Текст книги "Крестовые походы глазами арабов"

Автор книги: Амин Маалуф

Я присутствовал в Табарии при одном из франкских праздников. Рыцари выехали из города, чтоб поиграть копьями. С ними вышли две дряхлые старухи, которых они поставили на конце площади, а на другом конце поместили кабана, которого связали и бросили на скалу. Рыцари заставили старух бежать наперегонки. С каждой из этих старух двигалось несколько всадников, которые их подгоняли. Старухи падали и подымались на каждом шагу, а рыцари хохотали. Наконец, одна из них обогнала другую и взяла этого кабана в награду.

Подобные фривольности не могли понравиться столь образованному и утончённому эмиру, каким был Усама. Но его снисходительное недовольство сменяется гримасой отвращения, когда он является свидетелем франкского правосудия.

Однажды в Набулусе, – рассказывает он, – я был свидетелем того, как привели двух франков для единоборства. Причина была та, что мусульманские разбойники захватили деревню около Набулуса. Франки заподозрили одного из крестьян и сказали: «Это он привел разбойников в деревню». Крестьянин убежал; король послал схватить его детей. Тогда он вернулся и сказал королю: «Будь ко мне справедлив и позволь мне сразиться с тем, кто сказал про меня, что я привел разбойников в деревню». И король приказал владельцу разграбленной деревни: «Приведи кого-нибудь, кто сразится с ним».

Тот отправился в свою деревню, где был один кузнец, и он взял его и сказал: «Ты будешь сражаться на поединке». Ограбленный хозяин старался уберечь своих крестьян, чтобы ни одного из них не убили, и хозяйство его не пропало бы.

Я видел того кузнеца: это был сильный юноша, но когда он шел, то часто останавливался, садился и просил чего-нибудь выпить. Другой же, который требовал поединка, был старик с твердой душой. Он произносил воинственные стихи и не думал о поединке. Виконт, правитель города, пришел на место битвы и дал каждому из сражавшихся палку и щит, а народ встал вокруг них, и они бросились друг на друга. Старик теснил кузнеца, а тот отступал, пока не оказывался прижатым к толпе. Потом старик возвращался в середину круга, и они бились до того яростно, что стали похожи на окровавленные столбы. Дело затянулось, и виконт торопил их и кричал: «Скорее!» Кузнецу помогло то, что он привык работать молотом. Старик устал, и кузнец ударил его. Старик упал спиной на свою палку, а кузнец стал над ним на колени, чтобы вырвать ему пальцами глаза, но не мог этого сделать, потому что у него из глаз текло много крови. Тогда он поднялся и так ударил его палкой по голове, что убил. На шею старика сейчас же набросили веревку, потащили его и повесили. Вот пример законов и суда франков, да проклянет их Аллах!

Такое возмущение эмира вполне естественно, поскольку для арабов XII века правосудие было делом серьёзным. Судьи и кади были очень уважаемыми лицами. Перед тем, как вынести свой приговор, они были обязаны следовать точной процедуре, зафиксированной Кораном: обвинение, судебные прения, свидетельские показания. «Божий суд», к которому часто прибегали иноземцы, казался ему мрачным фарсом. Схватка, описанная хронистом, как раз и была одной из форм такого «суда». Испытание огнём было ещё одним его видом, а ещё существовало испытание водой, которое Усама описывает с ужасом:

Они поставили громадную бочку, наполнили ее водой и укрепили над ней деревянную перекладину. Затем подозреваемого схватили, привязали за плечи к этой перекладине и бросили в бочку. Если бы этот человек был невиновен, он погрузился бы в воду, и его подняли бы с помощью этой веревки, и он не умер бы в воде. Если же он согрешил в чем-нибудь, то он не мог бы погрузиться в воду.

Когда этого юношу бросили в воду, он старался нырнуть, но не мог, и они его осудили, да проклянет их Аллах, и выжгли ему глаза.

Мнение сирийского эмира нисколько не изменилось, когда он получил представление о франкской науке. В XII веке франки очень отставали от арабов во всех областях науки и техники. Но в медицине расстояние между развитым Востоком и примитивным Западом было ещё больше. Усама наблюдает эту разницу:

Властитель аль-Мунайтыры, – рассказывает он, – написал письмо моему дяде, прося прислать врача, чтобы вылечить нескольких больных его товарищей. Дядя прислал к нему врача-христианина, которого звали Сабит. Не прошло и двадцати дней, как он вернулся обратно.

«Как ты скоро вылечил больных», – сказали мы ему. «Они привели ко мне рыцаря, – рассказывал нам врач, – на ноге у которого образовался нарыв, и женщину, больную сухоткой. Я положил рыцарю маленькую припарку, и его нарыв вскрылся и стал заживать, а женщину я велел разогреть и увлажнить ее состав. К этим больным пришел франкский врач и сказал: «Этот мусульманин ничего не понимает в лечении. Что тебе приятнее, – спросил он рыцаря, – жить с одной ногой или умереть с обеими?» – «Я хочу жить с одной ногой», – отвечал рыцарь.

«Приведите мне сильного рыцаря, – сказал врач, и принесите острый топор». Рыцарь явился с топором, и я присутствовал при этом. Врач положил ногу больного на бревно и сказал рыцарю: «Ударь по его ноге топором и отруби ее одним ударом». Рыцарь нанес удар на моих глазах, но не отрубил ноги; тогда ударил ее второй раз, мозг из костей ноги вытек, и больной тотчас же умер. Тогда врач взглянул на женщину и сказал: «В голове этой женщины дьявол, который влюбился в нее. Обрейте ей голову». Женщину обрили, и она снова стала есть обычную пищу франков – чеснок и горчицу. Ее сухотка усилилась, и врач говорил: «Дьявол вошел ей в голову». Он схватил бритву, надрезал ей кожу на голове крестом и сорвал ее с середины головы настолько, что стали видны черепные кости. Затем он натер ей голову солью, и она тут же умерла. Я спросил их: «Нужен ли я вам еще?» И они сказали: «Нет», и тогда я ушел, узнав об их врачевании кое-что такое, чего не знал раньше». [29]29
  Однако Усама приводит также примеры успешного лечения ( прим. перев.):
  Был я свидетелем и противоположного этому в отношении врачевания. У франкского короля был казначей из рыцарей по имени Барнад, да проклянет его Аллах, один из самых проклятых и отвратительных франков. Лошадь лягнула его в ногу, и с ногой приключилась какая-то болезнь; на ней образовались раны в четырнадцати местах, и как только рана закрывалась в одном месте, она открывалась в другом. Я молил Аллаха, чтобы он погиб, но к нему пришел франкский врач, который снял с его ноги пластыри и стал обмывать ее крепким уксусом. Его раны затянулись, больной выздоровел и поднялся, подобный дьяволу.
  Еще удивительный пример их врачевания. У нас в Шейзаре был ремесленник по имени Абу-ль-Фатх. У его сына образовалась на шее свинка, и каждый раз, когда болячка проходила в одном месте, она открывалась в другом. Абу-ль-Фатх поехал в Антиохию по какому-то делу и взял сына с собой. Один франк, увидев его, спросил о нем, и Абу-ль-Фатх ответил: «Это мой сын». – «Поклянись мне твоей верой, – сказал ему франк, – что, если я опишу тебе лекарство, которое вылечит его, ты не будешь брать ни с кого платы за лечение этим лекарством. В таком случае я укажу тебе лекарство, которое его вылечит».
  Абу-ль-Фатх поклялся, и рыцарь сказал ему: «Возьми нетолченого ушнана, сожги его, смешай с прованским маслом и крепким уксусом и смазывай этой смесью твоего сына, пока она не разъест болячку. Затем возьми пережженного олова, прибавь к нему жира и также помажь им болячки. Это лекарство вылечит твоего сына». Абу-ль-Фатх намазал своего сына этим составом, и тот выздоровел. Раны затянулись, и он стал таким же здоровым, как и прежде. Я советовал применять это лекарство всякому, кто заболевал такой болезнью. Оно приносило пользу, и страдания больных прекращались.


[Закрыть]

Ошеломлённый невежеством иноземцев, Усама ещё больше поражён их нравами: «У франков нет никакого самолюбия и ревности. Бывает, что франк идет со своей женой по улице; его встречает другой человек, берет его жену за руку, отходит с ней в сторону и начинает разговаривать, а муж стоит в сторонке и ждет, пока она кончит разговор. Если же разговор затянется, муж оставляет ее с собеседником и уходит».

Эмир в замешательстве: «Посмотрите на это великое противоречие: у них нет ни ревности, ни самолюбия, но они отличаются великой доблестью, а разве доблесть не происходит от самолюбия и боязни бесславия?»

Чем больше узнаёт Усама о западных пришельцах, тем хуже становится его мнение о них. Его восхищают только их боевые достоинства. И неудивительно, что когда один из «друзей», которыми он обзавёлся среди них, рыцарь из армии короля Фулька, предложил Усаме взять его юного сына с собой в Европу, чтобы приобщить его к рыцарским правилам, эмир вежливо отклонил это предложение, подумав про себя, что он предпочёл бы, чтоб его сын «попал в плен, плен был бы для него не тяжелее, чем поездка к франкам». Запанибратство с этими иностранцами имело пределы. К тому же славное сотрудничество Дамаска и Иерусалима, предоставившее Усаме неожиданную возможность получше узнать пришельцев, оказалось краткой интермедией. Яркое событие стало началом беспощадной войны против захватчиков: в субботу 23 декабря 1144 года город Эдесса, столица первого из четырёх франкских государств на Востоке, попал в руки атабега Имадеддина Зенги.

Если падение Иерусалима в июле 1099 года ознаменовало собой успех франкского вторжения, а взятие Тира в июле 1124 года явилось завершением периода оккупации, то отвоевание Эдессы увенчало в истории арабский отпор агрессорам и стало началом долгого пути к победе.

Никто не ожидал, что с оккупацией можно покончить столь блестящим образом. Хотя Эдесса была всего лишь аванпостом франкского присутствия, её графы сумели полностью войти в местную политическую игру. Последним западным правителем города с преимущественно армянским населением был Жослен II, малорослый бородач с выступающим носом, выпученными глазами и непропорциональным телом. Он никогда не отличался ни смелостью, ни мудростью. Но подданные не презирали его, прежде всего потому, что его мать была армянкой, и поскольку ситуация в его домене вовсе не казалась критичной. Он и его соседи попеременно совершали друг на друга привычные набеги, которые столь же обычно заканчивались перемирием.

Но неожиданно всё изменилось осенью 1144 года. Благодаря ловкому военному манёвру, Зенги положил конец полувековому франкскому господству в этой части Востока и одержал победу, которая потрясла и власть имущих, и незначительных людей от Персии до далёкой страны «Альман» [30]30
  Германия ( прим. перев.).


[Закрыть]и стало причиной нового вторжения, возглавляемого самыми великими королями франков.

Наиболее захватывающее описание завоевания Эдессы оставил нам очевидец, сирийский епископ Абуль-Фарадж Базиль, который был непосредственным участником событий [31]31
  Относительно рассказа о сражении у Эдессы см.: J. – B. Chabot. Un episode de l’histoire des croisades. Geuthner, Paris, 1924 ( прим. авт.).


[Закрыть]. Его поведение во время сражения хорошо иллюстрирует драму восточной христианской общины, к которой он принадлежал. Когда город подвергся нападению, Абуль-Фарадж активно участвовал в его защите, но в то же время его симпатии были больше на стороне мусульманской армии, нежели на стороне его западных «покровителей», которых он оценивает не слишком высоко.

Граф Жослен отправился грабить берега Евфрата. Зенги узнал об этом. 30 ноября он был под стенами Эдессы. Его отряды были многочисленны как звёзды на небе. Они заполонили все земли, окружавшие город. Повсюду стояли шатры; свой шатёр атабег установил к северу от города, напротив Часовых ворот на холме, который венчала церковь Исповедников.

Хотя Эдесса располагалась в долине, взять её было нелегко, поскольку её мощная треугольная стена была прочно встроена в окружающие возвышенности. Но, как объясняет Абуль-Фарадж, «Жослен не оставил ни одного отряда. В городе были только сапожники, ткачи, торговцы шёлком, портные, священники».Оборона возглавлялась франкским епископом города, имевшего в помощниках армянского прелата и нашего хрониста, отдававшего предпочтение соглашению с атабегом.

Зенги постоянно обращался к осаждённым с предложениями мира, в которых говорилось: «О несчастные! Вы же видите, что всякая надежда погибла. Чего вы хотите? Чего вы ждёте? Пожалейте самих себя, ваших сыновей, ваших жён, ваши дома! Сделайте так, чтобы ваш город не был опустошён и лишён жителей!» Но в городе не было ни одного руководителя, способного проявить свою волю. На послания Зенги отвечали бестолковым бахвальством и оскорблениями.

Видя, что осаждающие начали рыть подкоп под стены, Абуль-Фарадж предложил написать Зенги письмо с просьбой о перемирии, на что франкский епископ дал своё согласие. «Написали письмо и прочитали его народу, но один безрассудный человек, торговец шёлком, протянул руки, выхватил письмо и порвал его».И всё же Зенги не переставал повторять: «Если вы хотите перемирия на несколько дней, мы согласны дать его вам, чтобы увидеть, получите ли вы помощь. Если да, то встречайте её и живите!»

Но никакой помощи не было. Хотя Жослен был скоро уведомлен о нападении на его столицу, он не осмелился меряться силами с атабегом. Он предпочёл обосноваться в Тель-Башере, ожидая, что ему на подмогу придут войска из Антиохии или Иерусалима.

Между тем тюрки вырыли основание северной стены и поместили под ней большое количество дерева в виде балок и стволов. Промежутки они заполнили нефтью, жиром и серой с тем, чтобы жар был сильнее и чтобы стена обрушилась. И потом, по команде Зенги, разожгли огонь. Глашатаи в его лагере призвали солдат готовиться к битве и к проникновению в город через брешь в стене, после того как она обрушится. Им было обещано отдать город на разграбление на три дня. Сначала загорелись нефть и сера, а затем воспламенились дерево и расплавившийся жир. Ветер дул с севера и нёс дым на защитников. Несмотря на прочность, стена закачалась и рухнула. Потеряв у пролома многих своих, тюрки ворвались в город и принялись убивать людей без разбора. В этот день погибло около шести тысяч жителей. Чтобы избежать гибели, женщины, дети и молодые люди устремились к высокой цитадели. Они нашли её ворота закрытыми по вине франкского епископа, который сказал стражникам: «Если вы не увидите моего лица, не открывайте ворота!» Это было жалкое и ужасающее зрелище: затоптанные и задохнувшиеся, ставшие одной сплошной массой, около пяти тысяч людей, а может быть и больше, погибли жестокой смертью.

Зенги пришлось лично вмешаться, чтобы остановить убийство. После этого он послал своего главного помощника к Абуль-Фараджу.

«Уважаемый, – велел он сказать ему, – мы желаем, чтобы ты поклялся на кресте и евангелии, что ты и твоя община будут верны нам. Ты очень хорошо знаешь, что этот город процветал подобно столице на протяжении двухсот лет, пока им управляли арабы. Прошло пятьдесят лет, как его захватили франки, и он уже в запустении. Наш господин Имадеддин Зенги намерен обращаться с вами милостиво. Живите в мире, будьте спокойны под его властью и молитесь за его жизнь».

И действительно, – продолжает Абуль-Фарадж, – получилось так, что сирийцы и армяне вышли из крепости, и каждый вернулся домой без помех. Напротив, у франков отобрали всё, что они имели при себе: золото, серебро, священную утварь, инкрустированные кресты и множество украшений. Отделили священников и знатных людей; с них сняли одежды и отправили в цепях в Алеппо. Из остальных отобрали мастеров, которых Зенги держал при себе как пленников и заставлял каждого заниматься своим делом. Все прочие франки, около семисот, были казнены.

Узнав об отвоевании Эдессы, весь арабский мир возликовал. Зенги приписывали самые амбициозные планы. В окружении атабега беженцы из Палестины и многочисленных прибрежных городов стали поговаривать о походе на Иерусалим. Эта цель вскоре должна была стать символом борьбы с франками.

Калиф поспешил даровать герою дня почётные титулы: «аль-малик аль-мансур» («победоносный князь»), «заин-аль-ислам» («украшение ислама»), «нассир амир аль-муминин» («опора главы правоверных»). Подобно всем правителям той эпохи, Зенги гордо писал подряд все свои титулы, являвшиеся символами его могущества. В одном из своих изящных сатирических замечаний Ибн аль-Каланиси просит у читателей извинения за то, что он вынужден писать «султан такой-то», «эмир» или «атабег», не прибавляя к этим словам полные титулы. Ибо, объясняет он, начиная с X века, появилось такое изобилие почётных имён, что его текст стал бы неудобочитаемым, если бы он пожелал приводить все эти титулы. Сдержанно сожалея об эпохе первых калифов, которые довольствовались превосходным по простоте титулом «глава правоверных», хронист Дамаска приводит многочисленные примеры для иллюстрации новых нравов и в частности точно цитирует все титулы Зенги. Каждый раз при упоминании атабега Ибн аль-Каланиси следовало бы писать дословно следующее:

Эмир, генерал, великий, справедливый, помощник Бога, победитель, единственный, опора веры, краеугольный камень ислама, украшение ислама, защитник людей, член династии, поборник вероучения, величие народа, честь царей, опора султанов, победитель неверных, бунтовщиков и еретиков, командующий мусульманских армий, победоносный князь, князь князей, солнце достоинств, эмир обоих Ираков и Сирии, завоеватель Ирана, Бахлаван Джихан Альп Инассадж Котлог Тогрульбег атабег Абу-Саид Зенги Ибн Ак Сонкор, опора главы правоверных.

Но если отвлечься от помпезности, которую дерзко высмеивает дамасский хронист, эти титулы тем не менее отражают то высокое место, которое с этого времени занял Зенги в арабском мире. Франки трепетали при одном упоминании его имени. Их смятение ещё больше усилило то обстоятельство, что король Фульк умер незадолго до падения Эдессы, оставив двух малолетних детей. Его жена, принявшая регентство, отправила в страны франков послов, чтобы доставить туда известия о бедствии, которому подвергся её народ. «И тогда во всех этих землях, – говорит Ибн аль-Каланиси, – стали призывать людей к нападению на страны ислама».

Словно подтверждая опасения иноземцев, Зенги после своей победы вернулся в Сирию и заявил, что готовится к широкомасштабному наступлению на города, удерживаемые франками. Поначалу эти планы были восприняты сирийскими городами с энтузиазмом. Но мало-помалу жители Дамаска стали размышлять об истинных намерениях атабега, который остановился у Баальбека, как это уже было в 1139 году, и стал сооружать большое число осадных машин. А не собирается ли он напасть на Дамаск под видом джихада?

Тогда ещё никто не знал, что в январе 1146 года, когда, казалось, были завершены все приготовления к весенней кампании, Зенги придётся вернуться на север: его осведомители сообщили, что Жослен Эдесский вместе с его армянскими друзьями, оставшимися в городе, замышляет заговор с целью уничтожения тюркского гарнизона. После победного вступления в город атабег взял ситуацию в свои руки, казнил сторонников графа и, чтобы усилить противников франков внутри города, поселил в Эдессе три сотни еврейских семей, чья непреходящая поддержка была ему обеспечена.

Это тревожное событие привело Зенги к мысли, что лучше отказаться, хотя бы на время, от расширения своего домена и постараться укрепить его. К примеру, на большой дороге из Алеппо в Мосул обосновался некий арабский эмир, контролировавший сильную крепость Джаабар, расположенную на Евфрате, и не желавший признавать власть атабега. Поскольку его непокорность могла стать безнаказанной угрозой для сообщения между двумя столицами, Зенги в июне 1146 года отправился осаждать Джаабар. Он надеялся овладеть им за несколько дней, но предприятие оказалось намного труднее, чем ожидалось. Прошло три долгих месяца, а сопротивление осаждённых не ослабевало.

Однажды сентябрьской ночью атабег лёг спать, предварительно употребив большое количество алкоголя. Неожиданно его разбудил шум внутри шатра. Открыв глаза, он увидел одного из своих евнухов, некоего Яранкаша, франка по происхождению, который пил вино из его собственного кубка, что вызвало ярость атабега, пообещавшего сурово наказать виновного на следующий день. Опасаясь гнева своего господина, Яранкаш дождался, когда тот заснул, изрешетил его ударами кинжала и бежал в Джаабар, где его усыпали подарками.

Зенги умер не сразу. Когда он лежал в полубессознательном состоянии, в шатёр вошёл один из его приближенных. Ибн аль-Асир передаёт его слова:

Увидев меня, атабег подумал, что я пришёл прикончить его, и знаком попросил у меня пощады. Я же в смятении упал на колени и спросил его: «Господин, кто сделал это с тобой?» Но он не смог мне ответить и испустил дух. Да сжалится над ним Аллах!

Трагическая смерть Зенги, случившаяся внезапно вскоре после его триумфа, произвела на современников сильное впечатление. Ибн аль-Каланиси комментирует это событие стихами:

 
Утро увидело его распростёртым на постели,
Где его зарезал его евнух.
И хотя он спал посреди отважной армии,
Защищённый её храбрецами и их саблями,
Он погиб, и ему не помогли ни богатства, ни власть,
Его сокровища стали добычей других.
Их поделили его сыновья и его противники,
И после его гибели, его враги поднялись, держа меч,
Которым они не смели размахивать, пока он был жив.
 

Действительно, смерть Зенги стала концом всего. Его солдаты, ещё недавно столь дисциплинированные, превратились в орду необузданных грабителей. Его богатство, его оружие и даже его личные деяния исчезли в мгновение ока. Потом его армия стала распадаться. Эмиры один за другим собирали своих людей и старались овладеть какой-нибудь крепостью и переждать в безопасном месте ход событий.

Когда Муануддин Унар узнал о смерти своего противника, он немедленно покинул Дамаск во главе своих отрядов, овладел Баальбеком и за несколько недель восстановил сюзеренитет над всей центральной Сирией. Раймонд Антиохийский возобновил, казалось, уже забытую традицию и совершил рейд до самых стен Алеппо. Жослен затеял новые интриги, чтобы вернуть Эдессу.

Эпопея могучего государства, основанного Зенги, казалась завершённой. На самом деле, она только-только начиналась.

Часть четвёртая
Победа (1146–1187)

О, Аллах, дай победу исламу, а не Махмуду!

Кто он такой этот пёс Махмуд, чтобы заслуживать победу?

Нуреддин Махмуд, политический деятель, объединивший арабский Восток (1117–1174).

Глава восьмая
Святой князь Нуреддин

В то время, когда в стане Зенги царило смятение, лишь один человек оставался невозмутимым. Ему было двадцать девять лет; с короткой стрижкой, с лицом смуглым и выбритым кроме подбородка, он имел широкий лоб и добрый ясный взгляд. Он приблизился к ещё тёплому телу атабега. С душевным трепетом взял его руку, снял с неё перстень с печаткой, символ власти, и надел себе на палец. Его звали Нуреддин. Он был вторым сыном Зенги [32]32
  Чтобы больше узнать о сыне Зенги и его эпохе, см.: N. Elisseeff, Nur-ad-Din, un grand prince musulman de Syrie au temps des croisades, Institut français de Damas, 1967. Разница в написании Нуреддин и Нур-ад-Дин заставляет в этом месте уточнить, если это вообще необходимо, что мы не приняли в этой книге, предназначенной для широкой публики, академическую арабскую транскрипцию ( прим. авт.).


[Закрыть]. «Я читал жизнеописания правителей прошлого, но не нашёл ни одного за исключением первых калифов, кто был бы так добродетелен и справедлив, как Нуреддин». Ибн аль-Асир имел полное право преклоняться перед этим князем. Хотя сын Зенги и унаследовал качества своего отца – строгость, смелость и государственный ум – в нём не было и следа тех пороков, которые делали атабега столь неприятным некоторым его современникам.

Если Зенги ужасал своей свирепостью и полным отсутствием щепетильности, Нуреддину с момента своего появления на политической сцене удалось предстать в образе человека набожного, воздержанного, справедливого, уважающего обещания и полностью преданного джихаду против врагов ислама.

О его интеллектуальных качествах свидетельствует тот факт, что он сумел усилить действие своих добродетелей, использовав грозное политическое оружие. Поняв уже в середине XII века незаменимую роль психологической обработки, он создал настоящий пропагандистский аппарат. Сотни образованных людей, главным образом религиозных деятелей, имели своей задачей привлечь к нему симпатии народа и тем самым заставить руководителей арабского мира встать под его знамёна. Ибн аль-Асир приводит сетования одного из эмиров Джазиры, который был «приглашён» сыном Зенги принять участие в кампании против франков.

Если бы я не отправился на помощь Нуреддину, – говорит он, – он бы отнял у меня мои владения, ибо он уже написал богомольцам и аскетам, чтобы те требовали поддержки у священников, побуждал их призывать мусульман к джихаду. В этот самый час все эти люди сидят со своими учениками и товарищами, читают письма Нуреддина, взывают ко мне и проклинают меня. Чтобы избежать анафемы, я должен согласиться с их требованиями.

Нуреддин при этом лично контролировал свой пропагандистский аппарат. Он заказывал поэмы, письма, книги и заботился, чтобы они распространялись в тот момент, когда могли произвести наибольший эффект. Принципы, которые он проповедовал, были просты: единая религия, суннитский ислам, что предполагало жестокую борьбу с любыми «ересями», единое государство и отвоевание захваченных территорий и, прежде всего, освобождение Иерусалима. На протяжении двадцати восьми лет своего правления, Нуреддин побуждал многих улемов [33]33
  Мусульманских богословов ( прим. перев.).


[Закрыть]писать трактаты, в которых превозносились достоинства Святого города, аль-Кудса. С этой же целью устраивались публичные лекции в мечетях и школах.

В этих случаях никто не забывал вознести хвалу главному моджахеду, безупречному мусульманину, каким являлся Нуреддин. Но этот культ личности мог быть целостным и действенным лишь потому, что был основан, как это ни удивительно, на смиренности и строгости самого сына Зенги.

Жена Нуреддина однажды пожаловалась, что ей не хватает денег на личные нужды. Он дал ей три лавочки, которые он имел в Хомсе и которые приносили около 20 динаров дохода в год. Поскольку она нашла это недостаточным, он сказал ей: «У меня нет ничего больше. Все деньги, которыми я распоряжаюсь, находятся у меня как у казначея мусульман, и у меня нет никакого желания ни предавать их, ни бросаться в огонь ада из-за тебя!» [34]34
  Главный законный источник дохода для князей – в том числе и Нуреддина – была их часть добычи, захваченной у врага: золото, серебро, лошади, проданные в рабство пленники. Цена последних существенно уменьшалась, когда они были слишком многочисленны, уточняют хронисты; доходило даже до того, что человека обменивали на пару стоптанных башмаков ( прим. авт.).


[Закрыть]

Широко распространяемые, подобного рода рассказы, оказались крайне неудобными для местных князей, живших в роскоши и стремившихся отобрать у своих подданных последние сбережения. На практике пропаганда Нуреддина постоянно делала акцент на сокращении налогов, каковое он, как правило, осуществлял в подвластных ему странах.

Неудобный для своих противников, сын Зенги часто был таковым и для собственных эмиров. Со временем он становился всё более и более строгим в том, что касалось соблюдения предписаний религии. Не довольствуясь личным отказом от алкоголя, он совершенно запретил его и в своей армии, «а также бубны, флейты и другие вещи, противные Аллаху», уточняет Камаледдин, хронист из Алеппо, и добавляет: «Нуреддин снял с себя роскошные одежды и одел рубище». Разумеется, тюркские военачальники, привыкшие к выпивке и пышным украшениям, не всегда чувствовали себя непринуждённо рядом с этим правителем, редко смеявшимся и предпочитавшим всему прочему компанию улемов в тюрбанах.

Ещё менее утешительной для эмиров была тенденция, выражавшаяся в том, что сын Зенги отказался от титула Нуреддин («Свет веры») в пользу собственного имени Махмуд. «О, Аллах, – молился он перед сражениями, – дай победу исламу, а не Махмуду. Кто он такой этот пёс Махмуд, чтобы заслуживать победу?»Такие демонстрации смирения привлекали к нему симпатии простых и набожных людей, но сильные нередко обвиняли его в лицемерии. Тем не менее создаётся впечатление, что его убеждения были искренними, хотя его внешний образ и был до какой-то степени мифическим. Как бы то ни было, факт остаётся фактом: именно Нуреддин превратил арабский мир в силу, способную задушить франков, а его помощник Саладин стал тем, кто сорвал плоды победы.

После смерти отца Нуреддину удалось обосноваться в Алеппо, что было пустяком в сравнении с огромным доменом, завоёванным его отцом, но как раз скромность этого начального владения способствовала славе его правления. Зенги провёл большую часть жизни в боях с калифами, султанами и разными эмирами Ирака и Джазиры. Его сын не стал продолжать эту изнуряющую и неблагодарную борьбу. Оставив Мосул и окружающие его земли своему старшему брату Сайфеддину, сохранив с ним добрые отношения и таким образом обеспечив себе возможность рассчитывать на сильного друга на восточной границе, Нуреддин целиком посвятил себя сирийским делам.

Однако когда он прибыл в Алеппо в сентябре 1146 года в сопровождении своего доверенного лица, курдского эмира Ширкуха, дяди Саладина, его положение было не из лёгких. Мало того, что приходилось вновь опасаться рыцарей Антиохии, так ещё не успел Нуреддин укрепить свою власть внутри столичных стен, как ему сообщили в конце октября, что Жослену удалось вновь захватить Эдессу с помощью части армянского населения. Речь шла не о каком-то городе, подобном всем тем, что были потеряны после смерти Зенги: Эдесса была символом славы атабега, её падение ставило под вопрос всё будущее династии. Нуреддин отреагировал быстро. Двигаясь верхом день и ночь, оставляя на краю дороги загнанных лошадей, он достиг Эдессы до того, как Жослен успел организовать оборону. Граф, которого не сделали более смелым прежние испытания, решил бежать с наступлением ночи. Пытавшиеся последовать за ним сторонники были выловлены и перебиты всадниками Алеппо.

Скорость, с которой был подавлен мятеж, принесла сыну Зенги престиж, столь необходимый для его новорожденной власти. Усвоив этот урок, Раймон Антиохийский стал менее предприимчивым. Что касается Унара, то он поспешил предложить правителю Алеппо руку своей дочери.

Брачное соглашение было составлено в Дамаске, – уточняет Ибн аль-Каланиси, – в присутствии послов Нуреддина. Тотчас стали готовить приданое, и, когда он было собрано, послы отправились обратно в Алеппо.

С этого момента положение Нуреддина в Сирии стало весьма устойчивым. И всё же заговоры Жослена, набеги Раймона и козни старой дамасской лисы казались ничтожными в сравнении с той опасностью, что наметилась на горизонте.

Одна за другой приходили вести из Константинополя, с территорий, захваченных франками, и из соседних краев. Согласно этим известиям, короли франков прибывали из своих стран, чтобы напасть на земли ислама. Они оставили свои владения пустыми, лишёнными защитников и привезли с собой богатства и огромное количество боевой техники. Их число, как утверждалось, достигало миллиона пехотинцев и всадников, или даже больше.

Когда Ибн аль-Каланиси писал эти строки, ему было семьдесят пять лет и он, вне сомнения, помнил, как полвека назад ему пришлось сообщать почти теми же словами о событии того же рода.

Действительно, второе франкское вторжение, спровоцированное падением Эдессы, казалось поначалу повторением первого. Осенью 1147 года на Малую Азию обрушились бесчисленные воины с пришитыми, как и тогда, на их спины кусками ткани в виде креста. После того, как они миновали Дорилею, где случилось историческое поражение Кылыч-Арслана, их встретил сын последнего, Махмуд, чтобы отомстить с опозданием в 50 лет. Он устроил серию засад и нанёс им крайне губительные удары. «Не перестают сообщать, что их число уменьшается, и потому люди немного успокаиваются». Ибн аль-Каланиси даже добавляет, что «после всех утрат, которые они понесли, франков, говорят, осталось около ста тысяч». Очевидно, и в этот раз не следует принимать эти цифры на веру. Как и все его современники, хронист Дамаска не слишком дорожил точностью и в любом случае не имел средств для проверки этих оценок. Но можно приветствовать повествовательные предосторожности Ибн аль-Каланиси, который добавляет слово «говорят» каждый раз, когда цифры кажутся ему подозрительными.

И хотя Ибн аль-Асир не столь щепетилен, он всегда, представляя свою личную интерпретацию того или оного события, не забывает закончить своё изложение словами «Алляху алам» («Один Аллах знает»).

Каково бы ни было точное число новых франкских захватчиков, несомненно, что их отряды, соединённые с теми, что находились в Иерусалиме, Антиохии и Триполи, заставили арабский мир встревожиться и наблюдать за их передвижением с испугом. Всех мучил один вопрос: какой город первым подвергнется их нападению? По всей логике они должны были бы начать с Эдессы. Разве не для того они пришли, чтобы отомстить за её захват? Но с тем же успехом они могли захватить Алеппо, чтобы таким образом обезглавить растущую мощь Нуреддина и чтобы потом Эдесса пала сама собой. Но на самом деле не произошло ни первое, ни второе. «После долгих споров между королями, – говорит Ибн аль-Каланиси, – они наконец решили напасть на Дамаск, и они были настолько уверены, что овладеют им, что сразу договорились о разделе его земель».