Текст книги "Крестовые походы глазами арабов"

Автор книги: Амин Маалуф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Падение шиитского калифата после двух столетий его периодически славного правления, как и следовало ожидать, немедленно нанесло ущерб секте ассасинов, которые как и во времена Гассана ас-Саббаха, ещё ждали, что Фатимиды воспрянут от летаргии и начнут новый золотой век шиизма. Видя, что эта мечта уходит навсегда, члены секты были настолько обескуражены, что их сирийский руководитель Рахидеддин Синан, «Старец горы», отправил Амори послание, заявляя, что готов обратиться в христианство со всеми своими сторонниками. Ассасины тогда владели многими крепостями и городами в Центральной Сирии, где вели относительно мирную жизнь. В последние годы они вроде бы отказались от впечатляющих операций. Рахидеддин, разумеется, ещё имел в своём распоряжении несколько групп превосходно натренированных убийц, а также преданных ему предсказателей, но многие адепты этой секты стали добрыми крестьянами, которым нередко приходилось платить регулярную дань ордену тамплиеров.

Обещая обратиться в христианство, «старец» надеялся, помимо прочего, избавить своих сторонников от налога, который полагалось платить только нехристианам. Тамплиеры, чьё отношение к собственным финансовым интересам было далеко не поверхностным, с беспокойством следили за контактами между Амори и ассасинами. Когда стала просматриваться возможность соглашения, они решили расстроить его. В 1173 году послы Рахидеддина отправились на встречу с королём, тамплиеры подстерегли их и перебили. Никогда больше об обращении ассасинов речь не шла.

Независимо от этого эпизода, упразднение фатимидского калифата имело ещё одно столь же важное, как и непредвиденное последствие: оно дало Саладину политическую значимость, которой он до того не имел. Нуреддин, очевидно, не ожидал такого результата. Кончина калифа вместо того, чтобы низвести Юсуфа в ранг простого представителя сирийского владыки, сделала его полновластным сувереном Египта и законным хранителем сказочных сокровищ, накопленных павшей династией. С этого времени отношения между двумя правителями всё больше обострялись.

Вскоре после описанных событий, Саладин направил на восток от Иерусалима смелую экспедицию против франкской крепости Шаубак и, когда её гарнизон уже, казалось, был готов сдаться, Саладин вдруг узнал, что Нуреддин идёт во главе своих войск, чтобы принять участие в операции. Не медля ни секунды, Юсуф велел своим людям свернуть лагерь и скорым маршем возвращаться в Каир. В письме к сыну Зенги он объяснил свой стремительный уход якобы начавшимися волнениями в Египте.

Но Нуреддин не позволил водить себя за нос. Обвинив Саладина в вероломстве и измене, он поклялся лично отправиться в страну на берегах Нила, чтобы наконец взять дело в свои руки. Обеспокоенный молодой визирь собрал своих ближайших соратников, среди которых был и его отец Айюб, и стал советоваться с ними, как действовать на случай, если Нуреддин осуществит свою угрозу. В то время, как некоторые эмиры изъявляли готовность поднять оружие против сына Зенги, и сам Саладин, казалось, разделял их мнение, Айюб вмешался дрожа от гнева. Обращаясь к Юсуфу как к уличному мальчишке, он заявил: «Я твой отец, и если здесь есть тот, кто тебя любит и желает тебе добра, так это я. И всё же знай, что если Нуреддин придёт, ничто не сможет помешать мне пасть перед ним ниц и целовать землю у его ног. Если он прикажет мне отрубить тебе голову моей саблей, я сделаю это. Потому что эта земля принадлежит ему. Ты напишешь ему следующее: «Я узнал, что ты желаешь направить войска в Египет, но тебе не нужно этого делать; эта страна – твоя, и тебе достаточно прислать мне коня или верблюда, чтобы я явился к тебе смирный и покорный»».

После этого собрания Айюб сказал своему сыну наедине: «Клянусь Аллахом, если Нуреддин попытается забрать у тебя хоть пядь земли, я буду биться с ним до смерти. Но зачем тебе показывать свою гордость открыто? Время на твоей стороне, позволь провидению вершить дело!». Юсуф согласился с отцом и послал в Сирию предложенное им письмо, и успокоенный Нуреддин в последний момент отказался от своей карательной экспедиции. Но Саладин, наученный этим тревожным событием, послал одного из своих братьев, Тураншаха, в Йемен с задачей завоевать эту горную страну к юго-западу от Аравии, чтобы создать там убежище для семьи Айюбов на случай, если сын Зенги вновь задумает обрести контроль над Египтом. Йемен был оккупирован быстро и без большого труда… «от имени царя Нуреддина».

В июле 1173 года, меньше чем через два года после несостоявшегося рандеву у Шаубака, произошёл аналогичный инцидент. Саладин отправился воевать на восточный берег Иордана, Нуреддин собрал свои войска и выступил ему навстречу. Но в очередной раз, напуганный перспективой свидания со своим повелителем, визирь поспешил вернуться в Египет, сообщив, что его отец находится при смерти. Действительно, Айюб как раз в это время впал в кому в результате падения с лошади. Но Нуреддин не был готов к тому, чтобы удовольствоваться этой новой отговоркой. И когда в августе Айюб умер, Нуреддин понял, что в Каире у него нет больше ни одного человека, которому он бы мог полностью доверять. Поэтому он решил, что настал момент взять египетские дела в свои руки.

Нуреддин начал приготовления к тому, чтоб вторгнуться в Египет и отобрать его у Салахеддина Юсуфа, ибо он пришёл к мысли, что тот избегает войны против франков из-за нежелания объединиться с ним.

Наш хронист Ибн аль-Асир, которому во время этих событий было четырнадцать лет, определённо занимает сторону сына Зенги.

Юсуф предпочитал иметь у себя на границе франков, нежели быть непосредственным соседом Нуреддина. Последний написал в Мосул и другие страны с просьбой прислать ему войска. Но, когда он готовился идти со своими солдатами в поход на Египет, Аллах дал ему приказ, который не подлежал обсуждению.

Действительно, правитель Сирии внезапно серьёзно заболел по-видимому очень тяжёлой формой ангины. Его врачи прописали ему кровопускание, но он отказался. «Человеку шестидесяти лет кровь не пускают», – сказал он. Пробовали другие средства, но ничто не помогло. 15 мая 1174 года в Дамаске было объявлено о смерти Нуреддина Махмуда, святого князя, моджахеда, объединившего мусульманскую Сирию и создавшему предпосылки для объединения арабского мира в решающей борьбе против захватчиков. Во всех мечетях по вечерам собирались, чтобы читать стихи из Корана в его память. И несмотря на то, что Саладин последние годы был в конфликте с покойным, он постепенно превратился из его соперника в продолжателя его дела.

Но, по крайней мере поначалу, родственники и соратники умершего руководствовались по отношению к Юсуфу злопамятностью, опасаясь, что он воспользуется общей неразберихой, чтобы напасть на Сирию. Поэтому, чтобы выиграть время, постарались задержать отправку сообщения в Каир. Но Саладин, имевший друзей повсюду, послал в Дамаск голубиной почтой искусно составленное письмо: «От нашего заклятого врага нам пришла весть о владыке Нуреддине. Если, упаси Аллах, это известие правдиво, нужно прежде всего избежать того, чтобы в сердцах установилось разделение, и безрассудство возобладало в умах, ибо только враг извлечёт из этого пользу».

Но несмотря на эти дипломатичные слова, вражда, вызванная возвышением Саладина, стала непримиримой.

Глава десятая
Слёзы Саладина

Ты зашёл слишком далеко, Юсуф; ты перешёл всякие границы. Ты всего лишь слуга Нуреддина, но теперь ты хочешь захватить власть для себя одного? Но не строй себе иллюзий, ибо мы, поднявшие тебя из небытия, сумеем вернуть тебя обратно!

Несколькими годами позже это предостережение, присланное Саладину знатными людьми Алеппо [41]41
  Письмо из Алеппо, как и большинство посланий Саладина, содержится в «Livre des deux jardins» («Книга двух садов»), произведении дамасского хрониста Абу-Шама (1203–1267). Она является ценным сборником официальных документов, которые больше нигде нельзя найти ( прим. авт.).


[Закрыть], показалось бы абсурдным. Но в 1174 году, когда правитель Каира начинал становиться главной фигурой арабского Востока, его достоинства были очевидны ещё не всем. В окружении Нуреддина как при его жизни, так и после его смерти, имя Юсуф не произносили. Чтобы обозначить его, использовали слова «выскочка», «неблагодарный», «изменник», или чаще всего «наглец».

Сам Саладин вообще то быть наглым не стремился, но его фортуна была таковой несомненно. Именно это и бесило его противников. Ведь этот тридцатилетний курдский военачальник никогда не был амбициозным человеком, и те, кто видел, как он начинал, знали, что он бы легко удовольствовался обычным званием эмира, одного из многих себе подобных, если бы судьба против воли не выдвинула его на авансцену.

Вопреки своему желанию он отправился в Египет, где его роль в завоевании была сведена до минимума, однако именно по причине своей малозначительности он был вознесён на вершину власти. Он не осмеливался думать об устранении Фатимидов, но когда он был принужден принять подобное решение, он оказался преемником самой богатой мусульманской династии. И когда Нуреддин решил занять его место, Юсуфу даже не пришлось защищаться: его повелитель внезапно скончался, оставив наследником отрока одиннадцати лет, ас-Салеха.

Меньше чем через два месяца, 11 июля 1174 года, в свою очередь со сцены ушёл Амори, ставший жертвой дизентерии в момент подготовки нового вторжения в Египет при поддержке сильного сицилианского флота. Он завещал королевство Иерусалим своему сыну Бодуэну IV, юноше тринадцати лет, на которого пало самое ужасное проклятие – проказа. На Востоке оставался только один монарх, который мог помешать неудержимому возвышению Саладина. Им был Мануил, император Рума, который реально рассчитывал стать сюзереном Сирии и хотел захватить Египет при сотрудничестве франков. Но словно завершая цепь благоприятных для Саладина событий, могучая византийская армия, сковывавшая Нуреддина на протяжении пятнадцати лет, была разбита в сентябре 1176 года Кылыч-Арсланом II, внуком первого, в битве у Мириокефалона. Мануил умер вскоре после этого, что привело христианский Восток к анархии.

Можно ли после этого сердиться на панегиристов Саладина, видевших в такой серии непредвиденных событий руку Провидения? Сам Юсуф никогда не пытался приписать себе заслуги своей судьбы. Он никогда не забывал благодарить после Аллаха тех, кого он называл «мой дядя Ширкух» и «мой повелитель Нуреддин». Несомненно, что величие Саладина было помимо прочего основано и на его скромности.

Однажды, когда Салахеддин устал и хотел отдохнуть, к нему пришёл один из его мамлюков и представил ему бумагу на подпись. «Я измучен, – сказал султан, – приходи через час». Но человек настаивал. Он чуть ли не совал лист бумаги в лицо Салахеддину и говорил ему: «Пусть господин подпишет!» Султан ответил: «Но у меня даже нет под рукой чернильницы!» Он сидел у входа в шатёр, и мамлюк заметил, что внутри была чернильница. «Вот она, чернильница, в глубине шатра», – сказал он резко, как бы указывая Салахеддину пойти и самому взять чернильницу, ни больше, ни меньше. Султан обернулся, увидел чернильницу и сказал: «Слава Аллаху, это так!» Он потянулся назад, опираясь на левую руку, и правой взял чернильницу. Потом он подписал бумагу.

Этот случай, рассказанный Бахаеддином, личным секретарём и биографом Саладина [42]42
  Бахаеддин Ибн Шаддад (1145–1234) пришёл на службу к Саладину незадолго до битвы при Гиттине. Вплоть до смерти султана он был его доверенным лицом и советником. Его биография Саладина была недавно переиздана в оригинале и переводе в Бейруте и Париже (Méditerranée 1981) ( прим. авт.).


[Закрыть], иллюстрирует то удивительное поведение, которое отличало его от монархов его времени и вообще всех эпох: это умение оставаться простым в общении с простыми людьми, даже став сильнейшим среди сильных. Хронисты, конечно, указывают на его храбрость, его мудрость и рвение в том, что касалось джихада, но во всех их рассказах постоянно проступает образ более эмоциональный и более человечный.

Однажды, – рассказывает Бахаеддин, – когда мы были в открытом поле против франков, Салахеддин собрал вокруг себя близких людей. Он держал в руке письмо, которое собирался прочесть, и когда он хотел начать, то разразился слезами. Видя его в этом состоянии, не могли удержаться от плача и мы, хотя не знали, о чём идёт речь. Наконец он сказал голосом, который заглушался рыданием: «Такиеддин, мой племянник, умер!» Он стал плакать горькими слезами, и мы тоже. Я пришёл в себя и сказал ему: «Давайте не будем забывать, какую мы начали войну и попросим у Аллаха прощения за то, что позволили себе эти слёзы». Салахеддин согласился со мной: «Да, – сказал он, – пусть Аллах простит меня! Пусть Аллах простит меня!» Он повторил это много раз и потом добавил: «Пусть никто не знает, что произошло!» Потом он велел принести розовой воды, чтобы умыть лицо.

Слёзы Саладина лились не только после смерти его родных.

Однажды, – вспоминает Бахаеддин, – когда я скакал рядом с султаном навстречу франкам, к нам подошёл войсковой разведчик с женщиной, которая плакала навзрыд и била себя в грудь. «Она ушла от франков, объяснил нам лазутчик, чтобы увидеть повелителя и мы привели её». Салахеддин велел своему переводчику расспросить её. Она сказала: «Мусульмане-грабители вчера ворвались в мою палатку и похитили мою маленькую дочь. Я плакала всю ночь, и тогда наш командир сказал мне: «Король мусульман милосерден; мы отпустим тебя к нему, и ты сможешь попросить у него свою дочь». И вот я пришла, и все мои надежды на тебя». Салахеддин растрогался и на глазах у него появились слёзы. Он послал кого-то на невольничий рынок, и меньше чем через час приехал всадник, вёзший за плечами ребёнка. Увидев это, мать бросилась на землю и измазала песком лицо, а все присутствовавшие плакали от волнения. Она посмотрела на небо и стала говорить что-то непонятное. Ей отдали дочь и проводили в лагерь франков.

Те, кто знал Саладина, мало останавливались на описании его физического облика – небольшого роста, хрупкого телосложения, с короткой и аккуратной бородой. Они предпочитали говорить о его лице, об этом задумчивом и немного меланхоличном лице, которое вдруг освещалось ободряющей улыбкой, располагавшей собеседника к доверию. Он был всегда приветлив с гостями, настойчиво приглашал их отобедать, обращался с ними со всеми почестями, даже если это были неверные, и удовлетворял все их желания. Он не мог допустить, чтобы кто-то пришёл к нему и ушёл разочарованный, и некоторые люди не упускали случая воспользоваться этим. Однажды, во время перемирия с франками, один из «отпрысков», сеньор Антиохии, неожиданно появился перед шатром Саладина и попросил вернуть ему область, захваченную султаном четыре года назад. И тот отдал её!

Было замечено, что щедрость Саладина подчас граничила с легкомыслием.

Его казначеи, – сообщает нам Бахаеддин, – всегда втихомолку приберегали некоторую сумму денег на непредвиденный случай, поскольку они хорошо знали, что если владыка узнает о наличии этого резерва, то растратит его немедленно. Несмотря на все предосторожности после смерти султана в государственной казне остался лишь один слиток золота из Тира и сорок семь дирхемов денег.

Когда некоторые из помощников упрекали его за расточительность, Саладин отвечал им с непринуждённой улыбкой: «Есть люди, для которых деньги не важнее, чем песок». И в самом деле, он испытывал откровенное презрение к богатству и роскоши, и когда сказочные дворцы фатимидских калифов стали его собственностью, он разместил в них своих эмиров, а сам предпочёл жить в более скромной резиденции, предназначенной для визирей.

Это лишь одна из немногих черт, позволяющих находить сходство в образах Саладина и Нуреддина. Правда, противники Саладина видели в нём только слабого подражателя своему господину. В действительности же он умел быть в общении с другими, особенно со своими солдатами, гораздо более сердечным, чем его предшественник. И хотя он также неукоснительно соблюдал религиозные предписания, в нём не было лёгкого ханжества, характерного для некоторых сподвижников сына Зенги. Можно сказать, что Саладин вообще был больше требователен к себе, нежели к другим и, тем не менее, оказывался более беспощадным, чем его старший господин в отношении тех, кто оскорблял ислам, будь то «еретики» или некоторые франки.

Вне этих личностных различий Саладин, особенно в начале своей карьеры, находился под сильным влиянием внушительной фигуры Нуреддина. Он стремился показать себя его достойным наследником в непрерывном движении к тем целям, которые наметил Нуреддин: объединение арабского мира, мобилизация мусульман как моральная, с помощью мощного пропагандистского аппарата, так и военная, с целью отвоевания захваченных территорий и прежде всего Иерусалима.

Летом 1174 года, когда эмиры, собравшиеся в Дамаске вокруг молодого ас-Салеха, искали наилучшие средства для борьбы с Саладином, даже планируя союз с франками, правитель Каира адресовал им послание, являвшееся явным вызовом. В этом письме он сильно преуменьшил степень своего конфликта с Нуреддином и не замедлил представить себя продолжателем дела своего предшественника и верным хранителем его наследия.

Если бы ваш покойный князь, – писал он, – обнаружил среди вас человека столь же достойного доверия, как я, разве он не предназначил бы ему правление Египтом, который является самым важным из его владений? Знайте, что если бы Нуреддин не умер так рано, он поручил бы именно мне воспитание своего сына и заботу о нём. Я ведь вижу, что вы ведёте себя так, будто вы одни служили моему господину и его сыну, и что вы хотите исключить меня из этого числа. Но я скоро приду. Я завершу, дабы почтить память моего господина, деяния, которые оставят след, и вы все будете наказаны за своё беспутство.

Трудно узнать здесь осторожного человека прежних лет; создаётся впечатление, что кончина властелина пробудила в нём давно сдерживаемую агрессивность. Действительно, обстоятельства были исключительными, поскольку это послание имело чёткую цель: это объявление войны, с которой Саладин начал завоевание мусульманской Сирии. В момент отправки своего письма в октябре 1174 года правитель Каира уже был на пути к Дамаску во главе семи тысяч всадников. Этого было мало, чтобы осаждать сирийскую метрополию, но Юсуф всё хорошо рассчитал. Напуганные необычайно дерзким тоном его послания, ас-Салех и его соратники предпочли отступить в Алеппо. Пройдя без помех через территорию франков по дороге, которую отныне можно было бы именовать «тропой Ширкуха», Саладин в конце октября достиг Дамаска, где люди, преданные его семье, поспешили открыть ворота для его встречи.

Ободрённый этой победой, достигнутой без единого удара сабли, он продолжил свой марш-бросок. Оставив гарнизон Дамаска под началом одного из своих братьев, он направился в центральную Сирию, где овладел Хомсом и Хамой. На протяжении всей этой блестящей кампании, как рассказывает нам Ибн аль-Асир, «Салахеддин создавал впечатление, что действует от имени князя ас-Салеха, сына Нуреддина. Он говорил, что его целью является защита страны от франков». Мосульский историк, преданный династии Зенги, относился к Саладину по меньшей мере подозрительно, обвиняя его в двуличии. И нельзя сказать, что он был совершенно неправ. Юсуф, не желая выступать в роли узурпатора, в самом деле представлял себя защитником интересов ас-Салеха. «Но этот юноша, говорил он, никоим образом не должен быть единоличным правителем. Ему нужен учитель, регент, и никто лучше меня не подходит для этой роли». При этом он посылал ас-Салеху письмо за письмом, убеждая его в своей преданности, велел молиться за него в мечетях Каира и Дамаска, а также чеканить монеты с его именем.

Но юный монарх оставался совершенно нечувствительным к таким политическим жестам. Когда Саладин в декабре 1174 года подверг осаде уже сам Алеппо, «дабы защитить князя ас-Салеха от пагубного влияния его советников», сын Нуреддина собрал людей города и обратился к ним с взволнованной речью: «Посмотрите на этого нечестного и неблагодарного человека, который хочет отобрать у меня мою страну, не боясь ни Аллаха, ни людей! Я – сирота, и я рассчитываю, что вы защитите меня из благодарности к памяти моего отца, которого вы так любили». Глубоко тронутые жители Алеппо решили сопротивляться «предателю» до конца. Юсуф, желавший избежать прямого конфликта с ас-Салехом, снял осаду. Вместо этого он решил провозгласить себя «царём Египта и Сирии», чтобы не зависеть больше ни от какого сюзерена. Хронисты пожаловали ему помимо прочих званий титул султана, но он сам никогда так себя не называл. Саладин ещё не раз возвращался к стенам Алеппо, но так и не решился на войну с сыном Нуреддина.

Пытаясь спастись от этой постоянной угрозы, советники ас-Салеха решили прибегнуть к услугам ассасинов. Они вступили в контакт с Рашидеддином Синаном, который обещал избавить их от Юсуфа. «Старец горы» не мог желать большего, чем предъявить свой счёт могильщику династии Фатимидов. Первое покушение имело место в начале 1175 года: ассасины проникли в лагерь Саладина и дошли до его шатра, но тут их заметил один эмир и преградил им путь. Он был тяжело ранен, но поднял тревогу. Подоспела стража, и после ожесточённой схватки ассасины были перебиты. Но не вышло сегодня – выйдет завтра. 22 мая 1176 года, когда Саладин проводил очередную кампанию в окрестностях Алеппо, один из ассасинов внезапно появился в его шатре и нанёс ему удар кинжалом в голову. К большому счастью, султан, бывший настороже после предыдущего покушения, для безопасности имел под головным убором кольчужную сетку. Тогда убийца попытался добраться до шеи своей жертвы, но и здесь клинок наткнулся на препятствие. Саладин носил длинную тунику из плотной ткани, её высокий воротник был также усилен кольчужной сеткой. Тут подоспел один из эмиров, схватил одной рукой кинжал, а другой рукой так ударил батини, что тот упал. Саладин не успел подняться, как подскочил второй убийца, а за ним и третий. Но уже прибежали стражники, и нападающие были убиты. Юсуф вышел из шатра растерянный, нетвёрдой походкой, не веря в то, что остался невредим.

Придя в себя, он решил атаковать ассасинов в их логове, в центральной Сирии, где Синан владел примерно дюжиной крепостей. Саладин подверг осаде самую грозную их них, Массиаф, стоявшую на вершине обрывистой горы. Но то, что произошло в этом краю ассасинов в августе 1176 года, вне сомнения навсегда останется тайной. Первая версия, принадлежащая Ибн аль-Асиру, утверждает, что Синан прислал письмо дяде Саладина по материнской линии; в этом письме он поклялся убить всех членов правящей семьи. Такая угроза со стороны секты, особенно после двух покушений на султана, не могла быть легко проигнорирована. После этого якобы и была прекращена осада Массиафа.

Но имеется вторая версия событий, исходящая от самих ассасинов. Она содержится в одном из редких сочинений, переживших секту, – в рассказе, написанном одним из адептов, неким Абу-Фиразом. Согласно этому рассказу, Синан, находившийся вне стен Массиафа во время осады крепости, прибыл и расположился вместе с двумя спутниками на вершине соседнего холма, дабы наблюдать за развёртыванием операции. Саладин приказал своим людям поймать их. Синан был окружён большим отрядом, но когда солдаты попытались приблизиться к нему, они были парализованы какой-то мистической силой. Рассказывали, будто «старец горы» велел им предупредить султана, что намерен встретиться с ним лично с глазу на глаз, и будто напуганные солдаты поспешили сообщить своему повелителю о том, что должно было произойти, и будто Саладин, не ждавший ничего хорошего, приказал рассыпать вокруг своего шатра известь и золу, чтобы было видно любой след, а с наступлением темноты поставил для охраны стражей с факелами. Но глубокой ночью он внезапно проснулся и на мгновение увидел неизвестного человека, который выскользнул из его шатра и который показался ему самим Синаном. Таинственный посетитель оставил у его ложа отравленную лепёшку и бумагу, на которой Саладин прочёл: «Ты в нашей власти». Тут Саладин закричал, и прибежавшие стражи стали клясться, что ничего не видели. На следующий день Саладин поспешил снять осаду и вернуться в Дамаск.

Этот рассказ вне сомнения содержит много вымысла, но факт тот, что Саладин совершенно внезапно решил полностью изменить свою политику в отношении ассасинов. Несмотря на своё отвращение к еретикам любого рода, он больше никогда не пытался угрожать владениям батини. Напротив, он пытался теперь примириться с ними, лишая таким образом своих врагов, как мусульман, так и франков, их ценного помощника. В борьбе за контроль над Сирией султан решил выложить все свои козыри. На первый взгляд казалось, что он победил, овладев Дамаском, но конфликт затягивался. Военные кампании, которые ему приходилось вести против франкских государств, против Алеппо, против Мосула, где также правил потомок Зенги, и против других князей Джазиры и Малой Азии, были изнурительны, тем более, что ещё приходилось регулярно возвращаться в Каир, чтобы разбираться с интриганами и заговорщиками.

Ситуация начала проясняться только в конце 1181 года, когда ас-Салех неожиданно умер, видимо будучи отравлен, в возрасте восемнадцати лет. Ибн аль-Асир рассказывает о его последних минутах с волнением:

Когда его состояние ухудшилось, врачи посоветовали ему выпить немного вина. Он сказал им: «Я не сделаю этого, не узнав мнение знатока закона». К его постели пришёл один из самых уважаемых улемов и объяснил ему, что религия позволяет употреблять вино как лекарство. Ас-Салех ответил: «Неужели вы думаете, что если Аллах решил положить конец моей жизни, то он изменит своё мнение, увидев меня выпившим?» Религиозный деятель не нашёл, что сказать. «В таком случае, – заключил умирающий, – я не желаю предстать перед моим творцом, имея в желудке запрещённый продукт».

Через полтора года, 18 июня 1183 года, Саладин торжественно вступил в Алеппо. С этого момента Сирия и Египет стали не номинально, как во времена Нуреддина, а по-настоящему единым образованием под неоспоримой властью айюбидского правителя. Как ни странно, но возникновение этого могучего арабского государства, с каждым днём всё плотнее окружавшего владения франков, не заставило последних проявить большую солидарность. В то время как король Иерусалима, ужасно изуродованный проказой, горевал по поводу своего бессилия, два соперничающих клана вели борьбу за власть. Первый клан, склонный к миру с Саладином, возглавлялся Раймоном, графом Триполи. Второй клан, экстремистский, имел своим главным представителем Рено Шатильонского, бывшего князя Антиохии.

Очень тёмный брюнет, с носом похожим на клюв, бегло говоривший по-арабски и прилежно изучавший исламские тексты, Раймон вполне бы сошёл за какого-нибудь сирийского эмира, если бы огромный рост не выдавал его западное происхождение.

Среди франков того времени, – говорит нам Ибн аль-Асир, – не было человека более храброго и более мудрого, чем правитель Триполи Раймонд ибн Раймонд ас-Сенжили, потомок Святого Жиля. Но он был очень амбициозен и пламенно желал стать королём. На некоторое время он обеспечил своё регентство, но вскоре был отстранён от него. При этом он был так озлоблен, что написал Салахеддину, перешёл на его сторону и попросил того помочь ему стать королём франков. Салахеддин обрадовался этому и поспешил освободить некоторое число рыцарей из Триполи, находившихся в мусульманском плену.

Саладин внимательно наблюдал за франкскими распрями. Когда в Иерусалиме, казалось, восторжествовало «восточное» течение, возглавляемое Раймоном, Саладин занял примирительную позицию. В 1184 году Бодуэн IV достиг последней стадии проказы. Его ступни и голени стали дряблыми, а глаза обесцветились. Но он ещё был полон мужества и доброты и оказывал доверие графу Триполи, который стремился установить добрососедские отношения с Саладином. Андалузский путешественник Ибн Джубаир, посетивший в тот год Дамаск, оказался удивлён тем, что несмотря на войну, караваны свободно ходили из Каира в Дамаск и обратно через территорию франков. «Христиане, —констатировал он, – берут с мусульман пошлину, которая взимается без злоупотреблений. В свою очередь купцы-христиане платят пошлину за свои товары, когда пересекают земли мусульман. Между ними полное согласие, и справедливость в почёте. Воины занимаются своей войной, но народ живёт мирно».

Саладин, отнюдь не спешивший положить конец этому сосуществованию, даже проявил готовность идти дальше по дороге мира. В марте 1185 года поражённый проказой король умер в возрасте двадцати четырёх лет, оставив на троне своего племянника Бодуэна V, ребёнка шести лет, регентом которого он назначил графа Триполи. Тот, понимая, что ему необходимо время для укрепления своей власти, поспешил направить в Дамаск послов с просьбой о перемирии. Саладин, вполне готовый к началу решительного сражения с иноземцами, показал, тем не менее, что не стремится к схватке любой ценой, и согласился заключить перемирие на четыре года.

Но когда через год, в августе 1186 года, король-ребёнок умер, роль регента оказалась излишней.

«Мать маленького монарха, – объясняет Ибн аль-Асир, – увлеклась франком, недавно прибывшим с Запада, неким Ги. Она сделала его своим мужем и после смерти ребёнка надела на голову мужа корону. Она собрала патриарха, священников, монахов, госпитальеров, тамплиеров, баронов – объявила им, что передаёт власть Ги и велела им поклясться, что они будут повиноваться ему. Раймон отказался и предпочёл договориться с Саладином».

Этот Ги и был тот самый король Ги де Лузиньян, человек совершенно безликий, лишённый всякой политической или военной компетенции, всегда готовый принять мнение своего последнего собеседника. Фактически он был не более чем марионеткой в руках «ястребов», вожаком которых являлся «бринс Арнат» [43]43
  Так искажено в арабских источниках «Prince Renaud»( прим. перев.).


[Закрыть], Рено Шатильонский.

После своей кипрской авантюры и преступных деяний в Северной Сирии этот последний провёл четырнадцать лет в тюрьмах Алеппо, прежде чем его выпустил в 1175 году сын Нуреддина. Плен лишь усугубил его пороки. Ещё более фанатичный, более алчный и более кровожадный, чем прежде, Арнат один породил больше ненависти между арабами и франками, чем десятилетия войн и убийств. После освобождения ему не удалось вернуть себе Антиохию, где правил его зять Боэмонд III. Он обосновался в королевстве Иерусалим, где сумел жениться на молодой вдове, принёсшей ему в приданое земли к востоку от Иордана и, прежде всего, могучие крепости Крак и Шаубак. В союзе с тамплиерами и многочисленными новоприбывшими рыцарями, он имел при иерусалимском дворе мощное влияние, которое в течение некоторого времени уравновешивал только Раймон. Политика, которую предлагал Рено, была политикой первого франкского вторжения: безостановочная война с арабами, беспощадный грабёж и убийство, завоевание новых территорий. Для него всякое примирение, всякий компромисс был изменой. Он не считал для себя необходимым соблюдать договора и клятвы. Чего стоит обещание, данное неверным? – говорил он цинично.