Текст книги "Пара Нага (ЛП)"

Автор книги: Аллегра Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

ЛИЧНЫЕ ПОКОИ

На четвертый день моя течка наконец дарует мне милость. Лихорадочная нужда, превратившая меня в умоляющее, дрожащее существо, отступает, как отравленный прилив, оставляя после себя пустой сосуд, едва напоминающий ту женщину, которой я была до того, как Неззар обнаружил меня. Когда возвращается ясность – сомнительный дар, учитывая мои обстоятельства, – я болезненно осознаю каждую унизительную деталь прошедших трех дней.

Мое тело ощущается как лабораторный образец, который тщательно изучили, использовали и фундаментально трансформировали. Что, полагаю, именно и произошло.

Неззар замечает перемену мгновенно; его раздвоенный язык пробует воздух вокруг меня.

– Твой цикл течки завершается, – отмечает он; эти тревожные вертикальные зрачки слегка расширяются, пока он изучает выражение моего лица. – Раньше, чем ожидалось. Твоя физиологическая приспособляемость продолжает впечатлять.

Приспособляемость. Какое клиническое описание для полного захвата и перепрограммирования всей твоей биохимии. Я бы рассмеялась, если бы не была так напугана тем, что последует дальше. Присвоение завершено, течка почти закончилась. Зачем командору нагов нужна омега-ботаник, когда биологические императивы удовлетворены?

Ответ приходит без необходимости спрашивать.

– Пора тебе увидеть твои постоянные покои, – объявляет он; его массивные кольца смещаются вокруг меня в той самой теперь уже знакомой конфигурации – достаточно близко, чтобы удержать при необходимости, но не сжимая активно.

Его небрежная уверенность оказывается почти хуже откровенного принуждения. Ему нет нужды меня связывать. Мы оба понимаем, что мое тело предаст меня, попытайся я сбежать.

Я встаю на дрожащие ноги, остро осознавая остаточную влагу, которая всё еще выступает между моих бедер при его приближении. Мои новообретенные обостренные чувства – «дар» адаптации к яду – каталогизируют его запах с пугающей точностью: минеральные ноты из специализированных бассейнов, отчетливая химическая сигнатура его феромонов альфы и, подо всем этим, аромат моей собственной капитуляции, всё еще цепляющийся за его чешую.

– Где моя одежда? – спрашиваю я, хотя достоинство кажется смехотворным понятием после дней присвоения, движимого течкой.

– В ней нет необходимости, – отвечает он с этой сводящей с ума невозмутимостью. – Но ты сможешь выбрать наряды, когда мы доберемся до нашего места назначения, если тебя заботит человеческая скромность.

Нашего места назначения. Не его. Нашего. От этой небрежной собственнической нотки по коже бегут мурашки, даже когда моя предательская биология омеги откликается на подразумеваемое присвоение.

Он ведет меня по коридорам, которых я никогда не видела, несмотря на пять лет работы в этом комплексе. Проходы изгибаются так, что дезориентируют человеческое пространственное восприятие – явно спроектированные для физиологии нагов, с закругленными стенами и специальными поверхностями для сцепления чешуи. Влажность усиливается с каждым поворотом, приближаясь к уровням, которые обычно заставили бы человека обливаться потом, однако мое измененное тело переносит это с пугающей легкостью.

– Твои обостренные чувства стабилизируются, – комментирует Неззар, замечая, как мой взгляд отслеживает химические сигнатуры, теперь видимые вокруг различных растений, мимо которых мы проходим. – Большинству омег требуется несколько циклов течки, прежде чем у них разовьются такие способности восприятия.

– Я не «большинство омег», – огрызаюсь я, цепляясь за непокорность как за последний остаток себя прежней.

– Именно поэтому ты занимаешь это пространство, а не центр разведения, – плавно парирует он, будто мое сопротивление представляет собой лишь интересное наблюдение, а не подлинный бунт.

Когда мы наконец достигаем места назначения, ученый во мне на мгновение затмевает пленницу. Пространство перед нами бросает вызов всем моим ожиданиям относительно жилых помещений нагов.

Вместо стерильных, утилитарных камер, которые я себе представляла, мы вошли в то, что можно описать только как живой рай. Центральная комната взмывает вверх по меньшей мере на тридцать футов, увенчанная специальным стеклом, которое фильтрует солнечный свет в рассеянное освещение. Живые стены покрывают каждую вертикальную поверхность, демонстрируя ботанические образцы, с которыми я сталкивалась только в закрытых исследовательских файлах – некоторые явно земные, другие несут безошибочные характеристики пространственных гибридных видов.

Водные элементы плавно интегрированы по всему пространству – не просто декоративные детали, а функциональные компоненты экосистемы, разработанной для поддержания точного уровня влажности. Различные зоны предлагают тонкие температурные градиенты, которые обеспечили бы комфорт человеку, одновременно удовлетворяя физиологические потребности нагов.

– Это… – Я запинаюсь, искренне потеряв дар речи.

– Приемлемо? – подсказывает Неззар; веселье окрашивает его мелодичный голос.

– Неожиданно, – выдавливаю я; мои глаза автоматически прокладывают потенциальные маршруты побега, даже когда мой научный разум восхищается экологической инженерией. Главный вход – теперь запечатан каким-то биомеханическим барьером, которого я еще не понимаю. Возможный технический доступ возле крупнейшего водного объекта. Возможно, аварийный выход скрыт за той густой секцией цветущих лиан.

– Ты оцениваешь потенциальные пути побега, – замечает Неззар, не делая попыток скрыть свое веселье. – Бессмысленно, но наблюдать за этим увлекательно. Твой разум действительно сопротивляется, даже когда твое тело уже приняло новую реальность.

Я отказываюсь признавать точность его оценки. Вместо этого я сосредотачиваюсь на практических вещах.

– Насколько обширно это пространство?

– Достаточно, – загадочно отвечает он; его кольца толкают его вглубь комнаты. – Идем. Тебе требуется надлежащее очищение после течки.

Он ведет меня к тому, что кажется купальней, по сравнению с которой любой роскошный человеческий спа-салон показался бы примитивным. Массивный бассейн занимает большую часть площади, наполненный водой, которая испускает легкий пар и несет отчетливый запах минеральных соединений, знакомых мне по ботаническим исследованиям – элементов, способствующих заживлению и регенерации тканей.

– Осадок от твоей течки отличается от обычного человеческого пота, – объясняет Неззар с клинической отстраненностью, которая почему-то кажется более вторгающейся, чем его присвоение. – Эти воды облегчат остаточную чувствительность.

Я медлю на краю бассейна, хотя стыдливость кажется абсурдной после дней присвоения в бесчисленных позах. Меня беспокоит не нагота, а символическая природа того, что я вхожу в его пространство добровольно, а не под прямым принуждением.

Неззар ждет, наблюдая за моим внутренним конфликтом с хищным терпением. Он не заставляет меня – ему это не нужно. Дискомфортная липкость высохшего пота и других жидкостей, которые я отказываюсь называть даже мысленно, в конце концов перевешивает принципы. С неохотой, похожей на капитуляцию, я вхожу в воду.

Температура поначалу пугает меня – намного горячее, чем обычно смог бы вынести человек, – но моя измененная ядом физиология адаптируется с пугающей скоростью. Богатая минералами вода, кажется, вытягивает боль из моих перенапряженных мышц, принося облегчение, в котором, как я только теперь поняла, я отчаянно нуждалась.

– Твоя устойчивость к температуре существенно возросла, – отмечает Неззар; его массивная фигура соскальзывает в воду почти без всплеска. – Большинство людей сочли бы это мучительным.

– Большинство людей не были пропитаны ядом нагов три дня подряд, – парирую я, впервые с момента поимки обретая свой нормальный голос. Он звучит иначе – более хрипло, чем обычно, сорванный от дней чередования криков удовольствия и тщетных протестов.

Что-то похожее на веселье мелькает на его нечеловеческих чертах.

– Действительно. Яд создает неврологические адаптации, уникальные для каждой омеги. Твои кажутся исключительно выраженными.

Он движется ко мне сквозь воду, и я инстинктивно напрягаюсь, ожидая, что присвоение продолжится, несмотря на спад моей течки. Вместо этого он берет с ближайшего уступа то, что кажется специализированной натуральной губкой. Не спрашивая разрешения – с какой стати? Теперь я по закону его собственность, – он начинает очищать мое тело с методичной тщательностью.

Ученый во мне с клинической отстраненностью наблюдает за тем, как его прикосновения остаются безличными, несмотря на нашу недавнюю близость. Чешуя его рук иногда задевает мою чувствительную кожу, более прохладная, чем человеческая плоть, несмотря на горячую воду. Губка содержит какое-то ботаническое очищающее средство, которое создает легкую пену, удаляя следы моей течки, не раздражая нежную кожу.

Что беспокоит меня больше всего, так это не вторжение в мои личные границы – они были стерты несколько дней назад, – а неожиданная нежность, которую он проявляет. Было бы проще ненавидеть жестокого тюремщика, поддерживать четкое ментальное дистанцирование от моих обстоятельств. Это осторожное внимание создает сложность там, где для выживания мне нужна простота.

На протяжении всего этого процесса мои обостренные чувства продолжают каталогизировать окружение. Вода содержит по меньшей мере семь минеральных соединений, которые я узнаю из своих исследований, плюс что-то незнакомое, что успокаивает воспаленные ткани при контакте. Растения, окружающие купальню, излучают тонкие химические сигналы, которые взаимодействуют с паром воды, создавая атмосферу, удивительно похожую на специализированные лечебные камеры в медицинском крыле.

– Твой разум никогда не перестает анализировать, не так ли? – замечает Неззар; его золотые глаза изучают меня с тем хищным фокусом, который я уже научилась распознавать. – Даже сейчас ты классифицируешь, оцениваешь, взвешиваешь. Истинный ученый.

Я отворачиваюсь, отказываясь признавать точность его наблюдения.

– Профессиональная привычка.

– Ценная привычка, – возражает он, возобновляя свое методичное очищение. – И именно по этой причине ты находишься здесь, а не в общем центре разведения.

Когда его чешуя задевает внутреннюю поверхность моего бедра, мое тело отвечает немедленной выработкой влаги, несмотря на отвращение моего разума. Реакция автоматическая, неконтролируемая – условный рефлекс на то самое существо, которое переписало мою нейрохимию. Зависимость от яда создала биологические цепи, более эффективные, чем любые физические путы когда-либо могли бы быть.

– Твое тело помнит то, чему сопротивляется твой разум, – отмечает Неззар; его язык пробует в воздухе доказательства моего невольного возбуждения.

Я отворачиваюсь; унижение жжет меня изнутри.

– Химическая реакция. Ничего более.

– И тем не менее, куда более эффективная, чем решетки или цепи, – отвечает он; в его голосе звучит та ужасная терпеливость, свойственная хищникам, которые знают, что их добыча не может сбежать. – Яд привязывает тебя ко мне полнее, чем любое физическое ограничение.

Правдивость его слов ранит сильнее любого оскорбления. Мое тело стало моей тюрьмой, моя биология омеги перепрошита так, чтобы жаждать того самого, что олицетворяет мой плен. Я потратила годы на разработку подавителей специально для того, чтобы избежать этой участи, только для того, чтобы испытать ее в самой экстремальной форме.

Закончив очищение, Неззар выводит меня из бассейна на приподнятую платформу, покрытую специальным мхом, который мгновенно начинает впитывать влагу с моей кожи. Текстура кажется невероятно мягкой для моего всё еще чувствительного тела, обеспечивая комфорт, который я отказываюсь признавать вслух.

– Теперь, когда твой разум прояснился, – говорит он; его кольца располагаются вокруг платформы, почти не касаясь меня, – нам нужно обсудить некоторые вопросы.

– Какие вопросы могут существовать между похитителем и пленницей? – спрашиваю я, находя крупицу смелости, чтобы нарушить молчание, которое я хранила, когда не была потеряна в вызванной течкой мольбе.

– Твои ботанические исследования, – просто отвечает он. – И твой успешно подавляемый статус омеги. И то, и другое представляет собой ценные знания.

Ну конечно. Мне следовало бы догадаться раньше. Он оградил меня от центров разведения не из извращенной доброты. Мои научные знания делают меня активом, который стоит эксплуатировать во многих направлениях.

– Мне нечего вам сказать, – лгу я, мысленно каталогизируя контакты сопротивления, которые я должна защитить, формулы подавителей, которые я разработала, сеть омег, которых я помогала скрывать от обнаружения.

Неззар изучает меня; золотые глаза пугающе неподвижны – манера, присущая видам рептилий.

– Твое сопротивление тщетно, – констатирует он тоном скорее констатации факта, чем угрозы. – Но также и интригующе. Большинство омег полностью подчиняются после того, как испытают яд нагов.

Вместо того чтобы наказать мою строптивость, как я ожидала, он кажется почти довольным брошенным мной вызовом. Его кольца смещаются, свободно обвивая меня в позе, которая, видимо, стала нашей типичной позой для расслабления – сдерживающей, но не причиняющей боли. Я могла бы двигаться внутри круга его массивной фигуры, но не сбежать из него. Как и всё в моей новой реальности, он предлагает иллюзию выбора, сохраняя при этом абсолютный контроль.

– В конце концов ты расскажешь всё, – продолжает он с той ужасающей терпеливостью, свойственной его виду. – Яд гарантирует это. Но мне любопытно, как долго ты будешь поддерживать эту бессмысленную борьбу.

По мере того как день переходит в вечер, я открываю для себя новые детали моей роскошной тюрьмы. Специализированное освещение меняется, имитируя естественные циклы. Спальное гнездо на приподнятой платформе кажется спроектированным специально для комфорта человека, несмотря на то, что находится в комнате, явно построенной для физиологии нагов. Еда появляется через систему доставки, которую я еще не понимаю; она включает свежие продукты и варианты с высокой плотностью питательных веществ, что говорит о тщательном учете диетических потребностей человека.

Каждый продуманный элемент делает мой плен более запутанным, его всё труднее категоризировать простой ненавистью. Ученый во мне ценит экологическую инженерию, в то время как женщина во мне остается в ужасе от психологического воздействия такого специализированного внимания. Стокгольмский синдром начинается с небольших удобств, с похитителей, которые кажутся разумными, с моментов доброты, которые создают когнитивный диссонанс.

Когда наступает ночь и мое истощение становится очевидным, Неззар ведет меня к спальному гнезду.

– Отдыхай, – инструктирует он, хотя в его тоне нет той резкости, которую подразумевает это слово. – Твоему телу требуется восстановление после продолжительной течки.

Я ложусь, потому что у меня нет альтернативы, потому что усталость подрывает сопротивление, потому что измененная биохимия моего пост-течного состояния требует сна для обработки гормональных изменений. Кольца Неззара располагаются вокруг гнезда, не касаясь меня напрямую, но находясь в позиции, позволяющей засечь любое движение. Послание недвусмысленно: я остаюсь под стражей, даже во сне.

Когда сознание угасает, одна ужасная правда следует за мной в сны: яд изменил меня так, как я еще не до конца понимаю. Моя обостренная чувствительность к присутствию Неззара, продолжающаяся реакция моего тела на его близость, то, как мои чувства кажутся острее, чем до течки – всё это указывает на нейронные пути, перепрошитые биохимией, с которой я никогда не сталкивалась в своих исследованиях.

Я – ученый, ставшая собственным экспериментом. Исследователь, которого теперь исследуют. Наблюдатель, превратившийся в наблюдаемого.

И где-то под страхом и обидой кроется самый ужасающий вопрос из всех: сколько от меня самой останется, когда трансформация завершится?

Глава 7

ПРИВИЛЕГИИ ЛАБОРАТОРИИ

Неделя плена проходит с пугающей легкостью. Мое тело принимает присвоение Неззара – теперь это ежедневное явление после спада моей течки – с готовностью, от которой я сгораю со стыда. Зависимость от яда не просто психологическая; она выжжена в моей нервной системе, биохимическая аддикция более мощная, чем любое вещество, которое я когда-либо изучала. Каждый вечер, когда его мускулистая длина окутывает меня, моя плоть откликается раньше, чем разум успевает хотя бы сформулировать протест.

Семь дней в этом новом существовании, а моя прежняя жизнь уже кажется скорее сном, чем реальностью.

Свои часы бодрствования я посвятила изучению моей тюрьмы, заучиванию её паттернов, прощупыванию границ. Покои представляют собой шедевр экологической инженерии – самоподдерживающиеся экосистемы, вложенные в более крупные; точные градиенты температуры и влажности, которые учитывают и физиологию нагов, и человеческую выносливость. В других обстоятельствах я была бы очарована. В этих – я отчаянно ищу уязвимости, которыми можно воспользоваться.

Их нет. По крайней мере, в пределах моих возможностей обнаружения.

Это утро начинается, как и остальные – я просыпаюсь в свободных кольцах Неззара, его чешуя прохладна для моей кожи, несмотря на тропическую жару наших покоев. Мне предоставили простую одежду, подходящую для высоких температур, хотя во время наших ночных встреч он по-прежнему предпочитает видеть меня без неё. Еще одна маленькая «уступка», которая ощущается скорее как психологическая манипуляция, чем милосердие.

– Тебе не сидится на месте, – замечает Неззар, когда я выпутываюсь из его колец. Его язык пробует воздух между нами, ощущая мое эмоциональное состояние. – Твоему разуму требуется стимуляция за пределами этих покоев.

Я молчу. Что я могу ответить? Что скучаю по своим исследованиям? Что жажду цели за пределами роли его личного сосуда для размножения? Что лежу без сна, просчитывая всё более невероятные сценарии побега?

Он поднимается во весь свой рост – все семь внушительных футов его гуманоидного торса, не считая массивного змеиного тела внизу – и изучает меня этими тревожными янтарными глазами.

– Идем. Я хочу тебе кое-что показать.

Мои обостренные ядом чувства немедленно улавливают изменение в его феромонах – не желание или доминирование, а нечто, что я начинаю распознавать как предвкушение. Заинтригованная вопреки самой себе, я следую за ним, пока он ведет меня к части покоев, которую мы еще не исследовали. Живая стена здесь отличается от остальных – она густо усажена образцами, которые, кажется, расположены по научной методологии, а не из эстетических соображений.

– Ботанические классификационные паттерны, – бормочу я, против воли узнавая систему организации. – Медицинские свойства отсортированы по силе соединений.

– Ты видишь это, – говорит он; в его голосе звучит почти удовольствие. – Мало кто распознал бы закономерность.

– Я ботаник, – напоминаю я ему, ненавидя то, как легко втягиваюсь в разговор, несмотря на свой плен. – Или была им до того, как…

– До того, как я присвоил тебя? – заканчивает он; его мелодичный голос не выражает ни жестокости, ни извинений. – Ты остаешься ботаником, Лайра. Твой разум принадлежит тебе, даже если твое тело принадлежит мне по закону Завоевания.

Мое имя в его устах всё еще пугает меня. Он редко использует его, предпочитая собственнические термины: «моя омега», «маленький ученый», «моя». Слышать свое настоящее имя кажется странно интимным, почему-то более вторгающимся, чем само присвоение.

Он прижимает свою чешуйчатую ладонь к участку стены, который кажется идентичным окружающей поверхности. Растения сдвигаются и втягиваются, открывая скрытый вход, который я никогда бы не обнаружила, не увидев его активации. За ним лежит то, чего я никак не ожидала найти в личных владениях нага.

Лаборатория. Не просто лаборатория, а оборудованная передовыми технологиями ботанических исследований, которые я встречала только в закрытых файлах. Специализированное аналитическое оборудование. Камеры для выращивания нестабильных образцов. Системы молекулярной визуализации, стоящие больше, чем большинство людей зарабатывает за десятилетия.

– Что это? – шепчу я, не в силах скрыть изумления.

– Твое новое рабочее место, – просто отвечает Неззар, отслеживая мою реакцию своими хищными глазами. – Твой интеллект сохраняет ценность и вне циклов течки. Продолжай свои исследования под моим надзором.

Я делаю шаг внутрь; профессиональный инстинкт пересиливает осторожность, пока я осматриваю оборудование. Мои пальцы касаются поверхностей, которые были бы под запретом на моей предыдущей должности. Молекулярный спектрометр, откалиброванный специально для ботанических соединений. Камера для выращивания, предназначенная для образцов, слишком токсичных для прямого контакта с человеком. Аналитические системы, способные обрабатывать химические структуры за часы вместо недель.

– Это… масштабно, – выдавливаю я; научный восторг борется с подозрением. – Зачем предоставлять это?

– Считай это взаимной выгодой, – говорит он; его длина плавно скользит по специально спроектированному полу. – Твои исследовательские способности тратятся впустую, если применять их только для создания подавителей. Здесь ты сможешь исследовать подлинный ботанический прогресс, оставаясь при этом там, где тебе место.

Ограничение становится очевидным сразу же, как только я осматриваю пространство. Лаборатория соединена только с его покоями, самостоятельного выхода нет. Любая моя работа будет контролироваться, и я остаюсь его собственностью во всех смыслах, имеющих значение по закону Завоевания. Поводок стал длиннее, но это всё еще поводок.

– Что бы я вообще изучала? – спрашиваю я; вопреки здравому смыслу пальцы чешутся прикоснуться к оборудованию, погрузиться в работу, которая определяла мою личность до плена.

– Что бы ни привлекло твой интерес, – отвечает он небрежным жестом, – в разумных пределах. Твой прежний фокус на медицинских соединениях кажется естественным продолжением.

Я сужаю глаза; подозрение вытесняет восторг.

– А мои исследования подавителей? Полагаю, они запрещены.

Его чешуя слегка идет рябью – выражение нага, которое я начинаю распознавать как веселье.

– Тебе больше не нужны подавители, маленький ученый. Но если ты обратишься к своей предыдущей работе, мне было бы… любопытно изучить твою методологию. Немногие люди достигли столь эффективных формул.

Ну конечно. Ему нужны мои контакты в сопротивлении, мои формулы подавителей, всё то, на разработку чего я потратила годы, чтобы помочь омегам избежать той самой участи, которую теперь терплю я. Я отворачиваюсь; отвращение сменяет мимолетное научное возбуждение.

– Вы хотите, чтобы я предала всё, ради чего работала.

– Я хочу, чтобы ты продолжала работать, – поправляет он, подходя к специализированному блоку изоляции в дальнем конце лаборатории. – Просто твой фокус требует корректировки.

Он активирует блок, открывая то, что немедленно вновь захватывает мое внимание, несмотря на всё сопротивление. Внутри покоится вид, который я видела лишь мельком в засекреченных исследовательских файлах – цветущая в ночи Ophidia luminara, ранее слишком токсичная для детального изучения людьми. Её фосфоресцирующие лепестки излучают мягкое сияние, пульсирующее в такт её дыхательному циклу, в то время как химические сигнатуры, которые я теперь могу воспринимать благодаря усилению ядом, предстают в виде сложных аур, окружающих каждый цветок.

– Этот образец не поддается традиционному анализу, – объясняет Неззар, наблюдая за моим нескрываемым восхищением своими хищными глазами. – Его медицинские свойства остаются скорее теоретическими, чем подтвержденными. Возможно, твоя… уникальная перспектива может принести результаты там, где другие потерпели неудачу.

Мой пульс учащается от научного возбуждения, которое я не могу подавить. Ходят слухи, что Ophidia luminara содержит соединения, способные произвести революцию в неврологическом лечении, если их удастся успешно выделить. Ограничения на исследования не позволяли человеческим ученым провести тщательное изучение, а её крайняя токсичность означает, что только наги могут работать с ней напрямую.

Но с моим обостренным ядом восприятием…

Я одергиваю себя, приходя в ужас от того, как легко мной манипулируют.

– Вы пытаетесь отвлечь меня интересными образцами, пока я остаюсь вашей пленницей.

– Я пытаюсь использовать твои способности, одновременно предоставляя тебе цель помимо размножения, – плавно парирует он. – Если только ты не предпочитаешь безделье между циклами течки? Это можно устроить.

Угроза не высказана прямо, но в этом и нет нужды. Без работы, без цели у меня не останется ничего, кроме бесконечных дней ожидания следующей течки, когда лишь присвоение будет нарушать монотонность. Мой разум сломался бы в таких условиях, и мы оба понимаем эту реальность.

– Можно? – спрашиваю я, ненавидя себя за эту просьбу, но не в силах устоять перед открывающейся научной возможностью.

Он жестом дает разрешение, и я подхожу к блоку изоляции. С тщательной осторожностью я активирую аналитический зонд, позволяющий проводить исследование без прямого контакта. Показания подтверждают то, что уже уловили мои обостренные чувства – сложные химические структуры, не похожие ни на что в стандартных ботанических базах данных.

– Адаптация к яду навсегда изменила твое восприятие, – замечает Неззар, пока я изучаю образец. – Ты можешь визуализировать химические сигнатуры, невидимые для немодифицированных людей, не так ли?

Я медлю, не желая делиться ничем, что могло бы раскрыть полный масштаб моих физиологических изменений.

– Вещи выглядят… иначе.

– Опиши это, – настаивает он, придвигаясь ближе, пока его чешуя не задевает мою руку, посылая нежеланное осознание по моей нервной системе.

– Ауры, – наконец признаюсь я, не видя смысла скрывать то, что он, очевидно, уже подозревает. – Химические сигнатуры проявляются как цветные ореолы вокруг активных соединений. Интенсивность соответствует силе действия.

Вместо немедленного ответа Неззар извлекает второй образец из другого блока изоляции – на этот раз обычную лекарственную траву, используемую в базовых средствах.

– А это? – спрашивает он, помещая её рядом с экзотическим цветком.

– Ничего примечательного, – автоматически отвечаю я. – Базовые противовоспалительные соединения, легкие обезболивающие свойства. Аура выглядит бледно-зеленой, едва различимой.

Выражение его лица меняется на то, что я не могу до конца интерпретировать – удовлетворение, смешанное с научным интересом.

– Поразительно. Твоя адаптация превосходит ожидания. Большинство присвоенных омег развивают обостренное восприятие запахов, но визуальное обнаружение химических структур исключительно редко.

Неохотно я задаю вопрос, который тревожит меня с момента завершения течки.

– Это… навсегда?

– Яд создает необратимые нейронные изменения у совместимых омег, – объясняет он, изучая меня с этим тревожным сочетанием научного любопытства и собственнического удовлетворения. – Твоя необычайно сильная реакция указывает на генетическую предрасположенность к адаптации. Изменения не только сохранятся, но, скорее всего, усилятся при продолжительном воздействии.

Вместо того чтобы прийти в ужас от этой информации, как следовало бы, ученый во мне находит её захватывающей, несмотря на продолжающуюся обиду на свой плен. Последствия для исследований колоссальны: прямое визуальное восприятие химических структур могло бы перевернуть ботаническую медицину.

– Ты не в ужасе, – замечает Неззар; язык пробует мой эмоциональный отклик в воздухе. – Ты находишь это интригующим.

– Ученый во мне – да, – неохотно признаю я. – Женщина во мне боится стать чем-то иным, нежели человек.

– Не иным, нежели человек, – поправляет он; одна чешуйчатая рука слегка касается моего плеча в собственническом жесте, который посылает нежеланное тепло по моему телу. – Улучшенным человеком. Эволюция, ускоренная биохимическим вмешательством.

Остаток дня я погружаюсь в предварительный анализ образцов. Несмотря ни на что, работа служит желанным отвлечением от моих обстоятельств. Мои обостренные чувства выявляют закономерности в структуре Ophidia luminara, которые были бы невидимы для стандартного человеческого восприятия – химические пути, предполагающие применение за рамками всего, что было задокументировано ранее.

Неззар с неподдельным интересом наблюдает за моей работой, иногда предлагая знания из ботаники нагов, к которым люди никогда не имели доступа. Его понимание химических взаимодействий превосходит всё, что я встречала в человеческой исследовательской литературе, указывая на глубины научных знаний, противоречащие примитивному имиджу, который наги культивируют среди людей.

– Паттерн последовательного связывания указывает на взаимодействие с нейротрансмиттерами, – отмечаю я, на мгновение забывая о своих обстоятельствах, поскольку научное открытие берет верх над личной травмой.

– Действительно, но обрати внимание на вторичный путь, – отвечает Неззар; его кольца смещаются ближе, когда он указывает на едва заметную закономерность, которую я не сразу заметила. – Соединение раздваивается при определенных условиях pH.

Он прав, понимаю я с неохотным восхищением. Наблюдение раскрывает сложность, которую я могла бы упустить, несмотря на свое обостренное восприятие.

К приближению вечера я собрала предварительные данные, на получение которых с использованием стандартных исследовательских протоколов ушли бы недели. Эффективность опьяняет, она почти так же вызывает привыкание, как и сам яд. Когда Неззар наконец предлагает нам вернуться в главный зал для вечерней трапезы, я с удивлением чувствую искреннее нежелание оставлять работу.

– Ты сможешь продолжить завтра, – говорит он, явно читая мое разочарование. – Лаборатория остается доступной в светлое время суток, при условии соблюдения тобой протоколов безопасности.

– Спасибо, – машинально отвечаю я, а затем замираю, в ужасе от того, что выражаю благодарность своему тюремщику за то, что он «позволяет» мне работать.

Его чешуя идет рябью с тем теперь уже знакомым выражением веселья. – Твоему разуму нужна стимуляция, маленький ученый. Я не вижу причин отказывать в том, что выгодно нам обоим.

Когда мы выходим из лаборатории, и потайная дверь бесшовно закрывается за нами, я осознаю, на какой опасный путь ступила. Работа обеспечивает значимое отвлечение – возможно, слишком значимое. Как легко я могла бы потеряться в исследованиях, сосредотачиваясь на научных открытиях и игнорируя реальность своего плена. Находя цель в рамках ограничений, а не борясь с ними.