Текст книги "Пара Нага (ЛП)"

Автор книги: Аллегра Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Стокгольмский синдром начинается с маленьких милостей, с моментов, когда плен кажется не столько тюремным заключением, сколько альтернативным существованием. Сегодняшний день ознаменовал такой сдвиг – тонкий, но значительный.

Позже, когда кольца Неззара обвивают меня в нашем спальном гнезде, его присвоение объединяет уже знакомое удовольствие от яда с чем-то новым – интеллектуальной стимуляцией, которая оставляет меня в замешательстве от собственных реакций. Мое тело уступает, как и каждую ночь с момента поимки, но мой разум остается зажатым между сопротивлением и очарованием.

– Ты слишком много думаешь, – бормочет Неззар в мою метку присвоения; его язык очерчивает постоянный шрам, оставленный его зубами во время моей течки.

– Я всегда слишком много думаю, – отвечаю я, удивляя саму себя откровенностью. – Это основа того, кто я есть.

– Это то, кто мы оба есть, – парирует он; его кольца сжимаются ровно настолько, чтобы напомнить мне о его подавляющем физическом доминировании. – Возможно, это объясняет, почему мы хорошо подходим друг другу, маленький ученый.

Я хочу запротестовать, что мы вообще не подходим друг другу – что между нами плен, а не совместимость. Но когда его яд снова попадает в мою систему, создавая этот уже знакомый каскад удовольствия и обостренного восприятия, я ловлю себя на мысли: какие аспекты моей меняющейся биологии представляют собой химические манипуляции, а какие могут быть чем-то более тревожным – подлинной адаптацией к моей новой реальности.

Этот вопрос преследует меня в тревожных снах, где ботанические исследования и змеиное присвоение переплетаются в узоры, слишком сложные для того, чтобы мой сознательный разум мог их распутать.

Глава 8

ЗАВИСИМОСТЬ ОТ ЯДА

На третьей неделе плена я стала объектом собственного научного кошмара. Доказательства неоспоримы, вывод неизбежен – я зависима от яда нагов. Не просто психологически привязана, не просто привыкла, а фундаментально, биохимически прикована к самому веществу, которое символизирует мое заключение.

Идеальная тюрьма строится не из решеток. Она конструируется молекула за молекулой внутри твоей собственной нервной системы.

Мои дни вошли в ритм, который кажется опасно близким к нормальному. По утрам я изучаю образцы в лаборатории с помощью моего обостренного ядом восприятия. Днем документирую результаты с научной строгостью, которая впечатлила бы моих бывших коллег. А каждый вечер – присвоение: извилистая длина Неззара окутывает мое невольно отзывчивое тело, его парные члены наполняют меня удовольствием настолько сильным, что оно граничит с трансцендентностью.

Без всепоглощающей тяги течки зависимость проявляется иначе – как настойчивая тоска, которая постепенно усиливается в течение дня, создавая нарастающий физический и психологический дискомфорт, пока я не получу свою вечернюю «дозу». К середине дня у меня появляется легкая дрожь в руках. Кожа становится гиперчувствительной, каждое прикосновение ткани – почти невыносимым. Фокус рассыпается, мысли разбегаются всякий раз, когда я пытаюсь сосредоточиться на чем-либо, кроме растущей нужды.

Ученый во мне находит это пугающе захватывающим. Женщина во мне в ужасе.

Сегодня я анализирую редкую цветущую лиану, когда первые симптомы ломки появляются раньше обычного. Мои руки слегка дрожат, когда я настраиваю спектрометр; показания на мгновение расплываются, прежде чем мое обостренное зрение компенсирует это. Я систематически отслеживала прогрессирование – документируя симптомы, интервалы, интенсивность. Данные выявляют закономерность, от которой я не могу отмахнуться: зависимость углубляется, требуя более частого воздействия для получения того же облегчения.

– Твой анализ кажется многообещающим, – замечает Неззар, входя в лабораторию; его мускулистая фигура плавно скользит по специализированному полу. Его янтарные глаза с этими тревожными вертикальными зрачками с хищной оценкой отслеживают легкую дрожь в моих руках. – Но твоя концентрация падает.

– Я в порядке, – лгу я, заставляя пальцы не дрожать, пока калибрую оборудование. Этот обман не убеждает никого из нас. Его язык пробует воздух между нами, ощущая мой дискомфорт.

– Твои симптомы отмены проявляются на два часа раньше, чем вчера, – отмечает он с клинической отстраненностью, которая почему-то кажется более вторгающейся, чем его присвоение. – Адаптация прогрессирует.

Меня возмущает его наблюдение, возмущает, что он следит за моей зависимостью с той же научной точностью, какую я применяю к своим ботаническим образцам. И еще больше меня возмущает его правота.

– Мое следующее присвоение запланировано только на вечер, – отвечаю я, намеренно сосредотачиваясь на показаниях анализатора. – Я справлюсь.

Он изучает меня этими нечитаемыми глазами рептилии.

– Как пожелаешь.

Последующие часы превращаются в упражнение на упрямую выносливость. Кожа кажется стянутой, нервные окончания беспорядочно вспыхивают фантомными ощущениями. Концентрация становится всё более неуловимой; мои обостренные чувства предают меня, так как каждый стимул многократно усиливается до почти невыносимого уровня. Лабораторное освещение будто атакует сетчатку. Тихое гудение оборудования превращается в сверление барабанных перепонок. Даже легкие потоки воздуха из вентиляционной системы ощущаются как наждачная бумага на моей гиперчувствительной коже.

Несмотря ни на что, я заставляю себя продолжать работать. Это значит больше, чем просто комфорт – это попытка сохранить хоть какие-то остатки автономии в моем плену. Если я даже не могу контролировать, когда получаю яд, какая свобода воли у меня остается?

К вечеру я едва держусь на ногах. Моя внутренняя температура беспорядочно скачет – в один миг я замерзаю, в следующий – горю. Зрение искажается, несмотря на обостренную остроту, которую обычно дает яд. Когда Неззар появляется на пороге лаборатории, и его чешуя отражает угасающий дневной свет переливчатыми узорами изумруда и сапфира, я симулирую безразличие.

– Пора, – просто констатирует он.

– Я здесь еще не закончила, – выдавливаю я, хотя мой голос звучит отдаленно даже для моих собственных ушей.

Его язык мелькает наружу, пробуя химическую бурю моей ломки.

– Твои исследования никуда не денутся. Твоему телу требуется внимание.

– Нет. – Слово вырывается резче, чем я задумывала; отчаяние, замаскированное под неповиновение. – Я выбираю продолжить работу.

Выбор. Иллюзия, за которую я цепляюсь, несмотря на подавляющие доказательства обратного.

Неззар изучает меня; его массивная фигура неестественно неподвижна – манера, присущая только видам рептилий.

– Очень хорошо, – наконец отвечает он; его кольца смещаются, когда он поворачивается, чтобы уйти. – Позови, когда будешь готова.

Неожиданная уступчивость на мгновение прорезается сквозь мои симптомы. Я ожидала силы, ожидала, что его кольца обовьют меня независимо от моих протестов. Свобода выбора кажется обманом внутри обмана, но я всё равно хватаюсь за неё.

– Я не позову, – заявляю я его удаляющейся спине. – Не сегодня.

Он останавливается, поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня через плечо.

– Посмотрим.

Два часа спустя я понимаю жестокость его вседозволенности. Ломка переросла из дискомфорта в настоящую агонию. Мои мышцы беспорядочно сокращаются, сводимые спазмами, от которых я задыхаюсь. Мои обостренные чувства превратились в орудия пытки: каждый цвет ослепительно ярок, каждый звук болезненно резок, каждая текстура на коже – как раскаленные иглы. Прекрасная лаборатория, обычно служащая интеллектуальным убежищем, стала камерой сенсорных пыток.

Я падаю на прохладный пол, сворачиваясь в защитную позу, когда очередная волна мышечных сокращений разрывает меня. Пот пропитывает мою простую одежду, тело одновременно горит в лихорадке и дрожит от озноба. Рациональная часть моего разума – ученый, который наблюдает даже тогда, когда страдает женщина, – отмечает сходство с тяжелой опиоидной ломкой. Яд захватил аналогичные неврологические пути, создав зависимость более глубокую, чем могло бы достичь любое человеческое вещество.

Время теряет смысл, пока я лежу там; реальность распадается на бессвязные моменты ясности между волнами боли. Я смутно регистрирую, как открывается дверь лаборатории, как внушительная фигура Неззара приближается с той плавной грацией, которая противоречит его размеру.

– Поразительно, – бормочет он, глядя на мою содрогающуюся фигуру. – Твои симптомы отмены проявляются интенсивнее, чем в любом предыдущем исследовании. Нейронная связь кажется исключительной как по силе, так и по специфичности.

Даже сквозь страдания я распознаю его тон – не жестокий, а научно заинтригованный. Я представляю для него образец, особенно интересного объекта исследования, демонстрирующего неожиданные реакции. Это осознание должно бы привести меня в ярость, но у меня нет сил ни на что, кроме базового выживания.

– Помогите мне, – шепчу я; гордость отброшена перед лицом биологического императива. – Пожалуйста.

– Борьба с биологической адаптацией лишь создает ненужные страдания, – замечает он; его длина постепенно обвивается вокруг моего дрожащего тела. – Твой разум сопротивляется тому, что твое тело уже приняло как необходимость.

Его чешуя задевает мою гиперчувствительную кожу, почему-то одновременно раня и успокаивая. С удивительной для такого массивного существа нежностью он поднимает меня с пола, баюкая мою бьющуюся в конвульсиях фигуру на своей груди, пока несет из лаборатории в наши общие покои.

Купальня ждет нас, пар поднимается от богатых минералами вод. Без церемоний он опускает нас обоих в нагретую жидкость, его кольца всё еще поддерживают мое дрожащее тело. Вода обычно казалась бы слишком горячей для комфорта человека, но в моем состоянии ломки она едва ощущается теплой на моей горящей от лихорадки коже.

– Минералы временно стабилизируют твою систему, – объясняет он, устраивая нас в самой глубокой части. – Но только сам яд принесет настоящее облегчение.

Под водой его форма трансформируется с первобытным намерением. Всякая видимость цивилизованной сдержанности исчезает; чешуя рябит по его коже изумрудно-сапфировыми волнами. Моя биология омеги распознает этот сдвиг раньше, чем разум успевает его обработать – это не Неззар-ученый или даже Неззар-мой тюремщик. Это чистый альфа-хищник, а я – его добыча.

Его парные члены появляются из своей скрытой щели с недвусмысленной готовностью – толстые, текстурированные гребнями и уже блестящие от того перламутрового яда, которого требует вся моя нервная система. Они внушительно возвышаются между нами – эволюционное совершенство, созданное специально для того, чтобы сделать меня непригодной ни для чего другого.

– Посмотри, во что ты превратилась, – бормочет он; голос падает до того регистра, который обходит мой рациональный разум и обращается напрямую к первобытному инстинкту. – Ученый, доведенная до тремора ломки без необходимой дозы. – Его язык пробует мое отчаяние во влажном воздухе. – Умоляй меня об удовлетворении, маленькая наркоманка.

Я ненавижу его. Себя я ненавижу еще больше за то, что следует дальше.

– Пожалуйста, – скулю я; звук едва ли человеческий в своем отчаянии. Мои бедра инстинктивно раздвигаются, влага скапливается несмотря на погружение в воду. – Мне нужно, чтобы вы были внутри меня. Нужен ваш яд. Нужен… – мой голос срывается на всхлип, – …нужны вы, альфа.

Этот титул – альфа – вырывается непрошеным, и я смотрю, как при этом звуке его зрачки сужаются в хищные щели. Его кольца движутся с пугающей скоростью: одно обхватывает талию, пока два других захватывают мои лодыжки, раздвигая ноги с эффективной силой. Не просто раздвигает, а выставляет напоказ, фиксирует открытой, как образец для осмотра. Мое унижение лишь усиливает ноющую боль, пульсирующую между бедер.

– Скажи мне, кому принадлежит это тело, – требует он; кончик его хвоста скользит вверх по внутренней стороне моего бедра с мучительной неторопливостью. Он очерчивает мой вход, собирая доказательства моего возбуждения, прежде чем перейти к пощелкиванию по моему чувствительному бутону с точностью, от которой у меня мутится в глазах.

– Вам, – выдыхаю я, выгибаясь навстречу контакту вопреки себе. – Вы владеете мной. Просто возьмите меня уже!

Отчаяние поражает нас обоих – я никогда не была склонна к такой несдержанности, даже до плена. Но ломка сорвала маски, оставив лишь голую нужду.

Его кольца меняют мою позу с головокружительной скоростью, поворачивая меня спиной к нему, прежде чем притянуть обратно к своей чешуйчатой груди. Очередное кольцо обхватывает мое горло – не удушая, но контролируя, заставляя запрокинуть голову, чтобы открыть метку присвоения. Его твердые эрекции упираются в мой вход; их совокупная ширина растягивает меня за пределы того, чего могла бы достичь человеческая анатомия.

– Вспомни этот момент, – рычит он мне в ухо, – когда подумаешь о сопротивлении.

Он входит в меня одним мощным толчком, который погружает оба члена полностью. Растяжение обжигает так изысканно, что я вскрикиваю; звук эхом разносится по залу, пока мое тело каким-то образом вмещает размеры, которые должны были бы причинить травму. Вместо этого мои внутренние стенки жадно обнимают вторжение, распознавая именно то, что мне нужно, раньше, чем это осознает мой разум.

Яд мгновенно затапливает мою систему; эта первоначальная прохлада быстро превращается в жидкий огонь, мчащийся по нейронным путям, проложенным во время течки. Мои обостренные чувства возвращаются с подавляющей интенсивностью – цвета становятся резче, запахи кристаллизуются в сложную информацию, даже легкие течения воды ощущаются на коже как целенаправленные ласки.

Его кольца контролируют мои движения с механической точностью, поднимая и опуская меня на его парные стволы в ритме, созданном для его удовольствия, а не моего. И всё же каким-то образом эта полная капитуляция, эта абсолютная потеря контроля пробуждают нечто первобытное в моей биологии омеги. Каждый толчок доставляет больше яда в мою систему; специализированные гребни вдоль его стволов стимулируют внутренние места, о существовании которых я и не подозревала, пока он их не открыл.

– Ты так отчаянно борешься, – шипит он; голос едва узнаваем по мере усиления гона, чешуя расползается дальше по его торсу, – лишь для того, чтобы сдаться так полностью.

Очередное кольцо скользит между нашими телами, его кончик безошибочно находит мою самую чувствительную точку. Двойное ощущение – растянутая до невозможности изнутри, пока этот специализированный придаток стимулирует снаружи – разрушает остатки моего сопротивления. Мое тело бьется в конвульсиях в его хватке, внутренние стенки беспомощно сжимаются вокруг его двойных эрекций.

– Это вы создали это состояние, – выдыхаю я между волнами удовольствия настолько сильными, что они граничат с болью. Обвинение ломается, превращаясь в стон, когда он меняет угол, ударяя во что-то глубоко внутри, отчего у меня искрит в глазах. – Вы превратили меня в… в это…

– В то, чем ты всегда должна была стать, – заканчивает он; голос огрубел от гона. Его раздвоенный язык очерчивает мое ухо, оставляя прохладные следы, которые через секунды начинают гореть, когда яд впитывается через кожу. – Я не создавал твою зависимость, маленький ученый. Я лишь предоставил катализатор для твоей эволюции.

Его кольца ритмично сжимаются вокруг моего тела, сокращаясь в контрапункте к его толчкам, создавая давление, словно меня присваивают со всех сторон одновременно. Кольцо вокруг моего горла сжимается ровно настолько, чтобы сделать каждый вдох осознанным; эта грань опасности почему-то усиливает каждое ощущение.

– Твое тело было создано для моих членов, – рычит он; его слова шокируют, срываясь с его обычно столь точных губ. – Твоя матка – для моего потомства. Твой разум – для моих целей. Ты была создана для размножения, независимо от твоих научных степеней.

Эти разговоры о размножении должны были бы вызывать у меня отвращение. Должны бы запустить каждый инстинкт независимости, которым я обладаю. Вместо этого мое предательское тело отвечает жадными сокращениями, внутренние стенки идут волнами, стремясь втянуть его глубже.

– Нет, – слабо протестую я, даже когда мои бедра двигаются навстречу его вторжению, принимая его глубже с каждым толчком. – Я не… я не буду…

Его смех вибрирует сквозь чешую мне в спину.

– Твои слова противоречат, в то время как тело говорит правду.

Одна массивная рука ложится мне на живот, надавливая вниз так, что я чувствую невозможную наполненность, неестественное давление там, где его парные стволы растягивают мое нутро за пределы человеческих возможностей.

– Здесь ты примешь мою сущность, – его голос понижается, – и в конце концов, в этом же пространстве ты будешь вынашивать мое потомство.

Я за гранью достоинства, за гранью всего, кроме всепоглощающих ощущений от того, что меня заполняют, присваивают и делают собственностью. Очередное кольцо обхватывает мою талию, идеально позиционируя меня для его самого глубокого проникновения; давление настолько интенсивно, что я чувствую его твердость у своей шейки матки. Текстурированные поверхности обоих членов трутся о мои внутренние стенки при каждом движении, стимулируя нервные окончания, о существовании которых до него я и не подозревала.

Мой оргазм вспыхивает без предупреждения – катаклизм ощущений, который стирает зрение и выгибает позвоночник. Я слышу, как выкрикиваю его имя; звук едва ли человеческий, пока мои внутренние мышцы сжимаются в жестоких пульсациях. Каждое сокращение втягивает его твердые стволы глубже с биологической эффективностью; мое тело требует того, что мой разум притворяется, будто отвергает.

Контроль Неззара ломается в ответ, его ритм сбивается по мере нарастания собственной разрядки. Его члены невероятно раздуваются у оснований, узлы намертво сцепляют нас, когда первые струи пропитанного ядом семени затапливают мой проход. Химическое вливание бьет по моим чувствительным тканям, как молния, вызывая вторичные спазмы, от которых я бьюсь в конвульсиях в его хватке.

Укус присвоения следует с первобытной уверенностью – его клыки пронзают мою уже отмеченную железу запаха, укрепляя нашу связь свежим ядом, поступающим прямо в кровоток. Двойное присвоение – быть заполненной изнутри, пока его яд проникает в систему через шею – создает петлю обратной связи, приближающуюся к духовному опыту, превосходящую простое физическое удовольствие. В эти бесконечные мгновения мы существуем как биохимически связанные существа, скованные вместе за пределами ролей тюремщика и пленницы.

Когда сознание возвращается, мы всё еще погружены в минеральную ванну, его кольца поддерживают мое обмякшее тело. Яд пропитывает мою систему, обостряя восприятие до такой степени, что даже молекулы воды кажутся видимыми в виде микроскопических аур вокруг нас. Симптомы отмены полностью исчезли, сменившись эйфорией, которую не могло бы воспроизвести ни одно человеческое вещество.

Позже, когда мы переместились в спальное гнездо, его кольца располагаются вокруг меня по-хозяйски – не просто удерживая, но присваивая; чешуйчатая длина покрывает как можно больше моей кожи. Кажется, он намерен внедрить свой запах в самые мои поры. Мой аналитический ум понимает эту примитивную территориальную маркировку; что меня беспокоит, так это то, насколько утешительными я нахожу окружающие меня давление и тяжесть.

– Зачем вы позволили мне попытаться? – спрашиваю я, обретя голос теперь, когда ломка отступила. – Вы знали исход.

– Тебе требовались эмпирические доказательства, – отвечает он; один чешуйчатый палец очерчивает мою метку присвоения. – Твой научный разум требует прямого наблюдения, а не простых утверждений. Теперь они у тебя есть.

Я смотрю в темноту, изучая свою ситуацию с клинической отстраненностью – моим механизмом психологической защиты. Яд последовательно обостряет мои чувства после каждого воздействия, делая исследования более продуктивными, одновременно углубляя зависимость. Идеальная ловушка: мое интеллектуальное удовлетворение биологически связано с продолжающимся пленом.

– Даже если бы физический побег был возможен, мое тело предало бы меня без регулярного воздействия яда, – замечаю я, озвучивая ужасную правду. – Мой плен существует внутри моей нервной системы.

– Не плен, – поправляет Неззар; его мелодичный голос не выражает ни жестокости, ни сострадания. – Адаптация. Эволюция, ускоренная биохимическим вмешательством. Твое тело распознало то, чему сопротивляется твой разум – наша биологическая совместимость превосходит условные границы.

Я хочу отвергнуть то, как он представляет мою зависимость эволюционным продвижением, а не вынужденной привязанностью. Но ученый во мне признает неудобную правду, скрывающуюся за его словами. Мое тело с поразительной эффективностью адаптировалось к межвидовому биохимическому обмену, который должен был быть невозможным.

– Что произойдет, когда наступит моя следующая течка? – спрашиваю я; этот вопрос таился на задворках сознания неделями.

Его чешуя слегка трется о мою кожу – эквивалент задумчивости у нагов. – С учетом установившейся адаптации к яду интенсивность, вероятно, превзойдет твой первый цикл. Завершение связывания обычно происходит во время второй течки.

Завершение. Будто мое текущее состояние представляет собой лишь предварительную фазу чего-то более глубокого. Это должно бы меня ужасать – и ужасает, – но под страхом скрывается тревожное любопытство относительно того, какие еще изменения могут проявиться в моей измененной биологии.

– Отдыхай, – бормочет Неззар; его кольца поправляются вокруг моей изможденной фигуры. – Твоей системе требуется восстановление после стресса отмены.

Когда сознание угасает, одна мысль следует за мной в тревожные сны: я больше не просто Лайра Уилсон, исследователь-ботаник, рожденная омегой. Я становлюсь чем-то не полностью человеческим и не нагом; моя личность трансформируется вместе с моей биохимией. Вопрос, преследующий меня, заключается не в том, сбегу ли я из этого плена, а в том, останется ли хоть что-то от меня прежней, если я каким-то образом всё-таки это сделаю.