Текст книги "Пара Нага (ЛП)"

Автор книги: Аллегра Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

НАУЧНОЕ ВОССОЕДИНЕНИЕ

Спустя месяц после моего возвращения в плен – или «повторного захвата», если использовать официальную терминологию – мне удалось не сойти с ума окончательно. Физическое восстановление после урона от эвакуации практически завершено: регенерация поверхностных тканей скрывает более глубокие раны, которые не способны по-настоящему исцелить никакие медицинские технологии нагов. По словам специалистов, которые изучали меня как увлекательный образец, я официально «выздоровела».

Если бы только эмоциональное исцеление можно было измерить столь же удобными метриками.

Неззар снова предоставил мне доступ в лабораторию, прилегающую к нашим покоям – уступка, которая почти кажется свободой, пока я не вспоминаю о протоколах безопасности, системах наблюдения и дверях, требующих его биометрической авторизации. Клетка покрасивее, но все же клетка.

И все же исследования служат желанным спасением от эмоциональной пустоши, которую я старательно игнорирую. Ботаника не осуждает. Химические соединения не задают неудобных вопросов о выборе и последствиях. Растениям плевать, что я пожертвовала ребенком ради свободы, которую в итоге так и не обрела.

Я настраиваю чувствительность молекулярного сканера, сосредотачиваясь на образце, который мы собрали до… до того, как все изменилось. Частицы запаха едва улавливаются по сравнению с тем, что когда-то распознавали мои усиленные ядом чувства. Эта потеря ранит глубже, чем ожидалось – это не просто утрата физических возможностей, но и того невероятного восприятия, которое давал яд. Цвета теперь кажутся плоскими, запахи несут лишь поверхностные ноты, а моим рукам не хватает той твердой точности, к которой я привыкла.

– Твои методологические корректировки эффективно компенсировали стандартные сенсорные ограничения человека.

Я вздрагиваю от голоса Неззара, не услышав, как он вошел. Это еще одна вещь, которую я потеряла – постоянное осознание его местонахождения, которое обеспечивала наша ядовитая связь. Он перемещается по нашему общему пространству с пугающей грацией хищника; его змеиная нижняя часть тела скользит по специализированному покрытию, разработанному так, чтобы соответствовать его уникальной физиологии и одновременно подходить для двуногого человека.

– Я разработала новые базовые калибровки, – отвечаю я, пристально изучая данные, чтобы избежать зрительного контакта. – Программное обеспечение для распознавания молекул нуждалось в полной реконфигурации.

Он приближается, его мощная фигура отражается в отполированном лабораторном оборудовании. Его близость вызывает во мне автоматическую реакцию – трепет глубоко внутри, слегка учащенное сердцебиение, призрак зависимости, которую мое тело помнит, даже когда химические связи продолжают ослабевать.

Самой обескураживающей остается продолжающаяся физическая сдержанность Неззара. Предоставляя медицинский яд, предотвращающий симптомы ломки, он не пытался присвоить меня с момента моего возвращения. Никаких собственнических прикосновений, никаких доминирующих колец, никаких альфа-заявлений о своих правах. Только тщательно выверенные медицинские дозы, поддерживающие стабильность моей системы, не вызывая при этом реакции удовольствия, которую я привыкла ожидать.

Это отсутствие порождает ноющую боль, которую я пытаюсь объективно проанализировать. Словно зуд под кожей, до которого не добраться. Словно не хватает чего-то жизненно важного, о потребности в чем я и не подозревала, пока оно не исчезло.

– Твоя адаптивная методология впечатляет, – замечает он; его язык на мгновение пробует воздух вокруг образца. – Молекулярные сигнатуры, обычно недоступные человеческому восприятию, четко идентифицированы в твоем анализе.

Его небрежное замечание направляет меня по другому экспериментальному пути – тому, где мы функционируем как взаимодополняющие исследовательские компоненты, а не как похититель и пленница. Несколько часов мы работаем в синхронности, одновременно знакомой и удивительной. Его хемосенсорные способности обнаруживают молекулярные паттерны, невидимые для моего ограниченного человеческого восприятия; мой аналитический подход выявляет связи, которые его инстинктивная оценка могла бы упустить.

Без явных договоренностей мы установили исследовательское партнерство, объединяющее наши различные биологические возможности. Оно не должно работать так хорошо. Хищник и добыча не предназначены для сотрудничества. И все же мы здесь, создаем то, чего ни один из нас не смог бы достичь в одиночку.

Когда я наконец выделяю соединение, подающее надежды на стабилизацию развития гибридных клеток – проект, который мы начали до моей эвакуации, – это достижение рождает момент, выходящий за рамки нашей сложной истории.

– Фактор клеточной когезии, – отмечает Неззар, его переливающаяся чешуя ловит лабораторный свет, когда он наклоняется ближе, чтобы изучить мои результаты. – Ты определила недостающий компонент.

– Гибридные клетки сохраняют структурную целостность благодаря ускоренному митозу, – подтверждаю я, и волнение на мгновение разрушает выстроенные мной эмоциональные барьеры. – Точкой сбоя никогда не была генетическая несовместимость, проблема крылась в нарушении путей клеточной коммуникации.

Его глаза встречаются с моими, и между нами проскакивает искра электричества, не имеющая ничего общего с доминированием альфы, а всецело связанная с общим открытием. В это короткое мгновение мы не наг и человек, не альфа и омега, не похититель и пленница – просто два разума на пороге открытия.

Момент рушится, когда реальность вновь заявляет о себе. Это исследование потенциально может привести к созданию более жизнеспособного потомства человека и нага. Таких же детей, как тот, которым я решила пожертвовать. Осознание последствий бьет с физической силой, и я отступаю от оборудования, внезапно задыхаясь.

Язык Неззара мелькает в воздухе, пробуя на вкус мое внезапное отчаяние.

– На сегодня хватит, – тихо говорит он. – Тебе нужен отдых.

Я должна бы согласиться. Должна отступить на ту осторожную дистанцию, которую мы поддерживали с момента моего возвращения. Но вместо этого во мне поднимается импульсивное желание – потребность задать вопрос, который преследует меня уже несколько недель.

– Почему ты больше не присвоил меня?

Слова повисают между нами, разрушая всякое притворство. Неззар замирает; лишь едва уловимые движения чешуи выдают его удивление моей прямотой.

– Это наказание? – настаиваю я, не в силах остановиться теперь, когда начала. – За то, что выбрала эвакуацию? За то, что прервала… – Слово застревает в горле.

– Нет. – Его ответ звучит с неожиданной мягкостью. – Наказание здесь не имеет смысла.

– Тогда почему? Медицинский яд предотвращает ломку, но мы оба знаем, что это не одно и то же. – Я в раздражении взмахиваю руками. – Мое тело приучено ожидать того, что ты намеренно утаиваешь.

Неззар перемещает свое массивное тело, укладывая кольца в позу, которую я распознаю как его задумчивое состояние. Золотистые глаза с вертикальными зрачками изучают меня с оценкой, одновременно клинической и какой-то глубоко личной.

– Ты не выбирала уходить, – говорит он наконец, тщательно взвешивая каждое слово. – Тобой манипулировали, пока ты была биохимически уязвима. Рид воспользовался твоим состоянием.

– Мы оба знаем, что за этим кроется нечто большее. – Честность обжигает, но я иду до конца. – Я знала, что сделает капсула. Я сделала этот выбор.

– Под давлением и во время синдрома отмены. – Его чешуя смещается в узорах, указывающих на сложные эмоции. – Обстоятельства не позволили сделать истинный выбор.

– Это забавно слышать от того, кто изначально присвоил меня без малейшей видимости согласия, – говорю я, и из моего горла вырывается горький смешок.

– Да. – Его простое признание заставляет меня оцепенеть. – Наше начало не основывалось на выборе. Вот почему это должно быть так.

– Это? – повторяю я, не понимая.

– На этот раз выбор должен быть за тобой. – В его голосе нет приказа, нет самоутверждения альфы – просто констатация факта, которая каким-то образом меняет всё между нами. – Присвоение без согласия создало нашу первоначальную динамику. То, что будет дальше, нуждается в ином фундаменте.

Его слова бьют как физическая сила, перекраивая все, что я думала, будто понимаю о наших отношениях. Это признание моей свободы воли – нечто, предположительно невозможное согласно Закону Завоевания – создает сдвиг, который мне трудно осмыслить.

– Закон Завоевания дает тебе абсолютные права на присвоение, – говорю я, озвучивая свое замешательство. – Омеги не могут отказаться по закону.

– Юридические рамки не охватывают всего, что может существовать между нами, – отвечает он; его голос звучит мягче, чем я когда-либо слышала. – То, что возникло между нами, вышло за рамки стандартных параметров.

Я прислоняюсь к столу, внезапно нуждаясь в опоре.

– Ты хочешь сказать, что не присвоишь меня снова, если только я сама этого не выберу?

– Да.

Одно-единственное слово, которое противоречит всему, во что я верила относительно него, нагских альф и всей этой ситуации в целом.

– Почему? – спрашиваю я, нуждаясь в понимании этого невозможного сдвига.

Его мощное тело беспокойно шевелится, чешуя ловит свет в завораживающих узорах.

– Потому что присвоение создает связь. Связь без выбора становится простым обладанием. То, что существовало между нами, переросло во что-то большее, чем просто обладание.

Нерешительность в его обычно уверенном голосе выдает уязвимость, которой я никогда от него не ожидала. Как будто он пробирается наощупь по незнакомой территории, так же как и я.

– А если я никогда этого не выберу? – тихо спрашиваю я.

– Тогда медицинский яд продолжит предотвращать симптомы ломки, пока твоя система не завершит адаптацию. В конце концов зависимость сойдет на нет.

– А потом?

Его глаза встречаются с моими с неожиданной теплотой. – А потом ты останешься здесь как мой партнер по исследованиям, а не как присвоенная омега.

Это не может быть правдой. Должен быть какой-то подвох, который я упускаю.

– Закон Завоевания не позволил бы неприсвоенной омеге оставаться независимой.

– Административные детали решаемы, – говорит он с пренебрежительным взмахом хвоста. – Твоя ценность как исследователя дает достаточно оснований для особого статуса.

Я отворачиваюсь; мне нужно пространство, чтобы осмыслить, что все это значит. Свобода в определенных рамках. Выбор внутри параметров, которые остаются фундаментально ограниченными.

– Мне нужно время, – шепчу я.

– Да. – Простое согласие там, где я ожидала уговоров. – Время, чтобы сделать истинный выбор.

В ту ночь, в одиночестве в своей спальне, я смотрю в потолок и смотрю в лицо правде, которую так долго избегала: я скучаю по нему. Не только по удовольствию от яда, но и по той связи, что была между нами. По тому пониманию, что текло между нами без слов. По чувству, что меня видят по-настоящему так, как не удавалось никому другому.

Я скучаю по тяжести его колец вокруг меня по ночам, по той безопасности, которую они давали, даже когда я была в плену. Я скучаю по связи, которая позволяла нам понимать друг друга без слов. Я скучаю даже по тем моментам, когда он присваивал меня полностью, что каким-то образом переросло во что-то более сложное, чем простое доминирование.

И кто я после этого? Жертва стокгольмского синдрома? Наркоманка, скучающая по дозе? Или что-то другое – что-то, для чего в психологии еще нет названия?

На следующее утро я обнаруживаю, что Неззар уже работает в лаборатории. Он подготовил новые образцы – редкие цветущие растения из самых отдаленных секций оранжереи; виды, к которым я раньше никогда не имела доступа.

– Они могут дать дополнительные стабилизирующие соединения для исследования гибридных клеток, – объясняет он, не упоминая о нашем вчерашнем разговоре. Предлагая нейтральную научную территорию, где мы можем работать вместе, не затрагивая эмоциональных сложностей между нами.

Мы работаем бок о бок весь день, сохраняя физическую дистанцию, в то время как наши исследования наводят мосты между различными мирами восприятия. Его хемосенсорные способности дополняют мой аналитический подход. Мое распознавание паттернов уравновешивает его инстинктивную оценку. Вместе мы разрабатываем методологию, которую ни один из видов не смог бы создать в одиночку.

Когда я случайно задеваю его чешую, потянувшись за оборудованием, меня пронзает ток – напоминание о том, что наша связь не исчезла полностью, несмотря на все попытки Сопротивления разорвать ее.

Неззар на мгновение замирает, и его реакция говорит о том, что он тоже это почувствовал. Затем он продолжает работу, как ни в чем не бывало, сохраняя между нами осторожную дистанцию.

К вечеру меня настигает усталость. Эмоциональный груз, скрытый под научной сосредоточенностью, истощил мои энергетические резервы. Я слегка покачиваюсь, хватаясь за лабораторный стол в поисках опоры.

Неззар двигается с невозможной скоростью, каким-то образом поддерживая меня, не касаясь напрямую.

– Сегодня ты превысила свои лимиты, – говорит он с явным беспокойством в голосе.

– Я в порядке, – упрямо настаиваю я.

– Твои показатели говорят об обратном. – Он указывает на браслет мониторинга, который я все еще ношу. – Твоей системе нужен отдых.

У меня нет сил спорить. Вместо этого я позволяю ему проводить меня до спальни; его мощная фигура находится достаточно близко, чтобы подхватить меня в случае необходимости, но так и не вступает в контакт.

В дверях между лабораторией и спальней я останавливаюсь. Вопрос формируется прежде, чем я успеваю его остановить.

– Ты останешься? – мягко спрашиваю я. – Не для присвоения, просто… побудешь рядом.

Это честнее, чем сказать, что медицинский яд работает лучше при близости, хотя это тоже правда. На самом деле я прошу о чем-то, чего сама до конца не понимаю – об утешении, в потребности которого я никогда не признавалась, пока оно не исчезло.

Неззар изучает меня, его зрачки слегка расширяются.

– Если ты этого хочешь, – говорит он, и его осторожный тон опровергается едва уловимой рябью чешуи, выдающей эмоции.

В ту ночь, хотя физическая преграда и сохраняется, между нами происходит некий сдвиг. Его кольца располагаются на полу рядом с моей кроватью, достаточно близко, чтобы я чувствовала исходящее от него тепло, ощущала ритм его дыхания.

По мере того как приближается сон, я понимаю, что «выбор» означает нечто иное в этом странном пространстве, которое мы создали. Мои возможности остаются ограниченными реальностью Завоевания и биологией омеги, и все же каким-то образом сама возможность попросить о его присутствии, вместо того чтобы оно было навязано, создает пространство для роста чего-то нового.

Чего-то, у чего нет правильного названия. Чего-то, что может быть построено на фундаменте, отличном от нашего начала.

Когда сознание угасает, моя рука тянется к его ближайшему кольцу – не касаясь, но достаточно близко, чтобы почувствовать энергию между нами. Моя последняя ясная мысль несет в себе простую истину: то, что существует между Неззаром и мной, никогда не вписывалось в стандартные определения.

Возможно, пора перестать пытаться навешивать на это ярлыки и просто позволить этому стать тем, чем суждено.

Глава 20

ПРОБУЖДЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ

Течка настигает меня, как ночной хищник – бесшумная, жестокая и абсолютно, блядь, неизбежная.

Первый признак почти нежный: покалывание под кожей, словно тысячи крошечных иголок давят изнутри. Затем температура моего тела подпрыгивает так внезапно, что я едва не роняю молекулярный анализатор, с которым проработала последние три часа. Вдоль позвоночника выступает испарина, стекая вниз медленной, сводящей с ума дорожкой.

Спустя шесть недель после моей неудавшейся эвакуации мое тело решает, что сейчас самое идеальное время для полного биологического бунта. Ну разумеется. У Вселенной припасена особая жестокость для ботаников-омег, которые осмеливаются думать, будто вернули себе хоть какое-то подобие контроля над своей жизнью.

– Дерьмо, – шепчу я, прижимаясь лбом к прохладной поверхности лабораторного стола. Металл кажется божественным на моей пылающей коже, словно я прижалась лицом к ледяной скульптуре. Но облегчение длится лишь мгновения, прежде чем даже это ощущение трансформируется во что-то невыносимое – стимуляцию настолько интенсивную, что она граничит с болью.

Без подавителей или недавней беременности, способных ее отсрочить, мое предательское тело с удвоенной силой возвращается к нормальным ритмам омеги. Хуже того, месяцы химического вмешательства – подавители, зависимость от яда, беременность, очистка при эвакуации – создали в моей эндокринной системе идеальный шторм. Словно сжатая до предела пружина, которая теперь высвобождается с катастрофической силой.

Я пытаюсь каталогизировать свои симптомы с научной отстраненностью: повышенная температура (на 1,8 градуса выше базовой), гиперчувствительность (трение ткани о кожу ощущается как наждачка), эмоциональная нестабильность (разочарование грозит вылиться в слезы из-за простой ошибки в молекулярных расчетах). Классические индикаторы приближающейся течки, но усиленные до кошмарных масштабов.

Дверь в лабораторию отъезжает в сторону с тем самым шелестящим шипением, которое стало таким же привычным, как биение моего собственного сердца. Мне не нужно поднимать глаза, чтобы понять, что это Неззар – мое тело распознает его молекулярную сигнатуру еще до того, как сознание фиксирует его присутствие. Мои запаховые железы мгновенно активируются, транслируя феромоны с унизительной готовностью, а между бедер скапливается влага в томительном предвкушении.

– Твой запах изменился, – замечает он; его голос обманчиво мягок для существа, способного раздавить меня без малейших усилий.

Я стою к нему спиной, сгорбившись над своими исследованиями, как будто увлечение молекулярными структурами может каким-то образом подавить биологический ураган, нарастающий внутри меня.

– Я в порядке.

Его смех – низкий, резонирующий – звук, от которого в моем лоне собирается свежая порция влаги.

– Ложь тебе не к лицу, маленькая ученая. Запах твоей течки мог бы мертвого поднять. Я даже отсюда чувствую твою готовность.

Когда я наконец поворачиваюсь к нему, от увиденного у меня едва не подкашиваются ноги. Его зрачки сузились в вертикальные щели, золотистые радужки горят хищной концентрацией. Его язык то и дело мелькает в воздухе, пробуя мои нарастающие феромоны в пространстве между нами. Но красноречивее всего его нижние кольца – то, как они беспокойно скользят по полу, их узоры выдают инстинктивную реакцию альфы, которую он явно изо всех сил пытается контролировать.

И все же он сохраняет ту выдержку, которую демонстрировал с момента моего возвращения. Несмотря на биологический императив, пульсацию которого под его чешуей я могу буквально видеть, он держится на расстоянии. Закон Завоевания позволил бы ему присвоить меня мгновенно – у ведомых течкой омег нет законного права на отказ. Однако он остается неподвижным, наблюдая за мной с интенсивностью, которая обжигает сильнее моего нарастающего жара.

– Доступно медицинское вмешательство, если ты хочешь это подавить, – предлагает он, и слова звучат грубее, чем его обычная безупречная дикция.

Ситуация создает критическую точку принятия решения, которую я больше не могу избегать. Химическое подавление или биологическое подчинение. Выбор, который он мне обещал, становится неизбежным и пугающе немедленным.

– Насколько эффективным будет подавление? – выдавливаю я, цепляясь за научный интерес, как за спасательный круг в бурных водах.

– Учитывая твое текущее состояние? В лучшем случае незначительно. – Его честность ранит сильнее, чем ложные утешения. – Твоя система перенесла значительную химическую травму. Дальнейшее подавление грозит необратимым повреждением эндокринной системы.

Ну разумеется, блядь. Вселенная просто обожает свою маленькую иронию, не так ли?

Три дня я пытаюсь совершить невозможное – работаю превозмогая первые симптомы течки, словно чистое упрямство способно перебороть миллионы лет эволюционной биологии. Неззар предоставляет яд медицинского назначения, чтобы предотвратить ломку, тщательно избегая при этом любого собственнического поведения. Я настраиваю климат-контроль, чтобы бороться с повышающейся температурой тела. Мы сохраняем профессиональную дистанцию, обсуждая параметры исследований, на которых ни один из нас не может полностью сосредоточиться.

Это самый сложный фарс, в котором я когда-либо участвовала, и он обречен на впечатляющий, унизительный провал.

К третьему вечеру моя течка выходит за рамки любой надежды на контроль. Кожа горит так, словно меня окунули в кислоту, каждое нервное окончание кричит об облегчении. Специальная одежда для сна, предоставленная Неззаром, ощущается как зазубренный металл на моей сверхчувствительной плоти. Влага скапливается между бедер в таком изобилии, что я бросила попытки оставаться сухой; простыни подо мной промокли насквозь, хотя я уже дважды их меняла.

Хуже всего пустота. Боль настолько глубокая, что она выходит за рамки физического дискомфорта, превращаясь во что-то близкое к экзистенциальной агонии. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг пустоты, мышцы спазмируют с такой силой, что я сворачиваюсь клубком, скуля от боли.

Через стену я слышу, как Неззар беспокойно движется в своем целебном бассейне. Запахи, которые я источаю, должно быть, пытают его – альфу, которому отказано в его биологическом императиве, вынужденного сопротивляться присвоению омеги в самый разгар течки всего в нескольких метрах от него. Выдержка, которую он проявляет, бросает вызов всему, чему меня учили о нагских альфах и их инстинктах.

И вдруг, с идеальной ясностью, прорезающей гормональный хаос, я понимаю, что мне нужно сделать.

Не только из-за биологии. Не из-за зависимости. И не из-за обстоятельств, неподвластных моему контролю.

А потому, что я сама это выбираю.

Эта разница бьет по мне с сейсмической силой – разница между принудительным подчинением и осознанной капитуляцией. Между принуждением и согласием. Между тем, когда с тобой что-то делают, и активным решением сделать это самой.

Подняться с влажных простыней – все равно что двигаться в густой жидкости, каждое движение требует невероятной концентрации. Тонкий шелковый халат липнет к моей покрытой испариной коже, пока я иду к покоям Неззара. К тому моменту, как я добираюсь до его двери, я едва стою прямо; ноги дрожат от напряжения, пока я борюсь с потребностью тела принять позу подчинения омеги, укоренившуюся в моей ДНК.

Я не стучу. Ведомая течкой потребность сдирает социальные условности, как едкая кислота, растворяющая металл.

В его покоях поддерживается более высокая влажность, чем та, что обычно комфортна для человека; атмосфера тяжела от богатой минералами влаги, поддерживающей физиологию нагов. Специализированное освещение придает всему сине-зеленый оттенок, напоминающий о глубоких океанских водах. Вдоль стен выстроились растения, усиливающие запахи, которые я помогала выращивать – их биохимические выбросы предназначены для усиления феромонов; только сейчас я понимаю, что этот выбор был намеренной подготовкой к этому самому моменту.

В центре комнаты большую часть пола занимает целебный бассейн – не вода в традиционном смысле, а взвесь питательных веществ и минералов, поддерживаемая при точной температуре. Неззар полулежит в его глубинах; его чешуя блестит переливающимися узорами, которые приходят в движение, когда он замечает мое появление.

Верхняя часть его тела поднимается из бассейна с текучей грацией; богатый питательными веществами раствор стекает с его мощной фигуры ручейками, очерчивающими рельефную мускулатуру торса, прежде чем исчезнуть на более змеиной нижней половине. Даже в тусклом свете я вижу тот момент, когда его контроль дает трещину – зрачки сужаются до микроскопических щелей, по чешуе пробегает рябь изумрудных и сапфировых волн, язык высовывается так быстро, что сливается в размытое пятно во влажном воздухе. Безошибочно узнаваемая выпуклость под чешуей выдает его растущее возбуждение; его члены уже шевелятся в своей защитной щели.

– Я выбираю это, – заявляю я, и слова звучат на удивление твердо, несмотря на поглощающее меня изнутри пекло. Мои руки тянутся к поясу халата, я медленно развязываю его, а затем позволяю ткани соскользнуть с плеч и упасть к моим ногам. – Не только из-за биологии, но с полным пониманием того, что это значит.

Обнаженная перед ним, я остро чувствую каждое изменение, которое течка произвела в моем теле: соски твердые и налились темно-розовым, кожа блестит от пота, бедра откровенно влажные от доказательств моей готовности, а на метке присвоения на шее визуально пульсирует вена. Прохладный воздух, овевающий мою разгоряченную плоть, пускает по позвоночнику сильную дрожь.

Он полностью поднимается из целебного бассейна, жидкость каскадом стекает с его массивной фигуры. Его контроль, кажется, держится на тончайшем волоске, пока запах моей течки сгущается во влажном воздухе между нами. Чешуя на его коже идет рябью в узорах, сигнализирующих о крайнем возбуждении – теперь это не просто отдельные участки, а почти полная трансформация.

– Ты уверена? – спрашивает он голосом, который едва можно узнать – он огрубел, став первобытным и голодным. И все же даже сейчас, когда два его органа уже виднеются из скрытой щели, а все его тело дрожит от сдерживаемого напряжения, он дает мне этот последний шанс отступить.

Мой ответ – не слова, а действия. Я шагаю прямо в его личное пространство, достаточно близко, чтобы почувствовать исходящий от его чешуи жар на своей голой коже. Затем, с преднамеренным умыслом, превращающим биологический императив в осознанный выбор, я наклоняю голову, подставляя шею – шрам от метки присвоения выделяется на моей бледной коже.

В биологии омег этот жест несет безошибочный смысл: покорность, принятие, приглашение. Но он означает нечто совершенно иное, когда его предлагают, а не принуждают к нему; когда это выбор, а не подчинение силе.

Его реакция мгновенна и ошеломительна. Сильные руки хватают меня за талию, поднимая так, словно я ничего не вешу. Я внезапно оказываюсь в воздухе, подвешенная в кольцах, которые обвивают мои бедра и талию с хищной точностью. Его язык скользит по моей метке присвоения, пробуя концентрированные феромоны, вырабатываемые запаховой железой.

– Я скучал по этому, – мурлычет он мне в шею, его клыки задевают чувствительную кожу, не прокусывая ее. – Скучал по тому, чтобы быть внутри тебя. Скучал по вкусу твоей капитуляции.

У меня вырывается высокий, отчаянный звук, когда одно толстое кольцо скользит между моих бедер; гладкая чешуя шокирующе контрастирует с моей пылающей плотью. Оно не проникает внутрь, лишь скользит сквозь обильную влагу, собирая мою смазку, пока дразняще проходится по чувствительному пучку нервов.

– Посмотри на себя, – шипит он, его золотистые глаза прожигают мои. – Уже приготовилась для меня. Твое тело помнит своего законного альфу, даже если твой разум пытался забыть.

Эти слова заставляют новую волну жара прокатиться по моему телу; в лоне собирается очередная порция влаги. Мои бедра непроизвольно двигаются в поисках более плотного контакта.

– Пожалуйста, – выдыхаю я, и это лишь первая из множества мольб, которые сорвутся с моих губ этой ночью.

– Пожалуйста – что, маленькая ученая? – Кончик его хвоста кружит у моего входа, не проникая внутрь; этот дразнящий контакт едва ли не хуже, чем полное отсутствие прикосновений. – Используй слова. Скажи мне, что именно тебе нужно.

– Мне нужно… – Мой голос срывается, когда другое кольцо обвивается вокруг моего горла, сдавливая ровно настолько, чтобы сделать каждый вдох осознанным усилием. Привкус опасности лишь усиливает мое возбуждение, инстинкты омеги распознают демонстрацию доминирования на клеточном уровне. – Нужно, чтобы ты был внутри. Нужно быть полностью заполненной.

Ответный звук вибрирует через всю его змеиную сущность и отдается в моей.

– Еще нет. Сначала я хочу насладиться тобой. Заставить тебя как следует умолять о том, в чем ты нуждаешься.

Несколько колец приходят в движение с пугающей координацией, меняя мое положение с жестокой эффективностью. Я оказываюсь подвешенной в воздухе; мои руки надежно зафиксированы над головой одним мощным кольцом, а ноги широко раздвинуты двумя другими. Я абсолютно открыта и уязвима, выставлена напоказ, словно биологический образец для его изучения.

– Прекрасно, – мурлычет он, пока чешуйчатый палец обводит доказательства моего возбуждения. Прикосновение – это одновременно и слишком много, и бесконечно мало. – Такая готовая для меня. Так подготовилась к тому, чтобы тебя присвоили и наполнили.

Еще одно кольцо скользит вверх по моему телу, его кончик кружит вокруг чувствительной вершины, а затем с выверенной точностью проходится по ней. Двойственные ощущения – кольцо между ног, дразнящее мой вход, пока другое мучает мою грудь – вырывают из моего горла надломленный стон.

– Вот так, – поощряет Неззар, его контроль уступает место голоду гона. – Дай мне услышать, в каком отчаянии моя маленькая омега.

Теперь уже два кольца сосредотачиваются на моей груди, обвивая, сжимая и приподнимая, пока их кончики безжалостно дразнят соски. Еще одно исследует мой рот, проскальзывая между губ в явной симуляции того, что его органы вскоре сделают в другом месте. При иных обстоятельствах такое вторжение привело бы меня в ужас, но вызванная течкой потребность превращает это в еще одну эротическую пытку.

– Посмотри, как прекрасно ты подчиняешься, – рычит он, с явным удовлетворением наблюдая, как я принимаю его кольцо. – Твое тело точно знает, для чего оно было создано, не так ли?

Я пытаюсь ответить, но кольцо во рту делает речь невозможной. Все, на что я способна – это приглушенный звук, когда еще одно скользит между моих раздвинутых бедер; оно наконец проталкивается в мой вход, но лишь самым кончиком, чего совершенно недостаточно, чтобы утолить ноющую пустоту внутри.

– Хочешь больше? – спрашивает он, и кольцо между моих ног проникает еще на дюйм, прежде чем отступить. – Скажи мне, как сильно тебе нужно быть заполненной.

Кольцо выскальзывает изо рта, оставляя меня жадно хватать воздух.

– Пожалуйста, – умоляю я, отбросив гордость перед лицом всепоглощающей нужды. – Пожалуйста, наполни меня. Мне нужно, чтобы ты был внутри. Мне нужно, чтобы меня присвоили, взяли и… просто возьми меня уже!

– Еще нет, – парирует он; его садистский отказ вырывает из моего горла еще один отчаянный звук. – Ты пыталась уйти от меня. Пыталась отвергнуть нашу связь. Теперь ты узнаешь, что значит подчиняться по-настоящему.