получит несколько прелестных пленниц, прежде чем вновь ввязаться в какой-нибудь новый конфликт, ставкой в котором будет его жизнь. Выживание в таком мире зависело, главным образом, от умения сделать правильную ставку, а не в том, чтобы полагаться на одни и те же средства. Любая ошибка была роковой, и в самом деле, эмиры редко умирали в своей постели.

К моменту появления франков в Сирии, политическая жизнь была осложнена «войной двух братьев», конфликтом между двумя неординарными личностями, которые особо воздействовали на воображение некоторых историков. Это были Рыдван, князь города Алеппо, и его младший брат Дукак, князь Дамаска. Их взаимная ненависть была столь невыносимой, что даже общая угроза им обоим не могла заставить их подумать о примирении. Рыдвану едва исполнилось 20 лет в 1097 году, но его личность была уже окружена мистикой, и о нём распространялось большое количество страшных легенд. Маленький, худой, с жестоким, а порой и ужасающим выражением лица, он (как утверждает Ибн аль-Каланиси), подпал под влияние «врача-астролога» из ордена ассасинов [8]8
  О секте ассасинов см. главу 5 ( прим. авт.).


[Закрыть], недавно организовавшейся секты, игравшей важную роль в политической жизни на протяжении всей франкской оккупации. Князя Алеппо обвиняли, и не без основания, в использовании этих фанатиков для устранения своих противников. Ввиду убийств, интриг и чёрной магии, Рыдван возбуждал недоверие у всех, но самую ожесточённую ненависть он испытывал со стороны членов собственной семьи. Взойдя на трон в 1095 году, он велел удавить двух своих младших братьев, опасаясь, что когда-нибудь они смогут оспорить его власть. Третий брат ускользнул живым, убежав из цитадели Алеппо в ту самую ночь, когда жестокие руки рабов Рыдвана были готовы сомкнуться и на его горле. Этим выжившим был Дукак, который после этого, естественно, мог относиться к своему старшему брату только со слепой ненавистью. После своего бегства он нашёл убежище в Дамаске, гарнизон которого провозгласил его царём. Этот импульсивный молодой человек, легко поддававшийся чужому влиянию, склонный к приступам гнева и имевший хрупкое здоровье, был одержим мыслью, что его брат всё ещё хочет убить его. Находясь между этими двумя ненормальными князьями, Яги-Сиян испытывал большие затруднения. Его ближайшим соседом был Рыдван, столица которого, Алеппо, один из древнейших городов мира, находилась менее чем в трёх днях пути от Антиохии. За два года до прибытия франков Яги-Сиян отдал в жёны Рыдвану свою дочь. Но скоро он понял, что его зять жаждет захватить его царство, и тоже стал сильно опасаться за свою жизнь. Как и Дукак, Яги-Сиян страшно боялся секты ассасинов. И так как общая опасность сближала его с князем Дамаска, именно к нему и обратился Яги-Сиян, когда франки оказались перед Антиохией.

Однако Дукак медлил. Не то чтобы он боялся франков, уверял он Яги-Сияна, но он совсем бы не хотел вести свою армию в окрестности Алеппо, предоставляя своему брату возможность нанести удар сзади. Понимая, как трудно будет склонить своего союзника к решительным действиям, Яги-Сиян послал своим эмиссаром сына Шамса ад-Даула, «Солнце государства», блестящего, умного и страстного молодого человека, который постоянно навещал княжеский дворец, тормошил Дукака и его советников, прибегая к лести и угрозам. Но только в декабре 1097 года, через два месяца после начала сражения за Антиохию, хозяин Дамаска наконец решил вопреки своему предубеждению повести армию на север. Шамс ехал с ним, потому как знал, что за целую неделю марша у Дукака будет достаточно времени, чтобы передумать. И в самом деле, молодой князь всё больше нервничал по мере продвижения. 31 декабря, когда дамасская армия уже покрыла две трети своего пути, она повстречала авангард франков. Несмотря на явное численное превосходство и лёгкость, с которой удалось окружить врага, Дукак отказался дать приказ к нападению. Это позволило франкам преодолеть свою начальную растерянность, собрать силы и ускользнуть. К концу дня не было ни победителей, ни побеждённых, но армия Дамаска потеряла больше людей, чем её противники. Этого было достаточно, чтобы обескуражить Дукака, который немедленно отдал приказ отступать, несмотря на отчаянные мольбы Шамса.

Поражение Дукака вызвало в Антиохии большое огорчение, но защитники не сдавались. Удивительно, но в эти первые дни 1098 года замешательство возобладало именно среди осаждающих. Немало шпионов Яги-Сияна проникло в ряды вражеской армии. Некоторые из этих осведомителей действовали из ненависти к Руму, но большинство были местные христиане, надеявшиеся таким образом снискать благоволение эмира. Они оставили свои семьи в Антиохии и теперь старались обеспечить их безопасность. Сведения, которые они доставляли, обнадёживали население: в то время, как защитники осаждённого города имели обильные запасы, франки жестоко страдали от голода. Сотни уже умерли, а их лошади и мулы забивались для пропитания. Экспедиция, с которой встретилась армия Дамаска, была выслана на поиски овец и коз, а также для очистки виноградников. Голод сопровождался другими несчастьями, усугублявшими моральное состояние пришельцев. Беспрестанно шли дожди, оправдывая забавное название, присвоенное Антиохии сирийцами – «писсуар». Лагерь осаждающих утопал в грязи. В довершение всего, сама земля постоянно содрогалась. Окрестное население было к этому привычно, но франки ужасались. Даже в городе были слышны их молитвы, когда они, собравшись вместе, просили у Господа пощады, полагая, что стали жертвами небесного наказания. Сообщалось, что они решили изгнать из своего лагеря всех проституток, пытаясь унять гнев Всемогущего, они также прикрыли кабаки и запретили игры в кости. Было много дезертиров, даже среди вожаков.

Подобные новости поддерживали боевой дух защитников, которые всё чаще отваживались на дерзкие вылазки. Как писал Ибн аль-Асир, Яги-Сиян обнаружил достойные восхищения мужество, мудрость и решительность. Движимый собственным энтузиазмом, арабский историк добавлял: «Большинство франков погибло. Если бы они оставались столь же многочисленными, как после их прибытия, они бы захватили все страны ислама!» Это большое преувеличение, но оно отдаёт должное героизму антиохийского гарнизона, сдерживавшего главный удар агрессоров в одиночку на протяжении долгих месяцев.

Ибо помощь по-прежнему задерживалась. В январе 1098 года, раздражённый инерцией Дукака, Яги-Сиян был вынужден обратиться к Рыдвану. И вновь именно Шамс ад-Даула был облечён малоприятной миссией приносить князю Алеппо самые униженные извинения, невозмутимо выслушивать все его сарказмы и упрашивать его во имя ислама и кровных уз соблаговолить выслать свои отряды для спасения Антиохии. Шамс хорошо знал, что его княжеский свояк слабо поддаётся подобным аргументам, и что он скорее отрубит собственную руку, чем протянет её Яги-Сияну. Но события сами по себе становились самым убедительным аргументом. Франки, чьё продовольственное положение становилось всё хуже, совершали рейды на земли сельджукского владыки, разоряя и грабя уже окрестности самого Алеппо, и Рыдван впервые ощутил опасность для своего царства. И больше для того, чтобы защитить себя самого, нежели Антиохию, он решил послать свою армию против франков. Шамс торжествовал. Он послал своему отцу сообщение, информируя его о дате наступления войска из Алеппо и попросил его подготовить крупную вылазку, чтобы зажать осаждающих в клещи. В Антиохии вмешательство Рыдвана было столь неожиданно, что казалось посланным небесами. Станет ли это поворотным пунктом сражения, которое продолжалось больше ста дней?

Ближе к полудню 9 февраля 1098 года наблюдатели, находившиеся в цитадели, сообщили о приближении армии Алеппо. Она включала несколько тысяч всадников, в то время как франки могли собрать таковых не более семисот или восьмисот, настолько их кони были истреблены голодом. Осаждённые, с нетерпением ожидавшие отрядов из Алеппо уже несколько дней, хотели немедленно начать сражение, но войска Рыдвана остановились и стали ставить свои шатры, а боевые действия были отложены до следующего дня. Приготовления продолжались всю ночь. Каждый воин теперь точно знал, когда и где он должен действовать. Яги-Сиян был уверен, что его люди выполнят свою часть дела.

Но никто не знал, что битва была проиграна прежде, чем она началась. Напуганный тем, что он слышал о боевых качествах франков, Рыдван не отважился воспользоваться своим численным перевесом. Вместо того, чтобы развернуть свои отряды, он старался только защитить их. Чтобы избежать всякой угрозы окружения, он сосредоточил всю армию на узкой полоске земли, между рекой Оронт и Антиохийским озером. На рассвете, когда франки начали атаку, войска Алеппо оказались парализованными. Тесное пространство мешало их мобильности. Их лошади становились на дыбы, и падавшие всадники, не успевая встать, попадали под копыта коней их же товарищей. Конечно, тут уже не было речи о применении привычной тактики, о посылке на врага сменяющихся волн конных лучников. Люди Рыдвана были вынуждены вступить в рукопашную схватку, в которой тяжёловооружённые рыцари легко достигли подавляющего преимущества. Это была кровавая бойня. Князь и его армия в неописуемом беспорядке, преследуемые франками, теперь помышляли только о бегстве.