Текст книги "Пара Нага (ЛП)"

Автор книги: Аллегра Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

ОТКРОВЕНИЯ СОПРОТИВЛЕНИЯ

Я просыпаюсь от резкого света люминесцентных ламп и едкого запаха медицинского учреждения, которое слишком старается быть стерильным. Свет режет глаза. Болит абсолютно всё.

Мир кажется неправильным – тусклым и приглушенным, словно кто-то выкрутил все мои чувства на самый минимум. После месяцев, в течение которых яд Неззара обострял мое восприятие, это внезапное возвращение к базовым человеческим возможностям сродни частичной слепоте и глухоте. Цвета, которые должны вибрировать, кажутся блеклыми. Запахи, которые должны нести сложную информацию, едва улавливаются.

– Она в сознании, – говорит кто-то. Знакомый голос. Рид.

Мой разум продирается сквозь туман смятения. Воспоминания возвращаются разбитыми осколками: капсула, ревущие сирены, Рид, появившийся в дверях лаборатории, эвакуация. А затем… ужасающие спазмы. Кровь.

Мои руки вскидываются к животу, обнаруживая лишь плоскость там, где всего несколько часов – или дней? – назад зарождалась жизнь. Физическое доказательство потери обрушивается на меня волной горя, от которого перехватывает горло.

– Спокойно, – Рид появляется рядом со мной с клинической отстраненностью. – Очищающие препараты подействовали быстрее, чем ожидалось. Нам пришлось провести экстренную процедуру, чтобы завершить прерывание.

Прерывание. Какое стерильное слово для того, что произошло. Я была беременна, а теперь – нет. Гибридного ребенка, который каким-то образом стал чем-то большим, чем просто нежелательным биологическим бременем, больше нет.

– Как долго я здесь? – Мой голос кажется незнакомым моим собственным ушам.

– Три дня, – Рид проверяет что-то на планшете. – Твои жизненные показатели стабилизируются, хотя ты будешь испытывать сильный синдром отмены, пока остатки биохимических веществ нагов покидают твой организм.

Словно по зову его слов, по телу прокатывается сильная дрожь, мышцы болезненно сокращаются, требуя того, что я больше не могу им дать. Кожа кажется одновременно слишком натянутой и местами онемевшей. На лбу выступает холодная испарина, а по спине бегут мурашки.

– Мне нужен… – слова застревают в горле. То, что мне нужно – это яд. Мое тело кричит о нем с зависимостью, более глубокой, чем любая изученная мною химическая привязанность.

Рид достает шприц, наполненный янтарной жидкостью.

– Это поможет справиться с симптомами. Мы не можем устранить их полностью, но это должно притупить самое худшее, пока твоя система не очистится от последнего влияния нагов.

Инъекция обжигает вены, ничем не напоминая эйфорический прилив от яда Неззара. Она смягчает самую сильную дрожь, но оставляет после себя глухую ноющую боль – стойкую пустоту, охватывающую нечто большее, чем просто физическую ломку.

– Где мы? – спрашиваю я, когда ко мне возвращается способность связно мыслить.

– В безопасном месте, – отвечает Рид со сводящей с ума расплывчатостью. – А пока отдыхай. Поговорим подробнее, когда ты окрепнешь.

Отдых оказывается невозможным, когда твое тело борется само с собой, когда половина твоих клеток, кажется, оплакивает связь, которая, по их мнению, все еще должна существовать, в то время как другие изо всех сил пытаются функционировать без руководства чужеродной биохимии.

Следующие несколько дней проходят как в тумане: боль, лекарства и постепенно возвращающаяся ясность рассудка. Рид регулярно появляется с инъекциями, которые едва справляются с худшими симптомами, каждый раз уверяя меня, что они исчезнут, когда моя система «нормализуется». Его выбор слов не ускользает от меня – как будто моя адаптация к яду Неззара была аномалией, а не экстраординарной эволюционной реакцией.

Когда я наконец достаточно окрепла, чтобы встать с постели, любопытство толкает меня на исследования за пределами маленькой медицинской палаты, ставшей моей новой тюрьмой. Потому что именно этим она и является: запертая дверь, ограниченный доступ, отслеживаемые перемещения – всё та же неволя, просто в других декорациях.

Комплекс Сопротивления оказывается переоборудованной исследовательской станцией времен до Завоевания; ее утилитарная архитектура резко контрастирует с органичным слиянием формы и функции в покоях Неззара. Здесь всё агрессивно человеческое – острые углы, искусственное освещение, климат-контроль, поддерживающий постоянную, слегка прохладную среду без малейшего учета индивидуального комфорта.

Я дожидаюсь, пока Рид займется другими делами, прежде чем рискнуть пройти дальше, следуя плану, который мысленно составляла. Мое научное любопытство никуда не делось, даже без обостренных чувств. То, что я обнаруживаю во время этих несанкционированных вылазок, систематически разрушает благородный нарратив о борцах за свободу, который я всегда ассоциировала с силами Сопротивления.

В первой же лаборатории, куда я проскальзываю, стоят ряды контейнеров с образцами тканей. От этикеток у меня стынет кровь: «Эмбриональная ткань нага», «Регенерация чешуи детеныша», «Извлечение ядовитой железы – молодой самец». Это не образцы, собранные после естественной смерти или по медицинской необходимости – это трофеи, добытые с убитых.

В другой секции я нахожу биологическое оружие, находящееся в стадии разработки. Не защитные меры, а наступательные составы, специально нацеленные на репродуктивную систему нагов. Одно из соединений имеет маркировку «Стерилизатор кладки» – оно предназначено для того, чтобы сделать яйца нежизнеспособными, причинив при этом максимальные мучения матери. Другое носит клиническое название «Нейронный разрушитель для детенышей», который, как поясняют сопроводительные записки, вызывает паралич и медленную смерть у потомства нагов, еще не достигшего достаточной зрелости для выработки иммунитета.

Мои руки дрожат, пока я тщательно запоминаю некоторые формулы. Не для того, чтобы воссоздать их, а чтобы понять, что может быть применено против нагов – против Неззара. Знание равносильно выживанию, а в данный момент я нахожусь на вражеской территории.

Пропагандистские материалы, вывешенные в местах общего пользования, раскрывают идеологию фракции Пуристов, лежащую в основе этой ветви Сопротивления. Плакаты изображают гибридное потомство как чудовищных мерзостей, их черты преувеличены до гротескных карикатур. Одно изображение вызывает у меня особую тошноту – стилизованный рисунок человеческой женщины, рожающей змееподобных существ, которые пожирают ее изнутри. Подпись гласит: «Будущее, которого они для нас хотят».

То самое будущее, которое росло внутри меня. То самое будущее, которое было жестоко отнято.

Больше всего тревожат коллекции трофеев, которые хранят высокопоставленные члены Сопротивления. За стеклом, подсвеченные как музейные экспонаты: переливающаяся чешуя, снятая с нагов разных возрастов; клыки, вырванные у еще не полностью сформировавшихся детенышей; законсервированные репродуктивные органы, выставленные с клиническими пометками о размере и способности вырабатывать яд. Каждый образец снабжен этикеткой с именем коллекционера и датой «приобретения», документирующей охотничьи трофеи.

Я сохраняю выражение нейтрального интереса, когда за мной наблюдают, кивая в нужные моменты во время идеологических сессий, на посещении которых настаивает Рид. Внутри меня что-то фундаментально изменилось. Сопротивление, которое я когда-то идеализировала, теперь кажется таким же экстремистским, как и силы Праймов, которым они противостоят – возможно, даже более, учитывая их готовность атаковать самых уязвимых.

Собрав достаточно улик, чтобы оправдать конфронтацию, я подхожу к Риду в его личной лаборатории, пока он работает над тем, что эвфемистически называет «агентами контроля видов».

– Вы убивали детей во время моей эвакуации, – заявляю я без предисловий.

Рид не отрывает взгляда от микроскопа.

– Мы нейтрализовали три угрозы в виде молодняка, прилегающего к маршруту эвакуации.

– Они были детьми.

– Они были развивающимися монстрами. – Теперь он встречается со мной взглядом; его выражение лица настолько клинически отстраненно, что внезапно кажется более чуждым, чем когда-либо казались нечеловеческие черты Неззара. – Хороший наг – мертвый наг. Особенно молодые, пока они не вошли в полную силу.

От его небрежного обсуждения детоубийства по моим венам разливается лед.

– Это были живые существа под защитой Неззара.

– Защитой. – Рид усмехается. – Так ты это называешь, когда он взял тебя силой? Когда он накачивал тебя ядом, пока ты не потеряла способность здраво мыслить? Когда он обрюхатил тебя этой мерзостью?

Каждое слово бьет как физический удар, не потому, что они точны, а потому, что они до крайности упрощены. Да, Неззар присвоил меня без согласия. Да, его яд вызвал зависимость. Но между нами возникло что-то еще – что-то сложное и безымянное, что выходило за рамки простого нарратива о пленении, за который цепляется Рид.

– Вы разрабатываете оружие, специально созданное для причинения максимальных страданий, – парирую я, указывая на его работу. – Чем это делает вас лучше?

– Мы боремся за выживание человечества. – Голос Рида приобретает заученные нотки человека, цитирующего доктрину. – Каждый уничтоженный наг повышает шансы нашего вида. Каждый предотвращенный гибрид сохраняет генетическую чистоту человека.

– Генетическую чистоту, – повторяю я, и эти слова горчат на языке. – Это пугающе похоже на идеологии, которые оправдывали зверства до Завоевания.

Лицо Рида каменеет.

– Твоя точка зрения была искажена длительным воздействием яда. Как только твой организм полностью очистится, ты признаешь необходимость наших методов.

– И необходимость убийства моего ребенка?

– Это был не ребенок. – Его голос падает до чего-то холодного и окончательного. – Это было биологическое вторжение, которое пожрало бы тебя изнутри. Мы спасли тебя, Лира. В конце концов ты будешь благодарна.

Осознание кристаллизуется с разрушительной ясностью: меня не спасли, а просто передали от одного похитителя к другому, с иными мотивами. По крайней мере, Неззар ценил мои исследования и никогда не скрывал своих намерений за фальшивой моралью. Его присвоение было честным в своей хищнической природе; «спасение» Рида завернуто в самодовольное превосходство человека, которое почему-то кажется еще большим насилием.

Я отступаю в видимое согласие, послушно кивая, пока Рид излагает планы использования моих познаний в ботанике для разработки более эффективного биологического оружия против нагов.

– Твое понимание их физиологии беспрецедентно, – объясняет он, и в его голосе появляется возбуждение. – В сочетании с твоим химическим опытом, мы могли бы разработать соединения, которые бы полностью уничтожили их репродуктивную способность.

Другими словами, геноцид. Замаскированный под сопротивление.

Лежа той ночью без сна, пока мое тело все еще борется с ломкой, которую лечение Рида едва ли снимает, я ловлю себя на том, что переоцениваю свою ситуацию с той же аналитической отстраненностью, которую когда-то применяла к сложным ботаническим формулам. Зависимость от яда остается самой насущной проблемой – связь с Неззаром, которая слабеет с каждым днем, но все еще сохраняется. Схемы безопасности комплекса Сопротивления становятся все более знакомыми, а их уязвимости – очевидными для моих тренированных навыков наблюдения.

Самое важное – это фундаментальное непонимание Ридом моей природы. Он видит во мне жертву, нуждающуюся в спасении, а затем в реабилитации. Он не понимает, что та же самая адаптивность, которая позволила моему телу принять яд Неззара, теперь может быть применена для выживания – и, в конечном итоге, побега – из этого нового плена.

Я кладу руку на свой пустой живот, оплакивая то, что было потеряно, и одновременно оценивая то, что все еще возможно. Мир остается досадно тусклым без обостренных чувств, но мои мысли становятся яснее. И в этой проступающей ясности выделяется одна истина: ни Праймы, ни Пуристы не предлагают истинной свободы. Единственный путь вперед находится в моих собственных руках.

Что бы ни случилось дальше, я больше не останусь пассивной в своей собственной истории.

Глава 16

ПОВТОРНЫЙ ЗАХВАТ

Две недели моего заключения – поправка, моего «спасения» – и я в совершенстве овладела искусством улыбаться, плетя интриги. Поразительно, с какой готовностью Сопротивление принимает мою маску благодарности, как будто передача от одного похитителя к другому должна вызывать искреннюю признательность. Стокгольмский синдром наоборот. Есть ли для этого клинический термин? Возможно, Рид мог бы его придумать, пока читает мне нотации о правильных эмоциональных реакциях.

– Твой вклад спасет бесчисленное множество человеческих жизней, – говорит он мне сегодня утром, наблюдая за моей работой в отведенной лаборатории. Стерильный вольер с резким освещением и непреклонными жесткими поверхностями, бесконечно далекий от той живой лаборатории, которую мы с Неззаром взращивали вместе.

– Конечно, – отвечаю я, само воплощение покорного согласия. Я тщательно отмеряю соединения, которые теоретически могли бы разрушить нейронные пути нагов, намеренно внося едва уловимые молекулярные дефекты, которые сделают их неэффективными. Мелкий бунт, но не лишенный значимости.

Без обостренного ядом восприятия работа постоянно меня раздражает. Цвета кажутся безжизненными, запахи передают лишь свои основные ноты, а моим рукам не хватает той точности, к которой я привыкла. Сопротивление празднует эти изменения как «возвращение к правильному человеческому функционированию», благополучно игнорируя то, как они снизили мой исследовательский потенциал.

Симптомы отмены стабилизировались до чего-то почти сносного: постоянная субфебрильная температура, периодическая дрожь и глухая ноющая боль глубоко в костях, напоминающая тоску по биохимии, которая мне больше не принадлежит. Спокойный сон остается недостижимым. Я лежу без сна каждую ночь, мое тело инстинктивно ищет змеиные объятия, которые когда-то окружали меня, и яд, который превратил мою нервную систему во что-то поразительное.

Мои покои – фактически камера, несмотря на письменный стол и отдельную ванную – остаются под постоянным наблюдением. Камера, установленная в углу, даже не пытается быть незаметной. «Для твоей же безопасности», – объяснил Рид, когда я спросила об этом. Защита от чего именно, он так и не уточнил. Вероятно, от моего собственного «искаженного суждения», как они это видят.

Сегодня моя четырнадцатая ночь в плену. На часах 3:17 ночи, когда я впервые замечаю нечто необычное. Не звук и не зрелище, а отсутствие – фоновый электрический гул систем безопасности стих. Я осторожно сажусь, гадая, просто ли это перепад напряжения или нечто более значительное.

Воздух кажется другим. Более тяжелым. Более влажным.

До моих ушей доносится далекий всплеск, за ним еще один, затем тишина. Это не фоновые звуки окружающих болот – это намеренные движения. Расчетливые. Точные.

Сердце ускоряет свой бег в груди в ритме, который кажется чужим после недель тупого смирения. Я подхожу к двери, прижимаясь к ней ухом. Охранники, которые обычно патрулируют коридор, затихли. Ни шагов, ни разговоров, ничего.

Минуты тянутся бесконечно. Затем совершенно отчетливо раздается звук, от которого по венам пробегает электричество – мягкий, характерный шелест чешуи, скользящей по влажным поверхностям. Не случайные болотные твари, а синхронное движение хищников с ясной целью.

Первая сирена взвывает в 3:42, когда уже слишком поздно что-либо менять.

К тому времени, когда вторая и третья сирены присоединяются к какофонии, комплекс погружается в хаос. По коридорам эхом разносятся крики, за которыми следуют безошибочно узнаваемые звуки боя: резко обрывающиеся человеческие вопли, хрустящий удар мощных хвостов о кости, шипящие команды воинов-нагов, выполняющих свою миссию со смертоносной точностью.

Я отступаю от двери, не зная, как поступить. Побег кажется невозможным, когда наги наводняют комплекс, но оставаться запертой в комнате значит быть уязвимой для обеих сторон. Сопротивление может решить, что ценный актив лучше устранить, чем позволить захватить его снова; наги могут ударить первыми и узнать меня слишком поздно.

Бой приближается, характерные звуки боевых техник нагов – щелчки мощных хвостов, подобные ударам хлыста, влажное шипение яда, применяемого как оружие, а не стимулятор удовольствия – теперь звучат прямо за моим коридором. Верхний свет несколько раз мигает, прежде чем погаснуть полностью, погружая комнату во тьму, нарушаемую лишь багровым аварийным освещением.

Когда дверь взрывается внутрь дождем щепок и искореженного металла, ничто не готовит меня к потрясению от того, что я снова вижу его.

Неззар целиком заполняет дверной проем, его массивная фигура едва помещается в проходе, рассчитанном на человека. Чешуя покрывает его полностью – не просто узоры, видимые в наши интимные моменты, а полная трансформация, оставляющая лишь его торсу и голове узнаваемо гуманоидные очертания. Его глаза сузились в вертикальные щели, светящиеся янтарем в аварийном освещении, зрачки сузились в хищной концентрации. Его мощный хвост сминает обломки под собой с небрежной силой, которая с такой же легкостью раздробила бы человеческие кости.

При виде его у меня перехватывает дыхание; страх и нечто опасно похожее на облегчение борются внутри меня.

Его взгляд впивается в мой с интенсивностью, выходящей за рамки простой динамики хищника и жертвы. За пределами собственничества, за пределами гнева, даже за пределами движимого гоном присвоения при наших первых встречах – это нечто сложное и безымянное, эмоция, не имеющая человеческого эквивалента.

– Лира, – говорит он, и в его трансформированном состоянии мое имя звучит как полуслово-полушипение.

Прежде чем я успеваю ответить, позади него мелькает движение. В разбитом дверном проеме появляется Рид, сжимая в руках то, в чем я узнаю прототип оружия из лаборатории – специализированное электроразрядное устройство, разработанное для нервной системы нагов, теоретически способное вызвать паралич без смертельного исхода.

– Назад! – кричит Рид, хотя остается неясным, мне он приказывает или Неззару.

Противостояние разворачивается с жестокой эффективностью. Рид успевает сделать один выстрел; оружие разряжается с резким треском энергии, которая отскакивает от чешуи Неззара снопом лазурных искр. Прежде чем он успевает перекалибровать устройство для второй попытки, хвост Неззара проносится по комнате со смертоносной точностью. Удар отрывает Рида от пола и впечатывает в бетонную стену с тошнотворной окончательностью; звук проламывающихся ребер и дробящихся позвонков безошибочно слышен даже сквозь вой сирен.

Рид безжизненно сползает на пол, оставляя багровый след на казенно-сером фоне, его глаза пусты и смотрят в никуда. Оружие бесполезно брякает рядом с ним.

Я должна бы почувствовать хоть что-то – ужас, горе, шок – став свидетельницей насильственной смерти моего бывшего наставника. Вместо этого по мне растекается холодное оцепенение, в памяти вспыхивают воспоминания о препаратах детенышей нагов в его лаборатории. Сколько детей препарировали эти руки во имя Сопротивления? Сколько смертей он праздновал как «необходимое устранение угрозы»?

Неззар снова поворачивается ко мне; его массивная фигура движется с невероятной плавностью для такого крупного существа. Вокруг нас продолжаются звуки боя, но теперь уже более отдаленные – штурмовая группа методично зачищает комплекс сектор за сектором.

– Ты сильно пострадала из-за их лжи, – говорит он, его голос приближается к своему нормальному тембру, пока он приближается с осторожной сдержанностью. Его язык мелькает в воздухе, пробуя пространство вокруг меня, оценивая мое физическое состояние по запаху точнее, чем любое медицинское сканирование.

Я не готова к тому, что происходит дальше. По мере его приближения что-то внутри меня отзывается – не страх или отвращение, а узнавание. Мое тело, изголодавшееся по яду, в котором оно привыкло нуждаться, внезапно распознает его источник. Биохимическая связь, которую мы разделяли, не рассеялась полностью, и близость вызывает немедленную физиологическую реакцию.

Дрожь, мучившая меня неделями, внезапно стихает. Непроходящая головная боль отступает. Моя сверхчувствительная, болезненная кожа вдруг снова кажется нормальной. Как будто мои клетки распознают его присутствие на молекулярном уровне, реагируя на какой-то невидимый сигнал, обещающий избавление от постоянного биохимического голодания.

Его кольца обвивают мою ослабевшую фигуру со знакомой точностью, поддерживая мой вес таким образом, который одновременно и сковывает, и стабилизирует. Текстура его чешуи, прижимающейся к моей коже, посылает в мозг противоречивые сигналы: опасность и безопасность одновременно, похититель и спаситель, воплощенные в одной могучей форме.

– Я не выбирала уходить, – шепчу я, слова срываются сами собой. Вдруг кажется жизненно важным, чтобы он это понял.

– Я знаю, – отвечает он; его золотистые глаза изучают меня с пронзительной интенсивностью. – Химические маркеры в твоей крови рассказывают историю, для которой не нужны слова.

Очередной взрыв сотрясает комплекс, на этот раз ближе. Голова Неззара слегка поворачивается, оценивая тактическую обстановку, не смещая при этом основного фокуса с меня.

– Нам нужно идти. Сейчас.

Я должна бы сопротивляться. Должна бороться. Я должна требовать свободы, а не менять один плен на другой. На этих мыслях настаивает мой рациональный разум.

Мое тело категорически с этим не согласно.

Когда его кольца обворачиваются вокруг меня надежнее, и я чувствую знакомое давление на мышцы, которые изнывали именно по этому контакту на протяжении четырнадцати бесконечных дней, облегчение оказывается настолько глубоким, что непроизвольно наворачиваются слезы. Контакт кожи с чешуей немедленно начинает снимать симптомы ломки, которых лечение Рида даже не касалось, мои нервные окончания отзываются узнаванием.

– Я могу оказать медицинское вмешательство сейчас, – говорит Неззар, доставая небольшое устройство, знакомое мне по его целебным бассейнам – систему целевой доставки яда для специфических терапевтических целей. – Или ты можешь подождать, пока мы не доберемся до безопасного места. Выбор за тобой.

Выбор. Какое обманчиво простое слово для такого сложного понятия.

Я смотрю на устройство, затем на сломанное тело Рида, затем снова на Неззара. Сопротивление обещало свободу, но предоставило другие ограничения. Неззар никогда не притворялся, что его присвоение было чем-то иным, кроме как обладанием, и все же каким-то образом давал мне свободу действий в этих рамках, которую Рид никогда бы не позволил.

– Сейчас, – решаю я, и голос звучит тверже, чем я ожидала. – Я устала страдать.

Он вводит точно отмеренную дозу, которая проносится по моей системе как электрический ток. Это не то эйфорическое удовольствие от его присваивающего яда, а медицинский вариант, нацеленный на нейронные пути, наиболее поврежденные отменой. Эффект проявляется немедленно: зрение немного проясняется, постоянная боль отступает, а конечности обретают стабильность.

Пока он несет меня из комплекса сквозь последствия рейда, я не противлюсь тому, что принадлежу ему. А следовало бы. Каждый принцип автономии, которым я когда-то дорожила, требует сопротивления, настаивая на том, что смена похитителей не является победой.

Но мое тело признает то, что мой разум все еще только пытается осознать: с Неззаром я эволюционировала за пределы своих прежних ограничений. С Сопротивлением от меня ожидалось, что я останусь безопасным, традиционным человеком. Выбор между двумя пленами внезапно кажется вопросом не столько свободы, сколько потенциала.

Снаружи болота простираются во тьму, нарушаемую лишь аварийными маяками комплекса. Воины-наги передвигаются по мелководью со своим естественным преимуществом амфибий; одни конвоируют пленников, другие охраняют периметр. Все двигаются с координированной точностью, по сравнению с которой военная дисциплина Сопротивления кажется любительской.

– А остальные? – спрашиваю я, не до конца понимая, о чем именно спрашиваю.

– Сдавшиеся предстанут перед судом согласно Закону Завоевания, – отвечает Неззар, его мощное тело без усилий преодолевает болотистую местность. – Оказавшие сопротивление были устранены.

Я должна бы испытать ужас от этого. Но вместо этого я вспоминаю коллекции трофеев, оружие, созданное специально для причинения максимальных страданий, клиническое описание Рида об убийстве детей нагов. Моральные расчеты стали слишком сложными для простого разделения на «людей» и «нагов».

Пока мы продвигаемся вглубь болот, где нас ожидает специализированный транспорт, я прислоняюсь головой к чешуе Неззара; истощение наконец берет верх над тревогой. Моя последняя мысль перед тем, как отдаться первому за четырнадцать дней настоящему сну, не о свободе или плене, а о сложной территории между ними – где адаптация сама по себе может быть формой сопротивления, и где стать чем-то новым может иметь бóльшую ценность, чем сохранение того, что было.

Что бы ни принес завтрашний день, по крайней мере, постоянная боль прекратилась. На данный момент этого достаточно.