Текст книги "Пара Нага (ЛП)"

Автор книги: Аллегра Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

ПОЙМАННАЯ В КОЛЬЦА

Что-то не так. Ужасно, катастрофически не так.

Жар вспыхивает на моей коже, как лесной пожар – ощущение настолько чуждое после многих лет химического подавления, что оно на мгновение парализует мои мысли. Мои тщательные расчеты, мои точные формулы – рассыпаются в прах в одно мгновение. Подавители не должны разрушаться так быстро.

– Пыльца, – шепчу я; озарение приходит, пока я осматриваю экспериментальную зону вокруг себя.

Ну конечно. Модифицированные варианты Nymphaea lumina, выращиваемые для улучшенного перекрестного опыления. Их специализированная пыльца, спроектированная для нейтрализации химических барьеров между видами – очевидно, включая и те барьеры, которые я скрупулезно выстроила в своей собственной биохимии.

Очередная волна жара прокатывается по мне, на этот раз достаточно мощная, чтобы ноги угрожающе подогнулись. Я хватаюсь за ближайший рабочий стол; пальцы белеют на полированной стали. Лихорадочное тепло, расходящееся по моему телу, ощущается как воплощенное предательство. Пять лет точных химических манипуляций с моей собственной биологией распутываются по швам только потому, что я выбрала не тот вечер для сбора образцов.

Когда первая предательская влага собирается между моих бедер, к горлу подступает тошнота. Мое тело становится предателем, готовя себя к тому, что мой разум отвергал с тех самых пор, как впервые появились пространственные разломы.

– Соберись, Лайра, – приказываю я себе, заставляя рациональность ученого подавить инстинкты омеги. – Рассчитывай. Адаптируйся. Выживай.

Бросить наполовину собранные образцы – всё равно что перерезать спасательный трос: эти редкие ботанические компоненты представляют собой мое спасение, критически важные элементы для воссоздания моих подавителей. Но они станут неопровержимой уликой, если меня обнаружат в прогрессирующей течке с ними на руках. Неоспоримым доказательством моего обмана.

Мне нужны мои экстренные запасы. Концентрированные соединения, спрятанные в моей личной лаборатории, могли бы временно замаскировать эти симптомы, позволив мне сбежать из комплекса до того, как кто-нибудь распознает мое истинное предназначение.

Ноги кажутся одновременно свинцовыми и невесомыми, когда я заставляю себя двинуться к выходу. Каждое движение отзывается дискомфортным осознанием, пробегающим по моей всё более чувствительной коже. Удушающая влажность оранжереи – обычно лишь неудобство окружающей среды – теперь кажется изощренной пыткой; каждая капля влаги усиливает феромоны, которые мое тело вдруг страстно возжелало транслировать.

Какой термин использовала доктор Чен в своих исследованиях до Завоевания? Биохимическая амплификация сигнатуры. Эволюционная адаптация тела омеги, гарантирующая обнаружение совместимыми альфами. Механизм выживания из первобытных времен, теперь извращенный в идеальную систему захвата.

Я на полпути к двери секции, когда атмосфера меняется. Не смена вентиляции или перераспределение воздушных потоков, а нечто более первобытное. Экологический эквивалент высшего хищника, выходящего на поляну.

Тонкие волоски на затылке встают дыбом в первобытном предупреждении.

Я замираю; мое тело распознает опасность раньше, чем ее обрабатывает сознание. Ночное освещение оранжереи заливает всё эфирным сине-зеленым сиянием, биолюминесцентные образцы создают островки неземного свечения среди более темной растительности. Я напрягаю зрение, пытаясь пробиться сквозь густую листву, внезапно отчаянно желая определить, о чем кричат мои инстинкты.

И тут я замечаю это. Неестественную тишину. Растения существуют в постоянном движении – едва заметно реагируют на циркуляцию воздуха, модели роста, распределение воды. Но вокруг меня всё стало невероятно, неестественно неподвижным. Будто сама растительность затаила коллективное дыхание.

Затем тени сгущаются, обретая форму с кошмарной неотвратимостью.

Командор Неззар.

Он материализуется из тьмы, словно воплощенный лихорадочный бред; его внушительная фигура полностью перекрывает тропинку. Под призрачным освещением биолюминесцентной флоры его чешуя мерцает завораживающей переливчатостью – переходя от глубокого изумрудного к полуночно-сапфировому при каждом едва заметном движении. Его верхний торс мог бы почти сойти за человеческий, если бы не блестящая чешуя, рассыпанная по мощным плечам и широкой груди, и нечеловеческие янтарные глаза с вертикальными зрачками, теперь устремленные на меня с интенсивностью охотника. Ниже талии его форма переходит в массивное змеиное тело, определяющее его вид – извилистое, мощное и безошибочно смертоносное.

– Пыльца раскрыла твою правду, – констатирует он; его голос неожиданно мелодичен, почти гипнотичен, и требуется мгновение, чтобы осознать опасный подтекст, скрывающийся за этой красотой. Его раздвоенный язык мелькает снаружи, пробуя воздух между нами на вкус. Пробуя меня. – Твое место в центре разведения, а не в лаборатории.

Я репетировала этот сценарий бесчисленное количество раз – кошмар разоблачения, – прогоняя бесконечные мысленные симуляции моей реакции, моей стратегии побега. Ничто из этой тщательной подготовки не выживает при реальном столкновении. Чистый инстинкт подавляет разум, и, прежде чем я успеваю обдумать всю тщетность этого порыва, я разворачиваюсь и бросаюсь бежать.

Звук, преследующий меня, леденит кровь – нечто среднее между шипением и смешком, забавное признание того, что добыча пытается сбежать. Я успеваю сделать ровно три шага, прежде чем его реакция доказывает, что мой побег был обречен с самого начала.

Его мускулистая длина движется с невозможной скоростью, разматываясь и вновь обвиваясь вокруг меня с пугающей точностью. В одно мгновение я бегу; в следующее я полностью обездвижена, мощные кольца обхватывают мой торс, руки и ноги. Не раздавливая – он осторожно регулирует давление, – но совершенно неотвратимо.

– Пожалуйста, – выдыхаю я, сгорая от стыда от того, что слово звучит как нечто среднее между возражением и мольбой. – Вы не понимаете. Я представляю ценность для исследовательского отдела. Моя работа по адаптации гибридных растений повысила эффективность выращивания на тридцать семь процентов. Я могу приносить больше пользы необработанной…

– Необработанной? – перебивает он, и его янтарные глаза изучают меня с тревожной тщательностью. – Так ты концептуализируешь надлежащее присвоение омеги? Как обработку?

Очередная волна жара прокатывается по моему телу, сильнее прежней. Кожа кажется лихорадочной, гиперчувствительной там, где его чешуя соприкасается со мной сквозь тонкую ткань одежды. К моему абсолютному унижению, между бедер скапливается еще больше влаги; мое тело реагирует на его близость с биологической готовностью, совершенно оторванной от моего сознательного ужаса.

– Я ученый, – пытаюсь я снова, изо всех сил стараясь сохранить твердость голоса, пока его кольца едва заметно смещаются вокруг меня, корректируя хватку с пугающей интимностью. – Моя ценность заключается в моем разуме, а не…

– Не это? – осведомляется он; его чешуйчатые пальцы зависают в миллиметре от моего горла, где под кожей предательски пульсирует железа запаха. Он не прикасается, ему и не нужно. Одна лишь близость альфы – особенно такого доминантного, как он, – запускает непроизвольную реакцию. Я чувствую, как железа набухает, теплеет, начиная выделять феромоны, которые я химически подавляла пять отчаянных лет.

– Оба аспекта твоей природы имеют ценность, – продолжает он; его язык пробует на вкус мой усиливающийся запах. – Твой обман, однако, её не имеет.

– Это был не обман, – автоматически парирую я; научная точность берет верх даже сквозь ужас. – Это было химическое подавление биологических императивов, которые помешали бы мне внести свой вклад в ботанические исследования после Завоевания.

Звук отдается эхом в его массивном теле – нечто среднее между весельем и одобрением.

– Впечатляющая формулировка для омеги, входящей в фазу ускорения течки. Твой интеллект остается острым, даже когда физиология сдается.

– Ничего не сдается, – огрызаюсь я, возобновляя борьбу с его кольцами, несмотря на их непоколебимую силу. Это усилие посылает еще один импульс жара по телу; новая влага выступает в унизительном ответе на трение его чешуи о мою всё более чувствительную кожу.

– Твой сознательный разум может сопротивляться, – замечает Неззар; его мелодичный голос падает до более глубокого регистра, который каким-то образом резонирует прямо с первобытной частью моего мозга. – Но твоя биология говорит правду. Ты входишь в фазу ускорения течки. Через несколько часов ты будешь умолять о завершении альфой.

– Никогда, – шиплю я сквозь стиснутые зубы, даже когда очередная волна нежеланного возбуждения превращает мое неповиновение в насмешку.

Его улыбка обнажает зубы, слишком острые для моего спокойствия; язык снова мелькает наружу, чтобы попробовать мои усиливающиеся феромоны.

– Самый захватывающий аспект течки омеги – это то, как она устраняет нечестность. Тело не может поддерживать обман, когда биологические императивы утверждают свое господство.

Я хочу поспорить, хочу продолжать настаивать, что моя сила воли может преодолеть простые физиологические реакции, но именно в этот момент мое тело решает предать меня окончательно. Волна жара, не похожая ни на что испытанное ранее, обрушивается на меня, превращая кости в жидкость и вырывая непроизвольный звук из горла – наполовину вздох, наполовину стон.

– Поразительно, – бормочет Неззар; янтарные глаза расширяются, пока он с хищной точностью интерпретирует мои непроизвольные реакции. – Твои подавители должны были быть необычайно сложными, чтобы сдерживать столь мощную биологию омеги. Откат течки будет соответственно интенсивным.

Мой научный разум немедленно понимает, что он имеет в виду. Пять лет химического подавления создали идеальные условия для биологического бунта – моя физиология теперь гиперкомпенсирует ускоренным развитием течки. То, что должно было прогрессировать от двадцати четырех до сорока восьми часов, может сжаться до считанных часов. Это следствие пугает меня больше, чем физическое ограничение его колец.

– Пожалуйста, – повторяю я, ненавидя то, как это слово всё больше похоже на мольбу. – В моей лаборатории есть экстренные подавители. Просто позвольте мне принять их, и мы сможем обсудить альтернативные договоренности. Я могу продолжить свои исследования под надзором. Я могу…

– Продолжать обманывать нас? – перебивает Неззар; его кольца едва заметно сжимаются вокруг меня. Не больно, но это недвусмысленное напоминание о моем полном бессилии. – Продолжать нарушать Закон Завоевания, скрывая свое истинное предназначение? Этой опции больше не существует, доктор Уилсон.

Использование моего профессионального титула на мгновение дезориентирует меня. Каким объемом информации обо мне он владеет? Как долго он питал подозрения?

– Вы осведомлены о моем положении, – осторожно констатирую я.

– Я осведомлен о твоем вкладе в ботанические исследования, – подтверждает он, сдвигая свою массивную фигуру, чтобы начать транспортировать нас прочь из экспериментальной секции. Его кольца сохраняют хватку вокруг меня, но теперь он перемещает меня – пункт назначения неизвестен, и эта неопределенность запускает новую волну паники в моей системе. – Я также осведомлен, что этот вклад исходил от незарегистрированной омеги, незаконно подавляющей свою природу. Оба факта влияют на мое решение относительно твоего устройства.

– Решение? – эхом отзываюсь я; холодный ужас формируется, несмотря на жар, затапливающий мою систему. – Вы уже определили, что со мной будет?

Его вертикальные зрачки фиксируются на мне с обескураживающей сосредоточенностью.

– Согласно стандартному протоколу, незарегистрированные омеги – особенно те, кто использует незаконные подавители, – немедленно переводятся в центры разведения. Своим обманом они лишаются права на индивидуальное присвоение.

Центры разведения. Стерильная, клиническая среда, где неприсвоенные омеги назначаются совместимым альфам на основе генетических алгоритмов. Где течки вызываются химически и поддерживаются на искусственном уровне, обеспечивая постоянную фертильность. Где потомство забирают сразу после рождения в специализированные ясли, пока родители-омеги продолжают цикл разведения.

Мой худший кошмар, озвученный с абсолютной точностью.

– Но вы не следуете стандартному протоколу, – замечаю я, цепляясь за подтекст в его словах. – Иначе мы бы направлялись в центр обработки, а не… – Я оглядываюсь, пытаясь определить пункт назначения, пока мы продвигаемся глубже в тепличный комплекс.

– Верно. – Его язык снова пробует воздух, улавливая всё более сладкие ноты в моем запахе, пока течка прогрессирует вопреки ментальному сопротивлению. – Твои исследования слишком ценны, чтобы тратить их на стандартизированные задачи по разведению. Твое знание ботанических соединений, в частности тех, что применяются при создании подавителей, указывает на исключительное понимание химических взаимодействий.

Он делает паузу; янтарные глаза изучают мое выражение лица с расчетливостью, которая пугает меня больше, чем простая агрессия альфы.

– Такой опыт следует сохранять, направлять, использовать. А не разбавлять в систематическом подходе центра разведения.

Понимание выкристаллизовывается с тошнотворной ясностью.

– Вы присваиваете меня себе.

Это не вопрос, но он слегка наклоняет голову в знак согласия.

– Твой интеллект принадлежит лаборатории. Твоя биология омеги требует надлежащего присвоения альфой. Я могу удовлетворить оба требования.

Двойственная природа его утверждения – признание моей научной ценности при одновременном установлении прав собственности на мое тело – создает когнитивный диссонанс настолько глубокий, что мне трудно сформулировать ответ. Часть меня – независимый исследователь, выживавший пять лет благодаря интеллекту и химическим манипуляциям, – абсолютно отвергает это. Но, к моему ужасу, другая часть – биология омеги, теперь вырывающаяся из-под химического подавления, – откликается с предательским интересом.

– А если я откажусь? – выдавливаю я, хотя мы оба понимаем пустоту этого вопроса. По Закону Завоевания омеги не имеют права отказываться от присвоения. Особенно незарегистрированные омеги, пойманные на использовании запрещенных подавителей.

– Тогда ты демонстрируешь на удивление слабые аналитические способности для человека с твоим научным бэкграундом, – отвечает он; его кольца корректируют хватку, пока мы идем через ту часть оранжереи, куда у меня никогда не было допуска. – Это не переговоры, доктор Уилсон. Это уведомление.

Очередная волна жара пульсирует во мне, вызывая непроизвольный скулеж, который я не могу подавить. Интенсивность возрастает в геометрической прогрессии, подтверждая мои страхи. Без моих тщательно разработанных подавителей мое тело стремительно мчится к тому, что пять лет химии держали в страхе.

Мы продвигаемся всё глубже в закрытые секции, минуя барьеры безопасности, которые были бы непреодолимы для меня одной. Растительность заметно меняется – больше экзотических образцов, многие из которых мне незнакомы, несмотря на мои обширные познания в ботанике. Влажность усиливается еще больше, температура поднимается до уровней, явно оптимизированных для физиологии нагов, а не для комфорта человека.

– Куда вы меня несете? – спрашиваю я, борясь за сохранение контроля над голосом, пока пот бисером выступает на моей всё более отзывчивой коже.

– На мою личную территорию, – отвечает Неззар; его мелодичный голос одновременно прекрасен и ужасающ. – Где твое присвоение пройдет без прерываний.

Клиническая точность его заявления посылает одновременные волны страха и – к моему абсолютному отвращению к себе – возбуждения по моему предательскому телу. Между бедер скапливается еще больше влаги; запах моей прогрессирующей течки теперь безошибочен даже для моих притупленных человеческих чувств. Каким же он должен казаться ему, чьи хемосенсорные способности в тысячи раз острее моих?

Мы проходим через последний барьер безопасности – массивную дверь, реагирующую на какой-то невидимый мне сигнал Неззара, – и попадаем в пространство, не похожее ни на что в исследовательском комплексе. Зал имеет пропорции собора, его потолок теряется в туманной вышине. Живые стены, покрытые тщательно культивируемыми растениями, окружают бассейны с богатой минералами водой; она мягко пузырится, выпуская ароматизированный пар, пропитывающий всё вокруг.

Это не лаборатория. Не станция безопасности. Ни одно из официальных помещений комплекса, с которыми я сталкивалась за годы работы.

Это его логово. Его гнездо. Его территория для присвоения.

– Пожалуйста, – пытаюсь я в последний раз, когда он разворачивает кольца ровно настолько, чтобы поставить меня на ноги, сохраняя при этом сдерживающие петли вокруг нижней части моего тела. – Должны быть альтернативные варианты. Я зарегистрируюсь официально. Соглашусь на надзор. Я…

– Ты будешь присвоена, – перебивает он; янтарные глаза теперь полностью расширены с хищной сосредоточенностью. – Как и должна была быть пять лет назад, когда проявилась твоя биология омеги. Единственное отличие в том, что твой обман заслужил тебе специализированное присвоение, а не обработку по стандартным каналам.

Его язык снова мелькает наружу, пробуя всё более сладкие ноты моего запаха, когда очередная волна жара пульсирует во мне. На этот раз ощущение пересиливает мою выдержку, заставляя колени подогнуться. Только поддерживающие меня кольца предотвращают падение, пока мое тело всё больше сдается биологии, которую я годами отрицала.

– Пыльца раскрыла твою правду, – повторяет он; его прежние слова теперь несут более глубокий смысл, когда я осознаю, насколько полностью разрушилось мое тщательно выстроенное существование. – И теперь ты исполнишь оба аспекта своей природы – ученого и омеги. Начиная с сегодняшней ночи.

Пока его кольца сжимаются вокруг меня с собственнической решимостью, я с ужасающей уверенностью понимаю, что мои пять лет свободы закончились. На их место приходит то, чего я боялась с того момента, как открылись пространственные разломы и монстры вышли, чтобы переделать наш мир – реальность, где биология моего тела диктует мою судьбу, независимо от того, как мой разум её отвергает.

Я поймана в кольца, буквально и метафорически. И ни из тех, ни из других нет выхода.

Глава 4

ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ ЯДА

Жар. Не мягкое тепло солнечного света или успокаивающее свечение лабораторной горелки, а нечто первобытное и всепоглощающее, что рвет мои вены, словно разумная сила. Он расходится от моего ядра безжалостными волнами, каждая мощнее предыдущей; моя биология мстит за пять лет химического бунта с катастрофической интенсивностью.

Запертая в мускулистых кольцах Неззара в этом окутанном паром зале, я задыхаюсь в собственной предательской плоти. Подавители не просто отказывают – они стремительно рушатся, вызывая гормональный откат, от которого кажется, будто с меня заживо сдирают кожу изнутри. Каждое нервное окончание вопит от гиперчувствительности; кожа горит под его прохладной чешуей.

– Отпустите меня, – хриплю я; слова царапают саднящее горло. Очередной прилив жара прокатывается по мне, вырывая непроизвольный стон, когда влага затапливает стык моих бедер. – Боже… я не могу…

– Твое тело противоречит тебе, – перебивает Неззар; его мелодичный голос теперь груб от желания. – Твой запах провоцирует мой гон. Альфа отвечает омеге. Эволюционный закон возвращает то, что подавляла химия.

Его извилистая длина трется о меня; чешуя скрежещет по гиперчувствительной коже сквозь влажную одежду. Каждая точка соприкосновения разжигает новое возбуждение, которое я отвергаю мысленно, но жажду физически. Соски болезненно твердеют, внутренние стенки сжимаются вокруг пустоты, пока образуется еще больше смазки в унизительной подготовке.

Сам зал напоминает лихорадочный сон – явно спроектированный для целей присвоения. Живые стены выдыхают влагу в и без того перенасыщенную атмосферу, создавая ощущение утопления на суше. Биолюминесцентная флора заливает всё эфирным сине-зеленым светом; её сияние отражается от переливчатой чешуи, распространяющейся по фигуре Неззара по мере усиления его гона. Минеральные бассейны испускают ароматизированный пар, который каким-то образом усиливает и его землистый мускус, и мою сладость омеги, создавая обонятельную петлю обратной связи, замыкающую рациональное мышление.

Я пытаюсь сохранить научную отстраненность – каталогизировать симптомы, мысленно зачитывать молекулярные формулы, – что угодно, лишь бы сохранить хоть какой-то контроль. Это удается ровно на три секунды, прежде чем очередная жестокая волна жара стирает связные мысли. От этого всплеска мои колени полностью подгибаются, влага пропитывает брюки. Только поддерживающие кольца Неззара предотвращают полное падение.

– Прогрессирование твоей течки поразительно, – замечает он; его язык беспрестанно мелькает, чтобы попробовать мои усиливающиеся феромоны, вертикальные зрачки расширяются с хищным фокусом. – Пять лет подавления создали оптимальный биологический ответ.

– Я не ваш лабораторный образец, – огрызаюсь я, цепляясь за гнев как за единственную эмоцию, потенциально спасающую меня от мольбы.

Его улыбка обнажает зубы, слишком острые, чтобы быть чем-то иным, кроме как ужасающими.

– Нет. Ты моя омега.

Прежде чем я успеваю сформулировать ответ, его кольца сжимаются с безжалостной эффективностью, меняя мое положение у его массивной нижней части тела. Я оказываюсь в полулежачем положении; ноги раздвинуты мощными мускулистыми петлями, охватывающими мои бедра. Когда я пытаюсь вырваться, давление увеличивается ровно настолько, чтобы оставить синяки – молчаливая демонстрация того, как легко он мог бы меня раздавить.

И тут я вижу, как это происходит.

Скрытая щель в нижней части его тела открывается, обнажая парные органы, которые заставляют меня застыть в первобытном ужасе и невольном восхищении. Они появляются из своей защитной оболочки, как смесь кошмара и фантазии – толстые, текстурированные гребнями, предназначенными для внутренней стимуляции, блестящие от вязкого секрета, который ловит биолюминесцентный свет перламутровым мерцанием. У их оснований я замечаю едва заметные выпуклости на каждом стволе – пока лишь легкие набухания, но мои инстинкты омеги распознают, чем они станут: узлами, предназначенными для того, чтобы запереть альфу внутри его пары, гарантируя успешное оплодотворение.

– Вы же не можете всерьез ожидать, что я вмещу… это, – выдавливаю я; возобновившаяся паника придает сил для борьбы с путами, которые остаются недвижимыми. Между бедер скапливается еще больше влаги, с унизительной готовностью противореча всему, что я заявляю. – Это не произойдет. Я не та, кем вы меня считаете…

Мои протесты обрываются, когда кольца Неззара резко сжимаются, перехватывая дыхание. Одна мощная секция вклинивается между моих бедер, раздвигая их с безжалостной эффективностью, от которой следы останутся на несколько дней.

– Твое тело было создано для этой цели, – шипит он голосом, изменившимся до неузнаваемости.

Изумрудная чешуя рябит на его торсе и плечах, как живая броня; глаза пылают золотом, вертикальные зрачки сузились до толщины волоса. Его язык быстро пробует воздух, с равным голодом смакуя мой страх и возбуждение.

– Оно растянется для меня, вместит меня и понесет мою метку внутри.

Он срывает с меня одежду с диким нетерпением – ткань рвется, застежки разлетаются по полу зала. Я внезапно, унизительно обнажена, пока он нависает надо мной, нечеловеческий и подавляющий. Влажный воздух ласкает мою голую кожу, как бесчисленные нежеланные прикосновения; соски болезненно твердеют, пустой проход сжимается вокруг пустоты.

– Не надо, – выдавливаю я свою последнюю жалкую попытку сохранить достоинство, пока мое тело противоречит каждому слогу. Свежая влага выступает между моих бедер, выпуская сигналы покорности омеги настолько мощные, что их улавливают даже мои ограниченные человеческие чувства. – Пожалуйста, не…

– Уже умоляешь? – В его смехе нет веселья, только хищное удовлетворение. – Прибереги свои мольбы до того момента, когда мои члены заполнят тебя. Тогда они тебе понадобятся.

Одна чешуйчатая рука хватает меня за челюсть, принуждая к зрительному контакту.

– Твою течку нельзя отрицать, только удовлетворить. И я отказываюсь растрачивать твой потенциал в центре разведения.

Прежде чем я успеваю осмыслить эту извращенную версию милосердия, его кольца меняют мою позу с безжалостной точностью. Я согнута вперед, бедра приподняты, лицо прижато к его чешуе; я выставлена напоказ, как дикое животное для спаривания. Эта поза должна бы сгорать от стыда, но всё, что я испытываю – это очередной прилив влаги; моя физиология омеги перекрывает годы независимости первобытной готовностью.

Тогда я чувствую их – парные головки упираются в мой вход, прохладные и скользкие от чужеродного секрета. Они массивны, текстурированы гребнями для внутренней стимуляции, и их два. Мой рациональный разум знает, что они физически не могут поместиться. Мое тело омеги плачет в жадном предвкушении.

– Подождите… – Слово растворяется в крике, когда он вгоняет оба органа в меня одним безжалостным толчком.

Вторжение ощущается как воплощенное насилие – парные стволы растягивают меня сверх всякой меры, занимая внутри меня пространства, о существовании которых я и не подозревала. Боль и удовольствие сливаются во что-то неузнаваемое, пока мое тело лихорадочно подстраивается под то, что должно быть физически невозможным. Каждый гребень и текстура по всей их длине трутся о нервные окончания, эволюционировавшие специально для этого присвоения, посылая противоречивые сигналы насилия и удовлетворения в мой перегруженный мозг.

– Блядь! – визжу я; ругательство вырывается из горла, когда он погружается полностью; основания его членов прижимаются ко мне там, где я чувствую, как начинают набухать узлы. Я насажена, заполнена, растянута за пределы выносливости – его парные органы так глубоко, что, клянусь, я чувствую их в своей диафрагме.

– Всё еще сопротивляешься? – рычит Неззар, начиная двигаться размеренными, наказывающими толчками. – Твое тело уже сдалось.

Он прав, и я презираю его за это. Себя я ненавижу еще больше за то, как мое влагалище сжимает его вторгшуюся плоть, за то, как каждый толчок вырывает постыдные, нуждающиеся звуки с моих губ. Мои внутренние стенки волнообразно двигаются вокруг него, сокращаясь и расслабляясь с инстинктивным знанием биологии омеги об удовольствии альфы.

Когда секрет, покрывающий его члены, впитывается в мои ткани, всё разлетается на ужасающие новые измерения.

То, что начинается как необычное тепло, взрывается нейронным лесным пожаром. Каждое ощущение усиливается за пределы выносимой интенсивности – текстура его чешуи на моей коже, тяжесть его колец вокруг моих конечностей, невозможное растяжение моих внутренних стенок вокруг его парных органов. Мое зрение распадается на призматические осколки, цвета слишком яркие, чтобы их обработать. Запахи атакуют меня информационной перегрузкой – его мускус альфы, моя сладость омеги, минеральный привкус бассейнов, ботаническая жизнь стен; всё это внезапно перегружает мою сенсорную обработку.

– Что… – Вопрос превращается в сломанный стон, когда удовольствие обрушивается на меня, как приливная волна. – Что вы…

– Яд, – отвечает он, проникая глубже; его толчки набирают силу, пока мое тело полностью сдается. – Специально эволюционировавший, чтобы растворять сопротивление омеги.

Яд нагов. Биохимическое оружие, замаскированное под удовольствие, созданное для формирования зависимости у человеческих омег. Я изучала его академически, анализировала его компоненты в контролируемой среде. Ничто не подготовило меня к этой реальности – к ощущению, как он горит в моем кровотоке, переписывая мои нейронные пути с каждым пульсом его членов внутри меня.

– Нет, – скулю я, даже когда мои бедра подаются назад навстречу его толчкам; мое тело жаждет больше токсина, уничтожающего мою автономию. – Я не хочу…

– Ложь, – рычит он; кольца сжимаются вокруг моих бедер, когда он увеличивает темп.

Его члены вколачиваются в меня с наказывающей силой; контролируемое присвоение уступает место агрессии гона альфы.

– Твой сознательный разум обманывает. Твое тело раскрывает правду.

Я хочу выкрикивать отрицания, но наружу вырывается сломанный стон, когда очередная волна пропитанного ядом удовольствия разрывает меня на части. Каждый жестокий толчок заставляет его текстурированные члены тереться о внутренние зоны, отчего у меня мутится в глазах. Двойное вторжение должно быть невыносимым, но яд превращает всё в экстаз, настолько интенсивный, что он граничит с мукой.

Я борюсь всем, что у меня есть – кусаю губу до вкуса меди, концентрируюсь на своей ненависти, ярости, унижении, – но мое тело предает меня абсолютно. Пять лет подавленной биологии омеги прорываются в неистовой капитуляции, принимая присвоение Неззара с восторженной покорностью. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг его вторгшихся членов, пульсируя от голода, который я не могу контролировать. Мои бедра двигаются навстречу каждому толчку без сознательного направления, спина выгибается, чтобы подставиться еще полнее. Моя железа запаха пульсирует на шее, набухая и дергаясь в демонстрации покорности, которую я не могу подавить, выпуская феромоны омеги, пропитывающие влажный воздух.

– Перестань бороться с тем, что тебе необходимо, – шипит Неззар мне на ухо; его раздвоенный язык ласкает чувствительную раковину в дразнящем контрапункте жестокому вторжению внизу. – Твое сопротивление лишь усиливает этот опыт.

– Я ненавижу вас, – выдавливаю я между судорожными вздохами; слова теряют весь яд, растворяясь в стонах. – Я ненавижу то, что вы… ах… делаете со мной.

– Правда? – Одна чешуйчатая рука обхватывает мое горло, сдавливая ровно настолько, чтобы сделать дыхание осознанным. Удушье не должно было возбуждать меня, но мой проход затапливает свежей влагой от этой демонстрации доминирования. – Опиши, насколько сильно ты это презираешь, – бросает он вызов, сопровождая свое требование особенно жестоким толчком, который вгоняет его двойные члены в точку так глубоко внутри меня, что за веками взрываются звезды.

Его другая рука находит мою грудь, чешуя скрежещет по чувствительной коже, когда он захватывает мой сосок между большим и указательным пальцами. Давление выверено точно, идеально балансируя между удовольствием и болью, вырывая сломанный крик из моего горла.