Текст книги "Пара Нага (ЛП)"

Автор книги: Аллегра Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22

НОВОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ, НОВАЯ ЖИЗНЬ

Спустя два месяца после моей осознанной капитуляции – какое клиническое описание для того, чтобы позволить нагу-альфе присвоить себя во время течки – я смотрю на результаты молекулярного сканирования, которые подтверждают то, что мои обостренные чувства уловили еще неделю назад. Данные не лгут, хотя мой мозг все еще пытается убедить меня в обратном. Беременность. Снова.

Я провожу пальцами по голографическому изображению, прослеживая характерные химические маркеры, указывающие на успешную имплантацию. Эмбриональное развитие уже демонстрирует ускоренные темпы роста, и на этот раз гибридная генетика проявляет себя с поразительной стабильностью. Но не научные последствия заставили меня застыть на месте, слегка дрожа рукой на поверхности сканера.

А полное отсутствие негодования.

Где ярость? Ощущение насилия? Феминистское возмущение тем, что меня свели к роли инкубатора? Вместо этого в груди разливается странное, тревожное тепло, подобно какому-то эмоциональному вьюну, задушившему ту самую реакцию ужаса, которую мне следовало бы испытывать.

– Значит, подтвердилось? – Голос Неззара доносится из дверного проема лаборатории; его массивная фигура скользит с той текучей грацией, которая все еще смущает меня, несмотря на всё, что мы разделили.

– Ты и так знал, – говорю я; это не вопрос, а констатация факта. Его хемосенсорные способности должны были уловить изменения в моем запахе задолго до любого сканера. – Ты просто ждал, пока я сама это осознаю.

Чешуя на его плечах слегка мерцает – аналог пожатия плечами у нагов.

– Я хотел, чтобы ты открыла это сама. Научное подтверждение часто дает… ясность.

Типично. Раздражающе вдумчиво. До безумия понимающе. Было гораздо проще, когда он был всего лишь чудовищным похитителем.

– Я испытываю неадекватные эмоциональные реакции, – признаюсь я, снова поворачиваясь к сканеру. Научная терминология почему-то облегчает признание, дистанцируя меня от пугающего тепла, всё еще разливающегося в груди.

– Неадекватные? – Одна чешуйчатая бровь приподнимается, и его золотистые глаза с вертикальными зрачками изучают меня с обезоруживающей интенсивностью.

– Я должна быть в ужасе. Злиться. Планировать очередной побег. – Мой смех звучит натянуто даже для моих собственных ушей. – Вместо этого я рассчитываю оптимальные пищевые добавки для развития гибридного эмбриона и гадаю, проявятся ли узоры чешуи на тех же участках, что и в прошлый раз.

Неззар приближается, его кольца скользят по полу лаборатории почти бесшумно.

– Почему эти реакции должны быть неадекватными? – Его искренне любопытный тон сбивает меня с толку. – Они кажутся вполне логичными, учитывая твою научную натуру и наши эволюционировавшие обстоятельства.

Наши эволюционировавшие обстоятельства. Какое клиническое описание для той причудливой территории, которую мы теперь занимаем – это уже не отношения похитителя и пленницы в традиционном смысле, но и ничего даже близко похожего на обычное партнерство.

– Потому что это… – я неопределенно указываю на свой всё еще плоский живот, – …началось с силы. С присвоения, которое я не выбирала. С беременности, которая была твоим биологическим императивом, а не моей репродуктивной автономией. – Заученные аргументы кажутся пустыми, словно реплики из сценария, в который я больше не верю до конца.

Его язык мелькает в воздухе, пробуя мою эмоциональную сигнатуру. То, что он улавливает, заставляет его чешую смещаться узорами, которые, как я узнала, указывают скорее на сложные чувства, чем на простое доминирование или собственничество.

– Начало не диктует весь сюжет, – говорит он спустя мгновение, протягивая чешуйчатую руку и удерживая ее над моим животом, не касаясь, ожидая разрешения. – Истоки важны, но эволюция важнее.

Я ловлю себя на том, что сама тянусь к его прикосновению, позволяя его ладони лечь туда, где растет наш ребенок. Его кожа прохладнее моей, чешуя гладко прилегает к моей разгоряченной плоти. Когда его глаза встречаются с моими, в них читается нечто большее, чем ожидаемое собственничество альфы – искреннее изумление, отражающее то самое смущающее тепло, что всё еще разливается у меня в груди.

– На этот раз всё иначе, – констатирует он, и эта простая истина высвобождает что-то внутри меня.

– Да, – шепчу я, позволяя признанию вырваться, словно долго сдерживаемому вздоху. – На этот раз всё совершенно иначе.

В последующие недели наши исследования резко меняют направление; работа в лаборатории перестраивается вокруг одного всепоглощающего приоритета: обеспечить успех этой гибридной беременности там, где первая потерпела неудачу. Хотя обстоятельства прерывания были совершенно иными, нас обоих преследует одно и то же знание – наги и люди не совместимы от природы, и их потомство представляет собой «эволюционную гимнастику», требующую точной химической поддержки.

– Развитие сосудов – это главная проблема, – объясняю я Неззару, когда мы вместе просматриваем последние снимки. Мои обостренные чувства, полностью восстановившиеся после течки, позволяют мне улавливать тонкие молекулярные взаимодействия, невидимые для обычного человеческого восприятия. Там, где раньше я видела простые клеточные структуры, теперь я воспринимаю сложную химическую хореографию: обмен питательными веществами, сигналы гормонов, экспрессию генетического кода в реальном времени.

– Человеческие капилляры не могут обеспечить потребности плода нагов в кислороде, – соглашается он; его собственное специфическое зрение улавливает паттерны, дополняющие мои. – Но эти показатели говорят о том, что адаптация уже происходит.

Я бросаю взгляд на свой живот, где под кожей начали появляться едва заметные чешуеподобные узоры – бледные переливающиеся контуры, только начинающие проступать симметрично вдоль боков. Это не чешуя в традиционном смысле, а нечто новое – гибридные структуры, указывающие на попытку моего тела преодолеть разрыв между нашими видами.

– Плацентарный интерфейс развивает специализированные клетки переноса, – отмечаю я, настраивая сканер для более глубокой визуализации. – Похоже на то, что происходит при человеческой беременности в условиях высокогорья, но со значительными модификациями.

Вместе мы отслеживаем развитие с научной точностью, каталогизируя каждое отклонение от человеческих и нагских норм. То, что начиналось как простой мониторинг, перерастает в новаторское исследование: наши объединенные взгляды порождают идеи, которых ни один из видов не смог бы достичь в одиночку.

Когда Неззар приносит из закрытой оранжереи редкий цветущий образец – растение, известное своей способностью усиливать перенос кислорода в водной среде, – я мгновенно понимаю ход его мыслей.

– Молекулярную структуру можно модифицировать, – бормочу я, уже потянувшись за инструментами для экстракции. – Если мы выделим соединение, стимулирующее выработку эритроцитов…

– И объединим его с сосудорасширяющими свойствами лечебных составов нагов…

Мы заканчиваем научные гипотезы друг за другом, как другие пары заканчивают чужие фразы. Это было бы трогательно, если бы не было так фундаментально странно.

В течение нескольких недель мы разрабатываем специализированную пищевую добавку, которая поддерживает уникальные потребности гибридного эмбриона. Чешуеподобные узоры на моей коже реагируют мгновенно: они темнеют и расходятся изящными фрактальными формами, повторяющими ход моих основных кровеносных сосудов.

– Замечательная адаптация, – замечает Неззар однажды вечером, и его пальцы прослеживают узоры с научным любопытством и чем-то, что кажется опасно похожим на благоговение. – Твое тело создает гибридную сосудистую систему для поддержания нашего потомства.

– Эволюционная биология в ее самом эффективном проявлении, – отвечаю я, пытаясь сохранить научную отстраненность, несмотря на то, как его прикосновение заставляет тепло разливаться по моему телу. – Химические маркеры в развивающихся клетках эмбриона вызывают адаптивные реакции в тканях матери.

Он отрывается от осмотра, и его золотистые глаза встречаются с моими с неожиданным юмором.

– Только ты могла описать собственную беспрецедентную биологическую трансформацию с такой клинической точностью.

– Так проще, чем задумываться об экзистенциальных последствиях, – признаюсь я, удивляя саму себя этой честностью. – Наука безопаснее, чем… чувства.

Его чешуя идет рябью в знак согласия; понимание проходит между нами без слов. Мы оба стали экспертами в использовании исследований для обработки сложных эмоций, для выражения которых ни у кого из нас нет подходящего словаря.

Весть о нашем прорыве распространяется по научным каналам нагов с неожиданной быстротой. На четвертом месяце моей беременности мы получаем уведомление о том, что специалисты из центрального медицинского управления нанесут визит, чтобы лично ознакомиться с нашими протоколами.

– Это беспрецедентно, – объясняет Неззар, пока мы готовим лабораторию к проверке. – Центральный медицинский совет редко проявляет интерес к региональным исследованиям, особенно с участием людей.

– Ты имеешь в виду человеческие инкубаторы, – автоматически поправляю я, хотя в сарказме нет привычной остроты.

– Я имею в виду научных сотрудников, – парирует он тоном, не терпящим возражений. – Твой вклад в эти протоколы прямо признан в официальной документации.

Я замираю, искренне удивленная.

– Это не стандартная практика по Закону Завоевания.

– Нет, – соглашается он, и чешуя смещается так, как я уже научилась распознавать – в знак удовлетворения. – Не стандартная.

Когда прибывают гости – трое высокопоставленных специалистов-нагов, чьи узоры чешуи указывают на высокую власть в их иерархии, – я внутренне готовлюсь к пренебрежению или, как минимум, к тому, что ко мне будут обращаться только через Неззара как моего альфу. Вместо этого меня немедленно включают в научную дискуссию, мои наблюдения запрашивают напрямую, а мой экспертный опыт признают безоговорочно.

– Паттерны сосудистой адаптации не похожи ни на что ранее задокументированное, – отмечает старшая специалистка, чья древняя чешуя от времени выцвела до бледно-голубого. – Вы обнаружили эти изменения до того, как они стали видимыми?

– Да, – объясняю я, легко переходя в режим научной презентации. – Мои усиленные ядом чувства позволили мне уловить молекулярные маркеры в кровотоке примерно за две недели до физического проявления.

Язык специалистки мелькает в воздухе, пробуя мой запах с явным интересом.

– Исключительная нейросенсорная адаптация. Должно быть, ядовитая связь особенно сильна.

Вместо того чтобы чувствовать себя объектом в этом анализе, я ловлю себя на странной гордости – признание успешной адаптации имеет вес в системе ценностей нагов, которую я только начинаю понимать.

На протяжении всей проверки со мной обращаются не как с присвоенной собственностью, а как с партнером по исследованиям, чей вклад необходим для объяснения разработанных нами протоколов. Когда специалисты наконец уходят после многочасового исчерпывающего осмотра, в их официальной документации я указана как соразработчик методологии поддержки гибридов.

– Это было… неожиданно, – признаюсь я, когда тем же вечером мы вместе просматриваем их официальное заключение. – Я была готова к тому, что ко мне отнесутся как к твоему репродуктивному образцу, а не как к полноправному исследователю.

Кольца Неззара смещаются по полу в узорах, указывающих на веселье.

– Твоя ценность простирается далеко за пределы репродуктивной способности, – говорит он, как об очевидном факте. – Совет признает это, даже если терминология Закона Завоевания остается грубой.

– Но по закону я всё еще твоя собственность, – замечаю я, прощупывая границы нашей изменившейся динамики.

– На бумаге, – соглашается он с удивительной откровенностью. – На практике же… – Его кольца приподнимаются в нагском аналоге пожатия плечами, – …определения становятся более размытыми, когда взаимная выгода очевидна.

Что-то в этом простом признании – в том, что существующее между нами вышло за рамки юридических классификаций – ложится мне в грудь с неожиданным чувством правильности. Чешуйчатые узоры на моих боках слабо пульсируют в ответ на мой эмоциональный сдвиг, их сияние ненадолго усиливается в тусклом вечернем свете.

– Узоры отреагировали на твое эмоциональное состояние, – замечает Неззар, в котором тут же просыпается научное любопытство. – Нейрососудистая связь должна быть более интегрированной, чем мы думали.

И вот так просто мы возвращаемся в режим исследования, анализируя очередное захватывающее развитие нашего продолжающегося биологического эксперимента. Это куда более безопасная территория, чем обсуждение глубоких смыслов того, что происходит между нами.

К шести месяцам мое тело трансформировалось так, что это привело бы меня в восторг, наблюдай я за кем-то другим. Чешуйчатые узоры теперь покрывают большую часть моего торса, следуя вдоль основных кровеносных сосудов изящными геометрическими формами, которые слабо пульсируют в такт моему сердцебиению. Моя базальная температура на несколько градусов выше человеческой нормы, что поддерживает гибридный метаболизм развивающегося плода. Но самое поразительное – мои чувства обострились даже сильнее, чем при базовом усилении ядом, позволяя мне улавливать молекулярные сигнатуры с точностью, превосходящей возможности специализированного оборудования.

– Плацентарный барьер функционирует с оптимальной эффективностью, – докладываю я Неззару после завершения утреннего самосканирования – процесса, который теперь сводится к простому фокусированию моего обостренного восприятия, а не к использованию внешних приборов. – Перенос питательных веществ увеличился на семнадцать процентов с момента внедрения пересмотренного протокола добавок.

Он наблюдает за мной из другого конца нашей общей лаборатории, и его золотистые глаза с явным удовлетворением следят за видимыми изменениями в моем преображенном теле. Это не просто собственничество альфы по отношению к омеге, это искренняя гордость за успешное научное сотрудничество. Эта разница значит для меня больше, чем мне хотелось бы признавать.

– Совет запросил полную документацию по протоколу для внедрения при других гибридных беременностях, – сообщает он мне, пододвигая планшет с данными по рабочему столу. – С соответствующим указанием авторства.

Я пробегаю глазами официальный запрос и с удивлением вижу свое имя, указанное как основного разработчика методологии.

– Это не стандартная процедура для вклада омег, – отмечаю я, и во мне тут же просыпается подозрение. – Чего ты мне не договариваешь?

Его чешуя мерцает в знак того, что я научилась распознавать как тонкое развлечение.

– Твоя паранойя остается освежающе нетронутой, несмотря на наши эволюционировавшие обстоятельства.

– Эволюционировавшие обстоятельства не стирают оправданных подозрений, – парирую я, но в словах нет злости. Наша вербальная дуэль стала чем-то более похожим на поддразнивание, чем на реальный конфликт – еще одна эволюция, которую ни один из нас не признает вслух.

– Совет пересматривает определенные аспекты научной классификации в рамках Закона Завоевания, – объясняет он, и его кольца принимают более формальное положение, сигнализируя о серьезности темы. – Твой случай дает веские доказательства того, что жесткая иерархия может препятствовать ценному прогрессу.

Я уставляюсь на него, осознавая масштаб последствий.

– Ты хочешь сказать, что моя работа может реально изменить то, как классифицируют омег в научной среде?

– Я хочу сказать, что эволюция редко следует предсказанными путями, – отвечает он с типичной для нагов иносказательностью. – Адаптация происходит там, где есть преимущество.

Это не свобода в традиционном смысле. Не равенство, как его определили бы люди. Но это нечто, что ни один из нас не мог счесть возможным, когда он впервые поймал меня среди ядовитых цветов – намек на потенциал за пределами жестких границ, установленных Законом Завоевания.

В ту ночь, когда мы устраиваемся в нашей общей спальне, его кольца обвивают меня с защитной точностью, поддерживая мое изменившееся тело и сохраняя контакт вдоль чешуйчатых узоров, которые теперь связывают нас способами, выходящими за рамки простого присвоения. Это положение стало нашим ночным ритуалом – больше не ограничение, а взаимное утешение; не обладание, а связь.

– Я бы выбрала это, – шепчу я в темноту; признание срывается прежде, чем я успеваю его сдержать. – Если бы у меня сейчас была свобода, я имею в виду. Я бы всё равно выбрала это.

Его кольца слегка сжимаются вокруг меня – признание без слов. Его язык мягко касается моей метки присвоения, пробуя истинность моего заявления в биохимии, которая никогда не лжет.

– Я знаю, – просто говорит он, и в этих двух слогах кроется понимание, выходящее за рамки того, что может адекватно выразить словарный запас любого из видов.

Погружаясь в сон, чувствуя, как чешуйчатые узоры мягко пульсируют под моей кожей в унисон с движениями гибридной жизни, растущей внутри меня, я признаю сложную истину, которой избегала. То, что началось как насильственное присвоение, развилось через плен и исследовательское партнерство, разбилось вдребезги через эвакуацию и потерю, а затем было заново выстроено через осознанный выбор, превратилось в связь, которую я никогда не считала возможной.

Не идеально. Не на равных. Но по-настоящему. И каким-то непостижимым образом – моё.

Глава 23

ВОЗВРАЩЕНИЕ СОПРОТИВЛЕНИЯ

Есть особого рода ирония в том, что мой первый выход в высшее общество нагов совпал с днем, когда меня попытались убить. На седьмом месяце беременности тем, что Сопротивление теперь называет «мерзостью», я стала ходячей и говорящей рекламой успешной интеграции человека и нага. Опасный прецедент, судя по всему.

Медицинский симпозиум Новой Офидии раскинулся на территории того, что когда-то было университетским городком. Его колониальная архитектура теперь задрапирована живыми украшениями, которые предпочитают наги: биолюминесцентные лианы вырисовывают изящные узоры на каменных фасадах, а цветы, повышающие влажность, выпускают едва заметные облака спор, мерцающие в искусственных сумерках. Красиво, если только игнорировать тот факт, что они фактически терраформировали человеческую цивилизацию, сделав ее более подходящей для своих чешуйчатых нужд.

– Ты выглядишь… напряженной, – замечает Неззар, когда мы приближаемся к центральному залу. Его массивная фигура скользит рядом с моей с той сверхъестественной грацией, от которой у меня всё еще екает в животе – ощущения, которые я отказываюсь анализировать.

– Да неужели? И что меня выдало? Учащенное сердцебиение? Стрессовые феромоны? Или просто общая аура «беременной человеческой омеги, которую собираются выставить напоказ перед толпой высших хищников»?

Его чешуя смещается узорами, которые, как я выучила, означают веселье.

– Всё вышеперечисленное, плюс специфический скачок кортизола каждый раз, когда кто-то смотрит на тебя в упор.

Проклятые чувства, обостренные ядом. От него теперь ничего не скроешь – он способен определить мое эмоциональное состояние точнее, чем любое психиатрическое обследование.

– Эта презентация важна, – напоминает он мне, понижая голос, чтобы нас не услышали другие исследователи-наги, проходящие в здание. – Протоколы, которые мы разработали, могут произвести революцию в выживаемости гибридов на всех территориях Праймов.

– Я знаю. – Моя рука автоматически ложится на живот, где чешуйчатые узоры заметно пульсируют под кожей – теперь это не просто пигментация, а реальные текстурные изменения, повторяющие пути основных кровеносных сосудов. Гибридный ребенок внутри меня изменил мою биологию так, что это приводит в восторг меня-ученую и в то же время глубоко тревожит меня-человека. – Но от этого не менее дико быть Экспонатом А в категории «Посмотрите, как успешно мы теперь можем их разводить».

– Ты не экспонат. – Внезапная резкость в его тоне удивляет меня. – Ты – основной исследователь, чья работа сделала этот прогресс возможным.

Эта поправка должна была бы прозвучать покровительственно – похититель притворяется, что у его пленницы есть право голоса, – но за этими словами стоит искреннее уважение, к которому я уже успела невольно привыкнуть. По меркам нагов это практически феминистская декларация.

Внутри зала нас проводят в специальную зону ожидания рядом с трибуной. Пространство было модифицировано для моего комфорта с тем вниманием к деталям, которое так свойственно Неззару: уровень влажности точно выверен, чтобы удовлетворить и физиологию нага, и потребности беременной женщины; системы терморегуляции создают микроклимат, меняющийся по мере нашего передвижения. Маленькие уступки, благодаря которым я чувствую себя одновременно и окруженной заботой, и еще более глубоко присвоенной.

– Старейшина Ксилема представит исследование, – объясняет Неззар, укладывая кольца в формальную конфигурацию для презентаций. – Затем я изложу теоретическую базу, прежде чем ты представишь саму методологию.

Тот факт, что я вообще выступаю, беспрецедентен. Присвоенные омеги обычно не занимают центральное место на крупных научных симпозиумах. Им вообще не полагается научного признания, кроме как «успешно выношенное гибридное потомство». Решение Совета представить мою работу – это значительный отход от стандартных протоколов Завоевания, сдвиг, вызывающий во мне одновременно и надежду, и тревогу.

Пока аудитория заполняется слушателями, мои обостренные чувства каталогизируют химические сигнатуры вокруг: сотни нагов из разных территорий, каждый несет в себе тонкие молекулярные маркеры, раскрывающие происхождение, статус и цели. Большинство определяются как исследователи или медики – их биохимия указывает на интеллектуальное любопытство, а не на конкурентную агрессию.

Но вон там, на периферии… что-то не сходится.

Запаховая сигнатура, содержащая химические подавители, предназначенные для маскировки человеческих феромонов. Три отчетливых паттерна, движущихся размеренной походкой тех, кто старается не привлекать внимания. Они рассредоточены в толпе, но их движения скоординированы.

Годы работы в Сопротивлении научили меня распознавать тактику проникновения. Месяцы усиления ядом сделали невозможным игнорирование химических улик.

– Что-то не так, – шепчу я Неззару, мой голос едва слышен на фоне гула толпы. – Трое людей с подавителями армейского образца. Позиции у северо-восточного входа, западной стены и южного выхода.

Его реакция мгновенна, но контролируема – никакой явной тревоги, лишь едва заметное изменение позы, сигнализирующее любому нагу о готовности к бою. – Ты уверена?

– У формулы подавителя характерный искусственный альдегидный след. – Я снова сканирую толпу, отслеживая молекулярные движения. – Это военный класс. То, к чему у Сопротивления есть доступ.

Язык Неззара мелькает в воздухе с быстрой точностью.

– Я ничего не чувствую.

– Он разработан специально для обхода хемосенсорных способностей нагов. Но мои гибридные адаптации, похоже, обрабатывают химические сигнатуры иначе. – Ирония ситуации очевидна: те самые изменения, из-за которых я стала мишенью, сделали меня единственной, кто способен обнаружить угрозу.

Почти не шевелясь, Неззар активирует устройство связи, встроенное в его церемониальный воротник, вполголоса отдавая приказы по протоколам безопасности, которые для непосвященного прозвучат как обычный разговор. Я наблюдаю, как сотрудники службы безопасности по всему залу незаметно меняют позиции – их движения кажутся случайными, но они целенаправленны.

– Продолжай, как планировали, – инструктирует он меня, и его голос звучит с абсолютным спокойствием, которое каким-то образом унимает мой зашкаливающий пульс. – Служба безопасности выследит диверсантов. Любое прямое вмешательство может поставить под угрозу жизни многих.

Он прав. В зале, полном гражданских – пусть даже это ученые-наги – конфронтация может стать смертельной для многих. Лучше делать вид, что всё в порядке, пока охрана смыкает кольцо вокруг оперативников.

Старейшина Ксилема выходит на платформу; ее древняя чешуя от времени выцвела до бледно-голубого. В зале воцаряется тишина, когда она начинает формальное вступление; ее мелодичный голос легко разносится по помещению с идеальной акустикой.

– Сегодняшний день знаменует беспрецедентный шаг вперед в межвидовой физиологической интеграции, – объявляет она; формальный стиль речи нагов превращает даже научные доклады в поэзию. – То, чего достигли командующий Неззар и исследователь Уилсон, изменит наше понимание выживаемости гибридов.

Пока она продолжает описывать значимость нашей работы, я отслеживаю диверсантов через молекулярный след. Они движутся, сходясь к зоне презентации размеренным шагом. Что бы они ни планировали, это произойдет скоро.

Когда на трибуну выходит Неззар, его властная фигура приковывает к себе всё внимание. Идеальное отвлечение для того, у кого более зловещие намерения. Я сканирую ближайшие выходы, намечая пути отступления и стараясь выглядеть естественно – просто еще одна беременная омега, взирающая на своего альфу с должным восхищением.

Мои обостренные чувства улавливают сдвиг в биохимии одного из диверсантов – скачок адреналина, прилив кортизола, учащенное дыхание. Они выходят на позицию. Собираются действовать.

Когда Неззар завершает теоретический обзор и жестом приглашает меня присоединиться к нему, я чувствую это – едва заметное колебание воздушных потоков: кто-то целенаправленно движется за зоной презентации. Моя рука скользит в специальный карман официального наряда, пальцы смыкаются на маленьком молекулярном сканере, который я взяла для демонстрации. Он не задумывался как оружие, но он достаточно тяжелый, чтобы нанести удар в случае необходимости.

– А теперь исследователь Уилсон представит практическое применение этих протоколов, – объявляет Неззар, и его взгляд встречается с моим с едва уловимым предупреждением. Он тоже что-то почувствовал.

Я встаю, чтобы подойти к платформе, остро осознавая свою уязвимость. Семь месяцев беременности, я двигаюсь медленнее обычного – идеальная мишень. Внимание толпы сужается до меня – человеческой омеги, достигшей беспрецедентной интеграции с биологией нагов. Видимое доказательство успешного развития гибрида, делающее меня одновременно и научным феноменом, и идеологической мерзостью, в зависимости от точки зрения.

Прямо перед тем, как я ступаю на платформу, я улавливаю движение диверсанта – фигура появляется из-за декоративной колонны, рука тянется в скрытый карман. Даже с моими чувствами я едва успеваю заметить оружие до того, как его направляют на меня – это не пистолет, а специализированное инъекционное устройство, предназначенное для дистанционного введения химических составов.

За доли секунды до выстрела мое усиленное зрение распознает молекулярный состав заряженного шприца – соединение, которое я мгновенно узнаю по своим исследованиям. Специализированный абортивный препарат, нацеленный на гибридные клеточные структуры, но не затрагивающий обычные человеческие ткани. Сопротивление превратило мою собственную раннюю работу в оружие против меня.

Время кристаллизуется в идеальную ясность. Я ныряю в сторону в момент выстрела, чувствуя, как снаряд пролетает мимо уха, едва не задев волосы. Инерция несет меня вперед, я контролируемо спотыкаюсь – это выглядит как обычная неуклюжесть беременной, но на деле я оказываюсь прямо у демонстрационного стола с лабораторным оборудованием.

Диверсант перекалибровывает устройство, готовясь ко второму выстрелу. Охрана еще не добралась до него – мешает толпа и грамотное позиционирование оперативника.

Моя рука смыкается на стеклянном химическом стакане. Не принимая сознательного решения, я швыряю его с точностью, которая удивляет даже меня – мои усиленные мышцы компенсируют смещенный центр тяжести. Тяжелое стекло с тошнотворным звуком встречается с виском оперативника; он рушится на пол, а инъектор с грохотом катится по полированному камню.

В зале вспыхивает хаос: наги реагируют на внезапное насилие, охрана стягивается с нескольких сторон, остальные диверсанты бросаются к выходам. Сквозь неразбериху второй оперативник несется прямо на меня, его лицо искажено фанатичной решимостью, очередное инъекционное устройство уже поднято.

На этот раз под рукой нет удобного оружия. Только я, мой нерожденный ребенок и знание того, что в шприце находится состав, созданный специально для уничтожения всего, что мы создали.

Нечто первобытное и защитное поднимается во мне – не покорность омеги, а хищная оборона. Чешуйчатые узоры на моем животе пульсируют с внезапной силой, пуская по конечностям небывалую мощь. Я резко разворачиваюсь, используя смещенный центр тяжести для придания импульса, и с сокрушительной силой вбиваю локоть прямо в горло нападавшего.

Звук ломающегося хряща одновременно ужасает и приносит глубокое удовлетворение.

Оперативник оседает, инъектор выпадает из его рук так и не выстрелив. Я отпинываю его с научной точностью в сторону подбегающих охранников, которые теперь роятся в зоне, как дисциплинированные шершни.

Всё заканчивается за считанные секунды: третьего диверсанта ловят у выхода, двое других обезврежены там, где упали. Один мертв от моей руки, другой задыхается с раздробленной трахеей. Ни один из них не вызывает сочувствия у той моей части, что холодно и эффективно уже каталогизирует химический состав их оружия для будущих протоколов защиты.

Мгновение спустя Неззар оказывается рядом со мной; его массивная фигура создает защитный периметр, кольца выстраиваются в оборонительную позицию вокруг меня. Но угроза миновала. Я всё еще стою на ногах, одна рука покровительственно лежит на животе, где наш ребенок продолжает развиваться, блаженно не ведая, как близко он был к уничтожению.

– Ты ранена, – замечает он, улавливая микроскопические брызги крови на моем лице – не моей, а оперативника.

– Я в порядке. – Мой голос звучит чуждо – спокойно, контролируемо, совсем не так, как должен звучать голос человека, который только что убил другого человека, чтобы защитить ребенка-полунагу. – Они бы уничтожили всё, что мы построили.

Простота этого заявления скрывает его глубокий смысл. Не только беременность, не только исследования, но и ту меняющуюся реальность, что теперь существует между нами – нечто, выходящее за рамки простого биологического императива или прав завоевателя. Нечто, что я решила защищать смертоносной силой, если потребуется.

Вокруг нас охрана оперативно убирает тела павших оперативников. Старейшина Ксилема приближается, ее древние глаза оценивают меня с новым интересом.