Текст книги "Пара Нага (ЛП)"

Автор книги: Аллегра Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Каким он будет? – тихо спрашиваю я, даже не уверенная, не спит ли он еще. – Этот ребенок, застрявший между мирами?

Его ответ приходит после задумчивой паузы, а рука снова ложится мне на живот с той же нежностью, которая постоянно выбивает меня из колеи.

– Кем-то лучшим, чем каждый из нас, – говорит он наконец. – Это то, что предлагает второе поколение – не бремя быть первыми, а свободу строить на том, что начали эти первопроходцы.

Свобода. Из уст моего похитителя это слово должно звучать как злая шутка. Вместо этого, пока усталость утягивает меня на дно, укутанную странно утешительной тяжестью его защитных колец, я ловлю себя на мысли, не может ли это случайное творение каким-то образом стать частью чего-то большего, чем просто мой плен – чего-то, что я пока не в силах до конца осознать.

Моя последняя мысль перед тем, как сон овладевает мной – это сбивчивая смесь ужаса и чего-то опасно похожего на надежду: мы не первые, кто пересек эту черту, но, может быть, так даже лучше. По крайней мере, где-то там другие дети-гибриды выясняют, как существовать в этом преображенном мире.

Я просто не уверена, становится ли мне от этого лучше или хуже.

Глава 11

ПОСЕТИТЕЛЬ

Три месяца в плену, и мое тело стало незнакомым ландшафтом. Мягкий изгиб живота свидетельствует о моей новой реальности: я вынашиваю гибридного ребенка, который бросает вызов всему, во что я когда-то верила о человеческой биологии. Каждое утро я с научной точностью документирую изменения: обостренное сенсорное восприятие, метаболические сдвиги и, что самое захватывающее, слабые переливчатые узоры, появляющиеся под моей кожей там, где развивается новая жизнь.

Наука всегда была моим убежищем. Даже сейчас я цепляюсь за эмпирическое наблюдение, как за спасательный трос в эмоциональных водах, слишком глубоких, чтобы их постичь.

Неожиданный звон сигнала безопасности заставляет мои руки замереть над лабораторным оборудованием. Специализированный эмбриональный сканер гудит, когда я поворачиваюсь к входу; пульс немедленно учащается помимо моей воли.

– У нас посетитель, – объявляет Неззар; его массивная фигура заполняет дверной проем. Его змеиная нижняя половина движется в паттернах, которые, как я уже усвоила, указывают на беспокойство, хотя голос остается размеренным. – Человеческому исследователю предоставлен временный доступ. Его опыт в области гибридных растительных соединений требуется для санкционированного Советом проекта.

Я с нарочитой осторожностью отставляю молекулярный анализатор, изо всех сил стараясь сохранить нейтральное выражение лица.

– Еще один человек? Здесь?

– Твой бывший научный руководитель, – отвечает Неззар; золотые глаза следят за моей реакцией с пугающей интенсивностью. – Доктор Малкольм Рид.

Это имя бьет меня, как физический удар. Малкольм Рид – мой наставник до Завоевания, тот, кто помог мне получить должность в исследовательском центре, тот, кто, как я всегда верила, тайно поддерживал людей, борющихся за сохранение достоинства под властью нагов.

– Почему? – выдавливаю я; мысли лихорадочно перебирают варианты.

– Совет Девяти одобрил совместную инициативу по пространственной гибридной флоре. Его квалификация… уникальна. – Раздвоенный язык Неззара пробует воздух между нами, ощущая эмоциональный каскад, который я не в силах скрыть. – Ты будешь ассистировать во время его консультации.

Это не просьба. Несмотря на нашу постепенно развивающуюся динамику с момента известия о беременности, авторитет Неззара остается абсолютным за пределами наших личных покоев.

– Когда? – спрашиваю я, стараясь звучать лишь любопытной, а не отчаянно обнадеженной.

– Сейчас. – Его чешуя слегка мерцает в свете лабораторных ламп. – Оденься соответствующе. Ты представляешь мою территорию.

Предоставленная одежда – это не мой обычный практичный лабораторный наряд, а нечто более формальное: ткань, которая скорее подчеркивает, чем скрывает мое меняющееся тело. Послание яснее некуда: меня должны выставить напоказ как присвоенную омегу, вынашивающую потомство стража территории. Живое доказательство статуса и мужской силы Неззара.

Центральный зал для встреч кажется огромным после месяцев пребывания в наших покоях и лаборатории. Специализированное освещение демонстрирует впечатляющие ботанические образцы вдоль стен – расчетливая демонстрация научных достижений и территориальных ресурсов Неззара. Каждая деталь транслирует доминирование.

Когда входит Малкольм в сопровождении двух стражей-нагов, чьи специализированные узоры чешуи указывают на военную модификацию, я едва узнаю его. Вдумчивого исследователя, когда-то направлявшего мои занятия, сменил кто-то изможденный и усохший, его некогда точные движения теперь полны неуверенности. Но его глаза – они всё еще хранят тот проницательный интеллект, методично и тщательно всё каталогизирующий.

– Доктор Уилсон, – формально приветствует он, хотя я улавливаю его минутный шок, когда он замечает мое положение. – Вы выглядите… хорошо.

– Доктор Рид, – отзываюсь я, остро осознавая беспокойное движение Неззара за моей спиной. – Добро пожаловать в исследовательский комплекс.

Последующие формальности кажутся бесконечными: обмен спецификациями проекта, установление параметров исследования, переговоры о распределении ресурсов. На протяжении всего этого я чувствую внимание Неззара на себе, как физическое прикосновение; его хищные чувства отслеживают каждую мою реакцию на эту неожиданную связь с моей прошлой жизнью.

Когда раздается сигнал тревоги, внимание Неззара переключается.

– Нарушение границы, – объясняет он; чешуя вдоль его плеч идет рябью. – Незначительное, но требующее моего непосредственного внимания. Продолжайте предварительное обсуждение. Я скоро вернусь.

В тот момент, когда дверь зала герметично закрывается, поведение Рида меняется. Он приближается с решительной целеустремленностью; его глаза мечутся между устройствами наблюдения, пока он понижает голос до едва слышного шепота.

– Мы искали тебя месяцами, – шепчет он; слова сыплются одно за другим. – После того как ты пропустила свою третью поставку припасов, мы поняли, что что-то случилось. Мы наблюдали, ждали возможности…

– Малкольм, – перебиваю я, обретая голос сквозь шок. – О чем вы говорите?

Его взгляд многозначительно опускается на мой живот, прежде чем снова встретиться с моим.

– Мы можем вытащить тебя, – шепчет он, постоянно поглядывая на дверь. – Мы разработали соединения, которые могут нейтрализовать зависимость от яда. Это будет нелегко, но это возможно.

Надежда вспыхивает во мне, как летняя молния: побег из плена, из сложного эмоционального клубка, в который я сплелась со своим похитителем, от биохимических уз, сковывающих меня эффективнее любых физических пут. Три месяца назад я бы ухватилась за этот шанс без вопросов.

Но сейчас…

– Как? – спрашиваю я голосом настолько тихим, что его едва улавливает даже мой обостренный слух.

– Через три недели. В графике смены охраны есть уязвимость. У нас готов специализированный транспорт. – Его пальцы замирают рядом с моими, останавливаясь в миллиметре от прикосновения. – Соединения будут болезненными – ломка всегда такая, – но они очистят твою систему от влияния нагов. Мы можем удалить все следы заражения, – его взгляд намеренно опускается на мой живот, – и вернуть тебя к тому, кем ты была раньше.

Клинический эвфемизм поражает меня с неожиданной силой. Удалить все следы заражения. Стерильные слова для прерывания беременности прорезают мою научную отстраненность с неожиданной резкостью.

Мои руки инстинктивно движутся, чтобы защитить живот – жест, который я не инициировала сознательно. Гибридный ребенок, растущий внутри меня, символизирует плен, да – но также и нечто научно выдающееся. Эмбрион демонстрирует паттерны развития, которые могли бы произвести революцию в нашем понимании межвидовой совместимости, адаптации, которыми ни люди, ни наги не обладают по отдельности.

Но заставляет меня колебаться не только академическое восхищение. Что-то первобытное и яростное поднимается при мысли о том, что кто-то угрожает этой жизни, соединенной с моей. Защитный инстинкт, который я никогда не ожидала испытать к ребенку, зачатому в плену.

– Малкольм, – начинаю я, не уверенная, что вообще собираюсь сказать, когда дверь плавно открывается.

Неззар заполняет дверной проем; его мощная фигура внезапно кажется еще более внушительной, чем раньше. Хотя выражение его лица остается контролируемым, то, как его чешуя мерцает от едва сдерживаемого напряжения, говорит мне всё: его обостренные чувства уловили, что что-то не так. Едва заметное изменение в его позе и то, как его мощные кольца плотнее прижимаются к полу, сигнализируют о подозрении яснее любых слов.

– Вопрос безопасности решен, – объявляет он; золотые глаза переводят расчетливый, оценивающий взгляд с Рида на меня. – Нам следует продолжить обсуждение параметров проекта.

Рид отстраняется; профессиональная маска возвращается с привычной легкостью.

– Разумеется. Я как раз обсуждал некоторый исторический контекст исследований с доктором Уилсон.

Остаток консультации проходит в мучительном напряжении. Я заставляю себя сосредоточиться на технических деталях, внося уместный вклад и при этом тщательно избегая многозначительных зрительных контактов с Ридом. На протяжении всей встречи осознание того, что Неззар следит за мной, ощущается почти как физическое прикосновение – его кольца изредка задевают меня: это выглядит небрежно, но транслирует безошибочное чувство собственничества.

Когда Рид наконец уходит в сопровождении тех же стражей, что привели его, тишина между мной и Неззаром натягивается, как струна. Я занимаю себя организацией исследовательских заметок, симулируя поглощенность делом, что, возможно, отсрочит неизбежную конфронтацию.

Это не работает.

– Он из сопротивления, – Неззар скорее констатирует, чем спрашивает; его мощная нижняя половина тела скользит по полу зала, создавая вокруг меня свободный периметр. Пока не сдерживает, но устанавливает границы. – И он предложил тебе эвакуацию.

Я подумываю солгать, но какой в этом смысл? Его хемосенсорные способности мгновенно распознают обман. Мое молчание подтверждает его подозрения так же эффективно, как любые слова.

Его рука тянется ко мне, по-хозяйски ложась на легкий изгиб моего живота. Мягкое давление контрастирует с интенсивностью его взгляда с вертикальными зрачками.

– Ты согласилась?

Вопрос повисает между нами, отягощенный последствиями, выходящими за рамки его простоты. Три месяца назад мой ответ был бы мгновенным. Теперь же я ловлю себя на том, что попала во встречные эмоциональные течения, приближения которых не заметила.

– Я не дала ему ответа, – правдиво отвечаю я, наблюдая, как его зрачки сужаются в тонкие щели.

Его кольца смещаются чуть ближе – не болезненно, но с недвусмысленным намерением.

– Ты бы ушла? – спрашивает он, и в его голосе звучит эмоция, которую я не могу точно идентифицировать. – Зная, что случится с нашим потомством?

Прямота лишает меня возможности уклониться от ответа.

– Он сказал, у них есть соединения, которые нейтрализуют зависимость от яда.

– А ребенок? – Его чешуйчатая рука плотнее прижимается к моему животу. – Что он предложил для нашего развивающегося гибрида?

Я тяжело сглатываю, внезапно находя невозможным повторить этот эвфемизм.

– Он назвал это «заражением», которое нужно очистить, – признаюсь я; слова горчат на языке.

Что-то мелькает в выражении лица Неззара – вспышка чего-то почти похожего на боль, прежде чем её сменяет холодный гнев.

– Типичная философия сопротивления. Гибриды символизируют успешную интеграцию, будущее, которое они не могут принять.

Его кольца придвигаются ближе: не агрессивно, а защищая, формируя барьеры между мной и внешними стенами, будто Рид может снова появиться в любую секунду.

– Ты не ответила на мой вопрос, – настаивает он. – Ты бы выбрала этот путь? Уничтожение того, что мы создали вместе, только ради того, чтобы вернуться к тому, кем ты была?

Вопрос обрушивается на меня всей своей физической тяжестью. Выбрала бы? Три месяца назад – без колебаний. Сейчас… сейчас я не уверена. Ученый во мне содрогается от мысли об уничтожении уникального биологического образца. Женщина во мне вздрагивает от идеи прерывания беременности, за которой я начала следить с почти материнским интересом. И какая-то другая часть – часть, которую я отказываюсь называть, – сопротивляется мысли о том, что я больше никогда не увижу Неззара.

Стокгольмский синдром в идеальной форме? Или нечто более сложное?

– Я не знаю, – шепчу я; это самый честный ответ из возможных.

К моему удивлению, Неззар не наказывает меня за эту двойственность. Вместо этого его кольца слегка расслабляются, хотя и остаются в защитной позиции.

– Тебе нужно время, – говорит он неожиданно мягким голосом. – Время и безопасность.

В течение вечера я наблюдаю, как усиливается охрана вокруг наших покоев, лаборатории и меня самой. На точках доступа появляются дополнительные стражи. В дверных проемах материализуются новые биометрические сканеры. В коридорах, о существовании которых я и не подозревала, активируются системы наблюдения.

Той ночью в присвоении Неззара есть что-то помимо обычного доминирования – отчаяние, которого раньше не было. Его мощное тело обволакивает мое с собственнической настойчивостью; его уникальная анатомия заполняет меня с интенсивностью, граничащей с безумием. Когда его клыки обновляют нашу метку присвоения, я чувствую в его яде незнакомый привкус – не просто удовольствие и химическую зависимость, но и эмоциональный элемент, которому не могу дать имя.

Позже, лежа без сна в его защитных объятиях, я размышляю о невозможном выборе, стоящем передо мной. Три недели, сказал Рид. Три недели до потенциального окна эвакуации. Три недели на то, чтобы решить: рискнуть и поставить на свободу ценой жизни внутри меня, или остаться в плену у похитителя, который каким-то образом стал кем-то большим, чем просто тюремщик.

Я кладу руки на живот, чувствуя легкий изгиб, укрывающий существо, которое не является ни полностью человеком, ни нагом – гибрида, олицетворяющего собой и насилие, и научное чудо. Слабые узоры под кожей мягко пульсируют в темноте, напоминая мне о том, насколько фундаментально я изменилась.

Самое ужасающее осознание заключается не в том, что Неззар может помешать моему побегу. А в том, что я больше не уверена, хочу ли я уходить.

Глава 12

ИСКУШЕНИЕ СВОБОДОЙ

Прошло две недели после визита Рида, и я в совершенстве овладела искусством нерешительности. Каждое утро приносит одну и ту же мысль: сегодня я могу сделать выбор. Свобода или плен. Сопротивление или принятие. Знакомое прошлое или это сбивающее с толку настоящее, которое становится всё труднее отвергать.

Мой живот теперь несет несомненные доказательства растущей внутри жизни – чуть больше трех месяцев, а изгиб уже достаточно выражен, чтобы потребовать подгонки лабораторной одежды. Эта беременность прогрессирует с поразительной быстротой, ускоренная биохимией нагов, которая стала основой моего существования. По человеческим медицинским стандартам я должна была бы едва округлиться. Согласно моим тайным измерениям, этот гибрид развивается примерно в 1,7 раза быстрее стандартного человеческого плода.

Ничто в моих обстоятельствах не подпадает под понятие стандарта. Эта возможность исчезла, когда Неззар обнаружил меня среди экспериментальных цветов.

– Клеточное деление продолжается беспрецедентными темпами, – бормочу я, анализируя результаты последнего сканирования. Передовое оборудование в моей лаборатории – технологии, к которым никогда не имел доступа ни один человеческий исследователь – раскрывает паттерны развития, которые перевернули бы понимание ксенобиологии, будь возможна публикация.

Что невозможно, потому что моя роль изменилась. Не исследователь, а объект исследования. Не ученый, а пленница. Не личность, а присвоенная омега.

Вот только это больше не ощущается таким однозначным.

– Твоя гипотеза относительно нейрососудистой структуры гибрида оказалась верной, – голос Неззара прерывает мои мысли, когда он входит в лабораторию; его мощная фигура скользит с той плавной грацией, которая всё еще выбивает из колеи, несмотря на месяцы, проведенные вместе. – Адаптация проявляется во время эмбрионального развития, а не после рождения, как указывали предыдущие исследования.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, прежде чем успеваю это подавить – искреннее интеллектуальное удовлетворение, совершенно оторванное от моего плена и всецело связанное с научным подтверждением.

– Воздействие яда запускает эпигенетические модификации, которые немедленно экспрессируются в развитии плода, – объясняю я, на миг забыв, что обсуждаю собственную беременность со своим тюремщиком. – С эволюционной точки зрения это поразительно.

Неззар приближается; его нижняя часть тела бесшумными волнами скользит по специализированному полу.

– Ты поразительна, – поправляет он, и это простое заявление посылает непрошеное тепло в мою грудь. – Твоя адаптация превосходит все задокументированные случаи.

Это остается самым обескураживающим аспектом моей развивающейся ситуации: его явное уважение к моему научному вкладу, ресурсы, которые он предоставляет и к которым люди никогда не имеют доступа, то, как он относится ко мне как к ценному соавтору в понимании беспрецедентного развития внутри моего тела. Это противоречит всему, во что я верила относительно плена у нагов, относительно иерархий доминирования по закону Завоевания.

Еще больше тревожит моя меняющаяся реакция на него. Учащающийся пульс, когда он входит в комнату. То, как я бессознательно подаюсь навстречу его прикосновению, когда его кольца обвивают меня. Предвкушение, нарастающее с приближением вечера, знание того, что скоро последует присвоение ядом.

Стокгольмский синдром, напоминаю я себе в тысячный раз. Травматическая привязанность. Химическая зависимость. Ничего более глубокого.

Тогда почему мысли о побеге вызывают такой инстинктивный дискомфорт?

– Текущие сканирования выявляют предварительное формирование чешуи вдоль эмбрионального позвоночника, – говорю я, намеренно возвращая фокус на клиническое наблюдение. – Паттерн предполагает способность к двуногому передвижению, а не преимущественно змеиной локомоции.

Его золотые глаза смягчаются, пока он изучает голографический дисплей.

– Идеальный синтез наших видов, – замечает он; одна чешуйчатая рука тянется к моему животу с тем осторожным благоговением, которое всё еще смущает меня.

Я позволяю контакт – еще одна маленькая капитуляция в бесчисленной череде сдач позиций, определяющих мой плен. Его ладонь ложится на выпуклость, и, клянусь, я чувствую, как ребенок отзывается: трепетное движение, слишком раннее для настоящих толчков, но безошибочно живое.

– Твои исследования продвигаются впечатляюще, – говорит он, меняя тему, словно почувствовав мое эмоциональное смятение. – Совет одобрил твой запрос на специализированное оборудование для культивации.

Очередная уступка моим научным потребностям, еще одна причина усомниться в простоте моего плена. Каждое послабление подтачивает мое сопротивление, делая перспективу побега одновременно более осуществимой и менее привлекательной.

– Спасибо, – отвечаю я; моя благодарность одновременно искренняя и тревожащая. Благодарить своего похитителя за то, что он позволяет мне заниматься исследованиями, пока я ношу его метку присвоения – во что я превратилась?

Позже той ночью, после того как Неззар уходит заниматься административными делами, я возвращаюсь в лабораторию. Сон не идет: гормоны беременности и экзистенциальная неопределенность – плохие спутники для отдыха. Знакомое фоновое гудение оборудования дарит утешение, пока я просматриваю результаты за день.

Мягкая пульсирующая биолюминесценция только что доставленного образца привлекает мое внимание – вариант цветущей в ночи орхидеи, который я запросила для сравнительного анализа. Её генетическая структура могла бы дать понимание адаптивной биологии, применимой к развитию гибрида.

Подойдя к блоку изоляции, я замечаю нечто странное – едва уловимую неровность в узоре цветения, которую мое обостренное зрение определяет мгновенно. Не естественная вариация, а намеренная модификация. Мои пальцы слегка дрожат, когда я активирую специализированные инструменты для извлечения, осторожно изолируя аномальный участок для более тщательного изучения.

Внешние лепестки расходятся под микроскопической манипуляцией, открывая скрытую камеру – сложную ботаническую систему доставки, знакомую мне по операциям сопротивления. Внутри лежит туго свернутое послание и, что более тревожно, маленькая капсула с прозрачной жидкостью.

Рид. Контакт установлен в точности как и было обещано.

Мой пульс учащается, когда я осторожно извлекаю сообщение, разворачивая его под экранированным отсеком сканера, где системы наблюдения не могут засечь его содержимое.

План эвакуации утвержден. Транспорт прибудет к северной границе оранжереи, секция 7-B, в 02:00 в следующий четверг. Прими капсулу за 30 минут до прибытия. Она нейтрализует связь через яд, не вызывая ломки. Один шанс. Требуется подтверждение через канал возврата образцов. – Р

Капсула поблескивает в лабораторном освещении, пока я изучаю её обостренным зрением. Жидкость обнаруживает сложные молекулярные структуры, которые действительно могут нейтрализовать нейронные эффекты яда нагов – специально разработанные для разрушения путей зависимости без запуска катастрофической ломки, которую я испытала во время моей предыдущей попытки сопротивления.

Мой научный разум анализирует автоматически: каталогизирует потенциальные механизмы, вероятную эффективность, возможные побочные эффекты. Но о чем Рид умалчивает – что мое образование делает болезненно очевидным, – так это о том, что столь мощный нейронный разрушитель почти наверняка прервет мою беременность. Гибридный ребенок зависит от тех самых биохимических путей, которые это соединение разорвет.

Свобода ценой жизни внутри меня. Выбор представлен со всей суровостью.

Неверными руками я прячу капсулу в потайной отсек моего рабочего места – модификацию, которую я сделала несколько недель назад, когда побег казался моей единственной целью. Теперь это ощущается как артефакт из другой жизни, созданный кем-то, кого я едва узнаю.

Я разглядываю свое изменившееся тело, видимые доказательства трансформации. Слабые переливчатые узоры под кожей мягко пульсируют в приглушенном лабораторном свете – еще одна адаптация, развившаяся для поддержания гибридной жизни внутри. Не просто беременность, а полная биологическая революция, происходящая клетка за клеткой.

Смогла бы я пожертвовать этим беспрецедентным творением ради свободы? Вернуться к операциям сопротивления, подпольным сетям и распространению подавителей, к существованию, определяемому противостоянием, а не адаптацией?

Или остаться здесь, в этом золотом плену с расширяющимися возможностями для исследований, с похитителем, который стал… чем-то иным. Чем-то, не поддающимся простой категоризации.

Дверь лаборатории открывается прежде, чем я успеваю погрузиться глубже в моральную неопределенность. Входит Неззар; его чешуя отражает аквамариновое свечение блоков изоляции образцов.

– Тебе следует отдыхать, – говорит он; в его тоне звучит забота, а не приказ. – Беременность требует значительных энергетических ресурсов.

Я быстро закрываю программу анализа, сердце колотится от страха, что он может каким-то образом засечь спрятанное послание, капсулу, мои разделенные чувства.

– Не могла уснуть, – выдавливаю я, пытаясь выглядеть непринужденно и полностью проваливаясь.

Его язык пробует воздух, и я готовлюсь к обвинениям. Но он неверно истолковывает мое явное расстройство; его мощная нижняя половина тела обвивается вокруг меня в том, что, как я уже поняла, является его версией утешения.

– Гормональные колебания часто нарушают режим сна во время этой фазы развития, – объясняет он; одна рука защитно ложится на наше растущее потомство. – Гибрид остается стабильным, несмотря на ускоренный рост. Твоя адаптация превосходит все предыдущие пары человека и нага.

Гордость в его голосе вызывает нежеланное тепло. Гордость мной, достижением моего тела, беспрецедентным творением, которое мы создали вместе. Гораздо легче ненавидеть монстра, чем… чем бы Неззар ни стал для меня.

– Я отслеживала нейрососудистое развитие, – говорю я, бессознательно подаваясь навстречу его прикосновению. – Эмбрион демонстрирует как чувствительность нагов к температуре, так и человеческие когнитивные структуры. Эволюционно захватывающе.

– Это чудесно, – поправляет он, и искреннее изумление в его обычно контролируемом голосе переворачивает что-то глубоко внутри меня.

Пока его кольца притягивают меня ближе, я чувствую присутствие спрятанной капсулы в своем сознании, как тлеющий уголь. Семь дней. Семь дней, чтобы сделать выбор между невозможными вариантами будущего – свобода без ребенка, или плен с… с чем? Научными возможностями? Наблюдением за беспрецедентным биологическим развитием? Отношениями, эволюционировавшими за рамки тюремщика и пленницы во что-то неопределимое?

Или, возможно, самая пугающая вероятность: что где-то среди месяцев яда, присвоения и адаптации у меня развились чувства к своему похитителю, выходящие за рамки простой биохимии.

Это осознание бьет с такой силой, что я физически пошатываюсь; кольца Неззара инстинктивно сжимаются, чтобы поддержать меня.

– Ты истощена, – говорит он, снова неверно истолковав мою реакцию. – Идем. Тебе нужен отдых.

Пока он ведет меня обратно в наши покои, грядущее решение нависает между нами физической тяжестью. Семь дней, чтобы выбрать между мирами. Семь дней, чтобы определить не только мое будущее, но и будущее беспрецедентной жизни внутри меня.

Семь дней, чтобы признать то, что я отрицала неделями: самый сложный аспект этого уравнения – не зависимость от яда, не беременность и даже не сам плен.

А тот факт, что я больше не уверена, хочу ли я уходить.