Текст книги "Крестовые походы глазами арабов"

Автор книги: Амин Маалуф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

И на севере нерадение эмиров спасало франков от уничтожения. После пленения Боэмонда в августе 1100 года, княжество, основанное в Антиохии, на протяжении семи месяцев оставалось без правления и, практически, без армии, но никто из соседних монархов – ни Рыдван, ни Кылыч-Арслан, ни Данишменд – не подумал воспользоваться этим. Они дали франкам время выбрать для Антиохии нового правителя, в данном случае – Танкреда, племянника Боэмонда, который вступил во владение своим фьефом в марте 1102 года и который, дабы упрочить своё положение, стал опустошать предместья Алеппо точно так же, как до этого окрестности Дамаска. Рыдван реагировал ещё более вяло, чем его брат Дукак. Он сообщил Танкреду, что готов удовлетворить любой его каприз, если только он удалится. В конец обнаглевший франк потребовал установить огромный крест на минарете главной мечети Алеппо. Рыдван подчинился. Это унижение, как мы увидим, имело последствия!

Весной 1103 года Данишменд, не представлявший себе амбиций Боэмонда, решает, тем не менее, выпустить его без всякой политической компенсации.

«Он потребовал от него заплатить выкуп в 100 тысяч динаров и освободить дочь Яги-Сияна, бывшего правителя Антиохии, которую Боэмонд в своё время взял в плен».

Ибн аль-Асир был возмущён этим.

Выйдя из темницы, Боэмонд вернулся в Антиохию, поднял боевой дух своего народа и заставил жителей соседних городов выплатить за себя выкуп. Мусульмане понесли при этом ущерб, который значительно превысил ту пользу, которую им принесло пленение Боэмонда!

Возместив, таким образом, издержки за счёт местного населения, франкский князь занялся расширением своего домена. Весной 1104 года была начата совместная операция франков Антиохии и Эдессы против крепости Гарран, господствовавшей над обширной равниной, тянувшейся до берегов Евфрата и контролировавшей коммуникации между Ираком и Северной Сирией.

Сам город не представлял большого интереса. Ибн Джубаир, посетивший его несколько лет спустя, описывал свои впечатления в особо обескураживающих терминах.

В окрестностях Гаррана вода никогда не была прохладной; неимоверный жар этого пекла безостановочно выжигал окрестности. Здесь нельзя было найти тенистого уголка для послеобеденной сиесты, дышать и то можно было лишь с трудом. Гарран создавал впечатление полной заброшенности среди голой равнины. Он не имел никакой славной репутации, и его окрестности не отличались элегантностью.

Но его стратегическая ценность была велика. Захватив Гарран, франки могли бы потом двигаться в направлении Мосула и даже Багдада. В ближайшей же перспективе падение Гаррана привело бы к окружению княжества Алеппо. Эта цель была амбициозной, но и дерзости агрессорам было не занимать. Тем паче, что разобщённость арабского мира играла им на руку. Кровавая распря между братьями-врагами Баркияруком и Мохаммедом продолжалась с новой силой, Багдад опять переходил от одного сельджукского султана к другому. В Мосуле атабег Карбуга только что умер, а его преемник, турецкий эмир Джекермиш, не торопился предъявить свои права.

Сам Гарран находился в состоянии хаоса. Наместник был убит одним из офицеров во время совместной попойки, и город был в огне и крови. «Именно в этот момент франки и двинулись на Гарран», – сообщает Ибн аль-Асир. Когда это стало известно Джекермишу, новому властителю Мосула и его соседу Сокману, бывшему правителю Иерусалима, они находились друг с другом в состоянии войны.

Сокман намеревался отомстить за одного из племянников, убитого Джекермишем, и оба были готовы начать бой. Но ввиду новых событий, они решили встретиться, объединить силы для спасения Гаррана, и каждый из них выразил готовность пожертвовать жизнью во имя Аллаха и не искать иной славы, нежели славы Всевышнего. Они встретились, скрепили печатью свой союз и выступили против франков, Сокман с семью тысячами туркменских всадников, а Джекермиш – с тремя тысячами.

В мае 1104 года двое союзников встретили врага на реке Балик, притоке Евфрата. Мусульмане изобразили притворное бегство и позволили франкам преследовать их более часа. Потом, по сигналу своих эмиров, они совершили крутой поворот, окружили преследователей и разбили их наголову.

Боэмонд и Танкред с большей частью войска прятались за холмом, собираясь зайти в тыл мусульманам. Но когда они увидели, что их авангард разбит, они решили больше не двигаться. Они дождались ночи и бежали, преследуемые мусульманами, которые убили и взяли в плен много их товарищей. Им самим удалось ускользнуть всего с шестью всадниками.

Среди франкских лидеров, участвовавших в битве у Гаррана, находился Бодуэн II, кузен короля Иерусалима, возглавлявший отряд графства Эдесса. Он тоже пытался бежать, но при переходе вброд реки Балик его лошадь увязла в грязи. Солдаты Сокмана схватили его и отвели в шатёр их военачальника, что, по рассказу Ибн аль-Асира, вызвало зависть союзников.

Люди Джекермиша сказали ему: «На что мы будем жить, если другие забирают всю добычу, а мы остаёмся с пустыми руками?» И они убедили его пойти и забрать графа из шатра Сокмана. Когда Джекермиш ушёл с графом от Сокмана, у последнего был очень огорчённый вид. Его спутники уже были в сёдлах, готовые к схватке, но он остановил их сказав: «Не надо омрачать раздором радость, которую вызовет у мусульман наша победа. Я не хочу изливать мой гнев и тем самым доставлять удовольствие врагу за счёт мусульман». Потом он собрал всё оружие и стяги, взятые у франков, одел своих людей в их одежды, велел им сесть на франкских коней и повёл их на крепости, занятые франками. Те думали, что это их товарищи возвращаются с победой и выходили им на встречу. Сокман убивал их и захватывал крепость. Он повторил эту уловку во многих местах.

Воздействие победы при Гарране было огромным. Об этом свидетельствует необычайно приподнятый тон повествования Ибн аль-Каланиси:

Для мусульман это был триумф невероятного значения. Он сказался на настроении франков, их число уменьшилось, их наступательная мощь ослабла, равно как и их боевое снаряжение. Боевой дух мусульман, напротив, окреп, а их стремление защитить веру усилилось. Люди радовались победе и обретали уверенность, что этот успех позволит изгнать франков.

Один из франков, и довольно влиятельный, оказался совершенно подавлен этим поражением: это был Боэмонд. Через несколько месяцев он взошёл на корабль и больше никогда не вернулся на землю арабов [18]18
  После возвращения в Европу, Боэмонд попытается захватить Византийскую империю. Чтобы сдержать нападение, Алексий попросит у Кылыч-Арслана прислать войска. Побеждённый и пленённый, Боэмонд будет вынужден признать по договору права Рума на Антиохию. Это унижение заставит его никогда более не возвращаться на Восток ( прим. авт.).


[Закрыть].

Таким образом, битва при Гарране удалила со сцены, и притом окончательно, одного из главных участников вторжения. Вдобавок, она, и это самое главное, навсегда остановила натиск франков на Восток. Но, как и египтяне в 1102 году, победители оказались не способными пожать плоды своего успеха. Вместо того, чтобы направиться вместе к Эдессе, находившейся всего в двух днях пути от места сражения, они из-за ссоры разделились. И если хитрый Сокман сумел овладеть несколькими незначительными крепостями, то Джекермиш вскоре позволил Танкреду застать себя врасплох, и тому удалось захватить в плен несколько лиц из его близкого окружения и среди них – юную княжну необычайной красоты, которая была столь дорога владыке Мосула, что он велел сообщить Боэмонду и Танкреду, что готов обменять её на Бодуэна II Эдессы или выкупить за 11 тысяч золотых динаров. Дядя и племянник посовещались и потом информировали Джекермиша, что они по зрелом размышлении предпочитают взять деньги и оставить своего товарища в плену, который продлился ещё три года. Нам ничего не известно о чувствах, которые испытал эмир, получив столь нерыцарский ответ франкского лидера. Он уплатил им условленную сумму, вернул свою княжну и оставил Бодуэна II у себя.

Но дело этим не кончилось. Вскоре оно стало причиной одного из наиболее курьёзных эпизодов в истории франкских войн.

События развернулись четыре года спустя в начале октября 1108 года на поле, где росли сливовые деревья с последними созревшими плодами. Вокруг, насколько мог видеть глаз, наплывали друг на друга холмы со слабой растительностью. На одном из них гордо высились крепостные стены города Тель Башера. Стоящие здесь друг против друга армии, представляли собой нечто неординарное.

В одном лагере находился Танкред, князь Антиохии, в окружении полутора тысяч франкских рыцарей и пехотинцев, головы и носы которых защищали шлемы с забралами, и в руках у которых были мечи, массивные палицы или острые топоры. Рядом с ними стояли шесть сотен турецких всадников с заплетёнными в длинные косы волосами, которых прислал князь Алеппо Рыдван.

В другом лагере командовал эмир Мосула Джавали, одетый в кольчугу, прикрытую длинным платьем с вышитыми рукавами. Его армия включала две тысячи человек, разделённых на три отряда: слева – арабы, справа – турки, а в центре – франкские рыцари и среди них Бодуэн Эдесский и его кузен Жослен, правитель Тель Башера. Могли ли участники гигантского сражения у Антиохии представить себе, что каких-нибудь десять лет спустя правитель Мосула, преемник атабега Карбуги, вступит в союз с франкским графом Эдессы и что они будут сражаться бок о бок с коалицией, образованной франкским князем Антиохии и сельджукским князем Алеппо? Недолго же пришлось ждать момента, когда франки станут полноправными участниками кровавой разборки мусульманских царьков! И хронистов это ничуть не шокирует. Такое событие по праву могло бы вызвать некоторое изумление, скажем, у Ибн аль-Асира, но он упоминает о распрях между франками и их союзниками, не меняя тона повествования, точно так же рассказывает он на протяжении своей долгой «Полной истории» о бесчисленных конфликтах между мусульманскими князьями. Пока Бодуэн был пленником в Мосуле, объясняет арабский историк, Танкред завладел Эдессой, что заставляет признать, что он никоим образом не спешил увидеть своего товарища на свободе. Он даже делал всё возможное, чтобы Джекермиш держал его у себя как можно дольше. Но в 1107 году этот эмир был свергнут. Граф оказался в руках у нового хозяина Мосула Джавали, турецкого авантюриста с немалым интеллектом, который сразу понял, какую выгоду он мог бы извлечь из распри двух франкских вождей. Поэтому он освободил Бодуэна, одел его в почётные одежды и заключил с ним союз. «Ваш фьеф в Эдессе под угрозой, – сказал он ему кратко, – и моё положение в Мосуле не вполне прочное. Давайте поможем друг другу».

Оказавшись на свободе, – рассказывает Ибн аль-Асир, – граф Бодуэн, «аль-Комес Бардавил», отправился повидать «Танкри» в Антиохии и попросил его вернуть Эдессу. Танкред предложил ему тридцать тысяч динаров, коней, оружия, одежду и много других вещей, но отказался возвращать город. А когда Бодуэн, разъярённый, покинул Антиохию, Танкред попытался преследовать его, чтобы помешать соединиться с его союзником Джавали. Между ними произошло несколько стычек, но после каждой битвы они встречались, чтобы вместе пообедать и поболтать!

Ну и дураки же эти франки! – кажется хочет сказать историк из Мосула. И продолжает:

Поскольку они не смоги уладить это дело, посредником между ними выступил патриарх, который был для них вроде имама. Он назначил комиссию из священников и епископов, которая выяснила, что Боэмонд, дядя Танкреда, перед тем, как отправиться на родину, рекомендовал ему вернуть Эдессу Бодуэну II, если тот вернётся из плена. Правитель Антиохии подчинился арбитражу, и граф снова вступил во владение своим доменом.

Сочтя, что своей победой он обязан не столько доброй воле Танкреда, сколько его боязни вмешательства Джавали, Бодуэн немедля освободил всех мусульманских узников на своей территории и даже казнил одного из христианских чиновников, публично оскорблявшего ислам.

Такой удивительный альянс между графом и эмиром сильно раздражал не только Танкреда. Князь Рыдван писал правителю Антиохии, предупреждая его относительно амбиций и вероломства Джавали. Он говорил ему, что Джавали хочет завладеть Антиохией и, если это ему удастся, франки уже не смогут удержать Сирию. Заинтересованность сельджукского князя в безопасности франков кажется довольно забавной, но князья всегда понимают друг друга с полуслова и не обращают внимания на религиозные и культурные барьеры. Так создалась ещё одна исламо-франкская коалиция в противовес первой. Вот почему в октябре 1108 года эти две армии стояли друг против друга перед стенами Тель Башера.

Войско Антиохии и Алеппо быстро добилось перевеса. «Джавали бежал, и большое число мусульман нашло прибежище в Тель Башере, где Бодуэн и его кузен Жослен отнеслись к ним доброжелательно: они позаботились о раненных, они дали им одежду и отправили домой».Уважение, выказываемое арабским историком к рыцарскому поведению Бодуэна, контрастирует с его мнением, что христианские жители Эдессы не жаловали графа. Узнав, что он побеждён, и полагая, что он, вне сомнения, мёртв, армяне Эдессы решили, что настал момент избавиться от франкского господства. Так что, вернувшись, Бодуэн обнаружил, что его столица стала в некотором роде коммуной. Обеспокоенный этим стремлением своих подданных к независимости, он велел арестовать ряд знатных лиц, в их числе немало священников, и приказал выколоть им глаза.

Союзник Бодуэна Джавали наверное подобным же образом поступил бы с благородными лицами в Мосуле, которые также воспользовались его отсутствием, чтобы устроить бунт. Но ему пришлось отказаться от своих намерений, ибо поражение привело его к полной дискредитации. Отныне его судьба была незавидной: он потерял свой фьеф, свою армию, своё богатство, и султан Мохаммед назначил награду за его голову. Но Джавали не сдался. Переодевшись купцом, он добрался до Исфаганского дворца и неожиданно предстал перед троном султана, смиренно склонённый с собственным саваном в руках. Растрогавшись, Мохаммед согласился простить его. Некоторое время спустя он назначил его наместником в одной из областей Персии.

Что же касается Танкреда, то победа 1108 года вознесла его на вершину славы. Княжество Антиохия стало региональным образованием, наводившим страх на своих соседей, будь то турки, арабы, армяне или франки. Князь Рыдван превратился в запуганного вассала. Племянник Боэмонда заслужил звание «великого эмира»!

Уже через несколько недель после сражения у Тель Башера, узаконившего присутствие франков в Северной Сирии, наступила очередь Дамаска подписать условия перемирия с Иерусалимом. Доходы от сельскохозяйственных земель, расположенных между двумя столицами, были поделены на три части: «одна треть – туркам, одна треть – франкам и одна треть – крестьянам, – сообщает Ибн аль-Каланиси. Это стало основой соглашения».Через несколько месяцев сирийская метрополия в соответствии с новым договором признала утрату ещё более важного района: богатая долина Бекаа, к востоку от Ливанских гор, была в свою очередь поделена с королевством Иерусалим. Фактически, Дамаск стал совершенно бессильным. Собираемый им урожай зависел от франков, а его торговля осуществлялась через порт Акра, где теперь правили бал генуэзские купцы. Франкская оккупация стала каждодневной реальностью, как на юге, так и на севере Сирии.

Но франки не остановились на этом. В 1108 году они находились накануне ещё более широкой территориальной экспансии, чем та, что началась после падения Иерусалима. Под угрозой находились все крупные прибрежные города, а местные князьки не имели больше ни сил, ни воли для защиты.

В качестве первой жертвы был избран Триполи. Ещё в 1103 году Сен-Жиль обосновался в окрестностях города и велел построить тут крепость, которую горожане сразу назвали его именем. Хорошо сохранившуюся «Калат Сен-Жиль» можно увидеть и в XX веке в центре современного Триполи. Ко времени же появления франков, город не выходил за пределы портового квартала аль-Мина, на оконечности полуострова, доступ к которому контролировала злополучная франкская крепость. Ни один караван не мог войти или выйти из Триполи, не повстречавшись с людьми Сен-Жиля.

Кади Факр аль-Мульк стремился любой ценой разрушить цитадель, которая грозила задушить его столицу. Каждую ночь его солдаты делали смелые вылазки, чтобы заколоть кинжалом кого-нибудь из франкских часовых или разрушить строившиеся стены, но только в сентябре 1104 года состоялась особо крупная операция. Весь гарнизон Триполи осуществил вылазку под командованием кади; многие франкские воины были убиты, и одно крыло крепости сожжено. На самого Сен-Жиля обрушилась пылающая кровля. Сильно обожжённый, он умер через пять месяцев в ужасных муках. Перед своей кончиной он позвал эмиссаров Факра аль-Мулька и предложил им договор: триполитанцы перестают нападать на цитадель, а предводитель франков обязуется в свою очередь не препятствовать более передвижению путников и купцов. Кади принял это предложение.

Странный компромисс! Разве не является главной целью всякой осады прежде всего создание препятствий для движения людей и доставке продовольствия? Но похоже, что между осаждающими и осаждёнными установились почти нормальные отношения. Порт Триполи сразу ожил; караваны стали приходить и уходить, уплатив таксу франкам. А знатные триполитанцы теперь пересекали вражеские рубежи, предъявляя охранные свидетельства! На самом деле воюющие стороны выжидали. Франки надеялись, что придёт христианский флот из Генуи или Константинополя и поможет им взять осаждённый город. А триполитанцы, которые не знали об этих ожиданиях, надеялись, что им самим на помощь придёт какая-нибудь армия. Самая сильная подмога могла прийти из Египта. Калифат Фатимидов – это великая морская держава, и её вмешательства будет достаточно, чтобы обескуражить франков. Однако взаимоотношения между правителями Триполи и Каира были более чем натянутыми. Отец аль-Афдала был рабом в семье кади и, похоже, сохранил неважные воспоминания о своих хозяевах. Визирь никогда не скрывал свою неприязнь и желание унизить Факра, который, со своей стороны, предпочёл бы сдать город Сен-Жилю, чем отдать свою судьбу в руки аль-Афдала. В Сирии кади также не мог рассчитывать на какого-либо союзника. Ему нужно было искать помощь в другом месте.

Когда в июне 1104 года до него дошли новости о победе при Гарране, он тут же отправил послание эмиру Сокману с просьбой увенчать свой триумф удалением франков из окрестностей Триполи. В подкрепление своей просьбы он предложил большое количество золота и покрытие всех издержек экспедиции. Победитель Гаррана был прельщен. Собрав сильную армию, он направился в Сирию. Но когда до Триполи оставалось всего четыре дня пути, Сокмана сразил приступ ангины. Его отряды рассеялись, а настроение кади и его подданных резко упало.

Однако в 1105 году появился слабый след надежды. Султан Баркиярук умер от туберкулёза, и это положило конец непрерывной братоубийственной войне, парализовавшей империю сельджуков с самого начала франкского вторжения. Теперь Ирак, Сирия и Западная Персия имели только одного правителя, «султана, спасителя мира и веры, Мохаммеда Ибн Маликшаха». Этот титул, принадлежавший 24-летнему сельджукскому монарху, взят дословно из письма триполитанцев. Факр аль-Мульк направлял султану послание за посланием и получал в ответ одно обещание за другим. Но никакая армия на помощь не приходила. Между тем блокада города усиливалась. Сен-Жиля заменил один из его кузенов, «аль-Сердани», граф Серданский, который увеличил давление на осаждённых. Всё труднее было получать продовольствие по суше. Цены на продукты питания росли с головокружительной быстротой: один фунт фиников продавался за золотой динар; в обычных условиях эта монета могла обеспечить пропитание целой семьи в течение нескольких недель. Многие жители пытались выехать в Тир, Хомс или Дамаск. Голод провоцировал предательства. Несколько знатных триполитанцев однажды встретились с аль-Сердани и, чтобы заслужить его милость, рассказали ему о путях, по которым в город ещё поступало кой-какое продовольствие. Факр аль-Мульк предложил тогда своему противнику сказочную сумму, чтобы тот выдал ему предателей, но граф отказался. На следующее утро благородных изменников обнаружили зарезанными посреди вражеского лагеря.

Несмотря на эту операцию, положение Триполи продолжало ухудшаться. Помощь всё задерживалась, и ходили настойчивые слухи о приближении франкского флота. Факр аль-Мульк решил отправиться лично в Багдад, чтобы там отстаивать своё дело перед султаном Мохаммедом и калифом аль-Мустазхиром Билляхом. Одному из двоюродных братьев кади было поручено исполнять в его отсутствие обязанности правителя, а войско получило денежное содержание на шесть месяцев вперёд. Был выделен немалый эскорт в пять сотен всадников и пеших солдат, со многими слугами, присматривавшими за разнообразными подарками. Это были украшенные чеканкой сабли, чистокровные скакуны, вышитые наряды, а также изделия из золота и серебра – главная гордость триполитанских ремесленников. В конце марта 1108 года кади покинул город со своим длинным кортежем. «Он ушёл из Триполи сухопутной дорогой», – недвусмысленно уточняет Ибн аль-Каланиси, единственный хронист, который лично видел эти события и который явно намекает, что кади якобы получил от франков разрешение пройти через их позиции, чтобы потом призывать к священной войне против них! Принимая во внимание курьёзные отношения между осаждёнными и осаждающими, такое исключить нельзя, но кажется более правдоподобным, что кади добрался на корабле до Бейрута и только потом отправился в путь по земле.

Как бы то ни было, но дорога проходила через Сирию, и Факр аль-Мульк останавливался около Дамаска. Правитель Триполи испытывал явное отвращение к Дукаку, но этот недееспособный сельджукский князь к этому времени был уже мёртв, вне сомнения, отравлен, и город находился в руках его опекуна, хромого атабега Тогтекина, бывшего раба, чьи двусмысленные отношения с франками определяли ситуацию на сирийской политической сцене на протяжении последующих двадцати лет. Амбициозный, хитрый и беспринципный, этот турецкий военачальник был, как и Факр аль-Мульк, человеком зрелым и реально мыслящим.

Прерывая мстительную традицию времён Дукака, Тогтекин принял триполитанского правителя с помпой, устроил в его честь пир и даже пригласил в свой хаммам [19]19
  Восточную баню ( прим. перев.).


[Закрыть]. Кади оценил внимание, но жить предпочёл вне городских стен – доверие должно иметь предел!

В Багдаде встреча была ещё более пышной. Кади приняли как всесильного монарха – столь велик был в мусульманском мире престиж Триполи. Султан Мохаммед предоставил ему свой собственный корабль, чтобы переплыть Тигр. Ответственные за церемониал лица провели владыку Триполи в плавучую гостиницу, на корме которой находилась огромная вышитая подушка, на которой обычно восседал султан. Факр аль-Мульк уселся сбоку на месте посетителей, но сановники вцепились в него обеими руками: монарх лично настоял на том, чтобы гость сидел на его собственной подушке. На приёмах в разных дворцах кади отвечал на вопросы султана, калифа и его министров относительно осады города, а в это время весь Багдад восхвалял его доблесть в джихаде против франков.

Но когда дело дошло до политики, и Факр аль-Мульк стал просить Мохаммеда спешно послать армию для освобождения Триполи, «султан– как насмешливо сообщает Ибн аль-Каланиси – приказал нескольким главным эмирам отправиться с Факром аль-Мульком и помочь отбросить осаждающих от города, но при этом он ещё велел экспедиционному корпусу немного задержаться у Мосула, чтобы отобрать его у Джавали, и, сделав это, отправляться в Триполи».

Факр аль-Мульк был ошеломлён. Ситуация с Мосулом была столь запутана, что её надо было решать несколько лет. Но, что самое главное, город был расположен к северу от Багдада, тогда как Триполи находился всецело на западе. Если армия будет делать такой круг, она никогда не поспеет вовремя, чтобы спасти его столицу. Она может пасть со дня на день, настаивал он. Но султан не хотел ничего понимать. Интересы сельджукской империи требовали отдать приоритет проблеме Мосула. Кади, в стремлении использовать все возможности, подкупил за золото нескольких советников монарха, но напрасно: сначала армия пойдёт на Мосул. Когда через четыре месяца Факр аль-Мульк отправился в обратный путь, никаких церемоний уже не было. Теперь он был убеждён, что не сможет спасти свой город. Единственное, чего он ещё не знал, так это того, что Триполи уже потерян.

Ему сообщили эту печальную новость в августе 1108 года, когда он добрался до Дамаска. Расстроенные его долгим отсутствием, влиятельные жители Триполи решили доверить город правителю Египта, который пообещал защитить их от франков. Аль-Афдал прислал корабль с продовольствием, а также наместника, который взял в свои руки дела города и первым делом арестовал семью Факра аль-Мулька и его сторонников, завладел его казной, его недвижимым имуществом, его личными вещами и отправил всё, что было можно, на корабле в Египет!

Пока визирь так издевался над несчастным кади, франки готовились к последнему штурму Триполи. Их предводители один за другим прибывали к стенам осаждённого города. Тут был король Бодуэн Иерусалимский, их постоянный вожак. Были здесь Бодуэн Эдесский и Танкред, князь Антиохии, которые помирились ради этого случая. Находились тут и два представителя семьи Сен-Жилей, аль-Сердани и собственный сын покойного графа, которого хронисты зовут Ибн Сен-Жиль и который прибыл из своей страны с дюжиной генуэзских кораблей. Каждый из этих двоих хотел стать единоличным хозяином Триполи, но король Иерусалима велел им отложить спор. Поэтому Ибн Сен-Жиль дождался конца сражения, чтобы потом убить своего соперника.

В марте 1109 года всё было вроде бы готово для совместной атаки с земли и с моря. Триполитанцы наблюдали эти приготовления с ужасом, но не теряли надежды. Разве аль-Афдал не обещал им прислать самый могучий флот, какого тут ещё не видывали, с достаточным количеством продовольствия, воинов и снаряжения, чтобы продержаться целый год? Триполитанцы не сомневались, что генуэзские корабли удерут, как только завидят флот Фатимидов. Только бы он вовремя пришёл!

«В начале лета, – сообщает Ибн аль-Каланиси, – франки стали атаковать Триполи всеми силами, приближая свои передвижные башни к стенам. Когда люди города увидели, какой мощный штурм их ожидает, они утратили мужество, ибо поняли, что их гибель неизбежна. Продовольствие иссякло, а египетский флот опаздывал с прибытием. Ветры дули в противоположном направлении по воле Бога, который решает всякое дело. Франки удвоили свои усилия и взяли город с бою»12 июля 1109 года. После двух тысяч дней обороны город мастеров золотых дел и библиотек, отважных моряков и просвещённых кади, был разорён воинами Запада. Сто тысяч томов Дар аль-Ильма были разворованы и потом сожжены как «безбожные». Согласно дамасскому хронисту, «франки решили, что треть города отойдёт генуэзцам, а две остальных трети – сыну Сен-Жиля. Королю Бодуэну дали всё, что тому понравилось». На деле большая часть жителей была продана в рабство, остальные лишены имущества и изгнаны. Многие отправились в портовый город Тир. Факр аль-Мульк закончил свои дни в предместьях Дамаска.

Ну а что же египетский флот? «Он прибыл в Тир через восемь дней после падения Триполи, – пишет Ибн аль-Каланиси, – когда всё было кончено, ввиду божьего наказания, постигшего обитателей города». Следующей жертвой франки выбрали Бейрут. Стоящий вплотную к ливанским горам, этот город окружён сосновыми лесами, особенно в предместьях Маз-раат-аль-Араб и Рас-аль-Набех, где захватчики нашли дерево, необходимое для сооружения осадных машин. Бейрут даже отдалённо не напоминал по блеску Триполи, его скромные виллы было трудно сравнивать с римскими дворцами, мраморные руины которых тогда усеивали землю античного Бейрута. Но город всё-таки относительно процветал благодаря гавани, расположенной на горном карнизе, где согласно легенде Святой Георгий поразил дракона. На город зарились правители Дамаска, «египтяне его забросили», и в конце концов Бейрут, опираясь лишь на собственные силы, смело вступил в бой с франками в феврале 1110 года. Пять тысяч его жителей сражались отчаянно и разрушали одну за другой деревянные осадные башни. «Ни до этого, ни после этого франки не видели более жестокого отпора!»– восклицает Ибн аль-Каланиси. Захватчики не простили этого защитникам. Захватив город 13 мая, они устроили кровавую бойню. В назидание другим.

Урок не прошёл даром. Следующим летом «один франкский король(можно ли упрекать дамасского хрониста в том, что он не знал Сигурда, суверена далёкой Норвегии?) прибыл морем более чем на шестидесяти кораблях, заполненных воинами, чтобы совершить паломничество и вести войну в странах ислама. Так как он направился в Иерусалим, Бодуэн вышел к нему навстречу, и они вместе начали осаду с земли и с моря портового города Сайда», древнего финикийского Сидона. Его стены, неоднократно разрушавшиеся и восстанавливавшиеся на протяжении истории, и сегодня производят впечатление своими огромными каменными блоками, которые постоянно хлещут волны Средиземного моря. Но его жители, проявившие большую смелость в начале франкского вторжения, теперь не хотели сражаться, ибо «они опасались, – по словам Ибн аль-Каланиси, – судьбы Бейрута. Поэтому они послали к франкам своего кади с делегацией знатных горожан, чтобы просить Бодуэна сохранить им жизнь. Он уступил их просьбе». На этот раз бойни не было, но состоялся массовый исход жителей в Тир и Дамаск, которые итак уже были переполнены беженцами.

В течение семнадцати месяцев Триполи, Бейрут и Сайда, три самых знаменитых города арабского мира, были захвачены и разграблены, их жители убиты или депортированы, их эмиры, их кади, их судьи убиты или изгнаны, их мечети осквернены. Какая сила могла ещё помешать франкам быть вскоре в Тире, в Алеппо, в Дамаске, Каире, Мосуле и даже – а почему бы и нет – в Багдаде? Воля к сопротивлению – существовала ли она ещё? У мусульманских правителей её вне сомнения не было. Однако священная война, которую воины-пилигримы Запада вели без передышки на протяжении тринадцати лет, стала оказывать воздействие на население городов, больше других подвергавшихся франкской угрозе. Слово «джихад», остававшееся издавна не более чем лозунгом для украшения официальных речей, теперь обрело реальное значение. К джихаду призывали группы беженцев, поэты, религиозные деятели.

Один из таких людей, Абу-ль-Фадл Ибн аль-Кахаб, кади Алеппо, с короткой стрижкой и громким голосом, обладавший упорством и силой характера, решил пробудить спящего гиганта, каким являлся арабский мир. Его первое публичное действие было повторением через двенадцать лет скандала, учинённого до этого аль-Харави на улицах Багдада. В этот раз скандал превратился в настоящий бунт.