Текст книги "Пара Нага (ЛП)"

Автор книги: Аллегра Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЕ ОПАСНОСТИ

Лаборатория стала моим убежищем и моей тюрьмой. Иронично, учитывая, что она напрямую соединяется с покоями, где Неззар каждую ночь присваивает меня с методичной тщательностью. Но здесь, в окружении образцов и оборудования, я почти могу притворяться, что всё еще остаюсь тем ученым, которым была раньше – до того, как течка, яд и плен переписали мое существование.

Почти.

Если не считать дрожи, которая начинается как по часам каждый день после полудня. Если не считать того, как мои обостренные чувства отслеживают местоположение Неззара по всему комплексу с точностью компаса, указывающего на магнитный север. Если не считать того, с какой унизительной готовностью мое тело предвкушает его возвращение каждый вечер.

Сегодняшний проект отвлекает меня от приближающейся послеобеденной дрожи. Я изучаю химические свойства различных ботанических образцов под предлогом медицинских исследований. Чего Неззар не знает – и в чем я сама себе едва признаюсь, – так это того, что я ищу нечто, способное противодействовать зависимости от яда. Не для того, чтобы сбежать от него окончательно; эта мечта умерла, когда я испытала настоящую ломку. Но, возможно, что-то, чтобы контролировать симптомы, отвоевать хоть крупицу автономии у химических цепей, привязывающих меня к нему.

– Твои успехи исключительны, – голос Неззара прерывает мою сосредоточенность, когда он входит в лабораторию.

Я слегка вздрагиваю, хотя не должна бы удивляться – мое тело почувствовало его приближение еще до того, как он появился, а пульс участился в предвкушении его близости.

– Предоставленные вами образцы… проливают свет на многое, – отвечаю я, стараясь сохранять нейтральный тон, несмотря на прилив облегчения, который его присутствие приносит моей изголодавшейся по яду системе. – Ваша система ботанической классификации сложнее, чем я ожидала.

Он перемещается по лаборатории с плавной грацией; его чешуя ловит специализированное освещение переливчатыми волнами.

– Наги изучали растительные соединения тысячелетиями. То, что люди понимают в ботанической медицине, лишь скользит по поверхности огромного океана знаний.

Это высокомерие должно было бы меня раздражать. Вместо этого я ловлю себя на том, что киваю с неохотным согласием. Его озарения за последние недели раскрыли такие глубины научного понимания, каких я никогда не встречала в человеческой исследовательской литературе.

– Я принес тебе кое-что необычное, – говорит он; его кольца смещаются, открывая специализированный блок изоляции, которого я раньше не замечала. – Нечто, что ты можешь счесть особенно… интригующим.

Мое обостренное зрение немедленно улавливает необычную химическую сигнатуру, исходящую от герметичного контейнера – сложные молекулярные паттерны, не похожие ни на что из изученного мной с момента поимки. Вопреки здравому смыслу научное любопытство побеждает осторожность.

– Что это? – спрашиваю я, не в силах скрыть интерес.

Янтарные глаза Неззара изучают меня с этим тревожным сочетанием научного наблюдения и собственнического удовлетворения.

– Фосфоресцирующая орхидея из самой глубокой секции комплекса. Мало кто из людей когда-либо видел её, и никто не изучал напрямую. Согласно традициям нагов, она усиливает психические связи между совместимыми особями.

Он активирует блок изоляции, открывая образец, от которого у меня перехватывает дыхание. Орхидея пульсирует мягким лазурно-зеленым свечением; её биолюминесценция синхронизирована с тем, что кажется её дыхательным циклом. Сквозь свое обостренное ядом восприятие я вижу сложные химические сигнатуры, кружащиеся вокруг неё в узорах, слишком замысловатых для полного понимания.

– Она… поразительна, – выдавливаю я, придвигаясь ближе вопреки своей обычной осторожности.

– И к тому же чрезвычайно токсична для большинства людей, – добавляет Неззар; его язык пробует мои возбужденные феромоны в воздухе. – Но с твоей адаптацией ты могла бы воспринять те аспекты её свойств, которые ускользали даже от исследователей-нагов.

Я смотрю на образец; в голове проносятся варианты. Нейронные пути. Психические связи. Если эта орхидея влияет на химию мозга так, что создает связи между личностями, возможно, она содержит соединения, которые могли бы помочь мне понять – и потенциально разрушить – ядовитые узы, приковывающие меня к Неззару.

– Могу я её изучить? – спрашиваю я, уже потянувшись за специальными перчатками, предназначенными для работы с токсичными образцами.

– С осторожностью, – предупреждает он, придвигаясь ближе, пока его чешуя не задевает мою руку, посылая нежеланное осознание по моей коже. – Пыльца может вызвать тяжелые реакции даже при минимальном воздействии.

– Я знаю надлежащие протоколы изоляции, – напоминаю я ему, на миг забывая о своем статусе пленницы, когда на поверхность всплывает профессиональная гордость.

Его чешуя идет рябью, в чем я уже научилась распознавать веселье.

– Конечно знаешь, маленький ученый. Но твои обостренные чувства могут создать неожиданные уязвимости. Я скоро вернусь, чтобы проверить твои успехи.

Он оставляет меня наедине с исследованиями, хотя я чувствую фантомное давление его колец еще долго после его ухода. Дрожь от ломки должна начаться скоро, но завораживающие свойства орхидеи захватили мое внимание настолько полно, что я едва замечаю первые предупреждающие знаки.

Под специализированным защитным экраном я начинаю предварительный анализ. Клеточная структура орхидеи раскрывает паттерны, с которыми я никогда не сталкивалась – специализированные везикулы, содержащие нечто похожее на аналоги нейротрансмиттеров, которые напрямую взаимодействовали бы с химией мозга млекопитающих. Еще более интригующими являются микроскопические нити, пронизывающие всю её структуру, создавая нечто, почти напоминающее примитивную нервную систему внутри самого растения.

– Ты создаешь мосты между разумами, – бормочу я пульсирующему образцу, на мгновение забыв, что говорю вслух. – Ты каким-то образом связываешь мысли.

Пока я настраиваю систему молекулярной визуализации для более глубокого сканирования, на блоке изоляции вспыхивает маленькая предупреждающая лампочка – изменение давления, указывающее на возможное нарушение герметичности. Я должна немедленно остановиться, следовать надлежащим протоколам при нарушении изоляции. Но я так близка к пониманию чего-то критически важного о нейронных эффектах орхидеи, что игнорирую предупреждение, делая последнюю настройку, чтобы зафиксировать данные.

Ошибка происходит за микросекунды: крошечное облачко пыльцы вырывается через едва заметную брешь – невидимое для нормального человеческого восприятия, но сияющее, как сверхновая, для моего обостренного ядом зрения. Я пытаюсь отшатнуться, но уже слишком поздно. Частицы достигают меня прежде, чем я успеваю активировать систему аварийной вентиляции.

Эффект мгновенный и катастрофический. Мои обостренные чувства, уже подготовленные к обнаружению химических сигнатур на уровнях, невозможных для немодифицированных людей, переходят в полную перегрузку. Цвета взрываются фрактальными узорами, выходящими за пределы любого спектра, который я когда-либо воспринимала. Звуки – тихое гудение оборудования, мое собственное прерывистое дыхание, даже пульсация крови в венах – усиливаются до невыносимого уровня. Моя кожа регистрирует каждую молекулу воздуха как отдельные точки давления.

Я падаю на пол; нервная система закорачивается от информационной перегрузки. Мое тело бьется в конвульсиях, когда конкурирующие нейронные сигналы вспыхивают одновременно; мышцы сокращаются в паттернах, выкручивающих мои конечности под невозможными углами. Сквозь расколотое сознание я смутно регистрирую вой сирен, открывающуюся дверь лаборатории и массивную фигуру Неззара, бросающегося ко мне.

– Глупая омега, – рычит он, хотя под гневом я слышу беспокойство, когда он собирает мое бьющееся тело в свои кольца. – Протокол нарушения изоляции существует именно по этой причине.

Я пытаюсь ответить, но голосовые связки спазмируют вместе с остальными мышцами. Комната распадается на калейдоскопические фрагменты по мере того, как дробится мое зрение; каждый осколок показывает разные аспекты реальности одновременно. Я чувствую, как мое сознание начинает распадаться вместе с ним, осколки меня самой разлетаются в этот сенсорный хаос.

Прямо перед тем, как окончательно соскользнуть в бездну, я чувствую клыки Неззара на своем горле – не на метке присвоения, куда он обычно кусает во время наших ночных сеансов, а на точке пульса с противоположной стороны. Яд, проникающий в мою систему, ощущается иначе, чем тот вызывающий удовольствие вид, к которому я пристрастилась – более прохладный, с легким электрическим оттенком, он мчится по моей нервной системе с расчетливой точностью, а не затапливает её всепоглощающими ощущениями.

– Медицинское вмешательство, – слышу я его объяснение, хотя голос звучит отстраненно и странно, словно пробивается ко мне сквозь пространственные барьеры. – Не яд для присвоения, а лечебный вариант, используемый целителями нагов. Он временно стабилизирует твою систему.

Конвульсии постепенно стихают, сменяясь ощущением парения, пока мое сознание отдаляется от тела. Меня должно было бы пугать это развоплощение, но медицинский яд создает странную отстраненность, позволяющую мне наблюдать за своим состоянием с клиническим интересом, а не с паникой.

Куда более тревожно то, что происходит дальше: по мере того как мое осознание отделяется от физических ощущений, я получаю неожиданный доступ к разуму Неззара. Не полная телепатия, не структурированные мысли, а вспышки перспектив и эмоций, которые мне не принадлежат:

Беспокойство, искреннее и глубокое, при виде моей бьющейся в конвульсиях фигуры – не просто как о ценной собственности, а обо мне как о личности.

Разочарование из-за моего безрассудства, смешанное с неохотным восхищением моей научной преданностью.

Сложные чувства по поводу содержания разумной омеги в плену – столкновение биологического императива и интеллектуального уважения.

Гордость за мой прогресс в адаптации наряду с чувством вины за методы, использованные для его достижения.

Что тревожит больше всего, так это осознание того, что он считает наши взаимодействия куда более значимыми, чем простая биология альфы и омеги. Он ценит интеллектуальный вызов, который я бросаю наряду со своим физическим подчинением, находя во мне сложность, отсутствующую у других омег, с которыми он сталкивался.

Эти озарения приходят фрагментарными всплесками, пока медицинский яд создает временные нейронные мосты между нами – непреднамеренные пути, открытые влиянием орхидеи в сочетании с моим дестабилизированным сознанием. Я испытываю ту самую психическую связь, о которой упоминал Неззар, хотя и совсем не в той контролируемой манере, которую выбрал бы любой из нас.

Я то прихожу в себя, то снова отключаюсь, улавливая лишь проблески того, как Неззар несет мое обмякшее тело из лаборатории в наши покои, как он готовит какой-то травяной настой, пахнущий минералами и незнакомыми специями, как его кольца обвивают меня в конфигурациях, предназначенных для стабилизации моей нервной системы, а не для удержания.

Проходят часы, прежде чем полное сознание возвращается, принося с собой тупую боль в мышцах, перенапряженных длительными конвульсиями. Я лежу в нашем спальном гнезде; кольца Неззара расположены вокруг меня в том, что я уже научилась распознавать как его защитную, а не собственническую конфигурацию.

– Тебе повезло, что ты выжила, – говорит он, заметив, что мой взгляд снова сфокусировался. – Токсичность орхидеи такой силы убила бы немодифицированного человека за несколько минут. Твоя адаптация к яду обеспечила ровно столько выносливости, чтобы антидот подействовал.

Я пытаюсь заговорить, обнаруживаю, что в горле болезненно пересохло, и без возражений принимаю чашу с жидкостью, которую он предлагает. Вкус незнакомый, но не отталкивающий – что-то травянистое с минеральными нотками, которые я могу различить по отдельности благодаря своим обостренным чувствам.

– Спасибо, – выдавливаю я, напившись; слова кажутся странными на языке. Когда я в последний раз благодарила своего тюремщика хоть за что-то? И всё же искренняя тревога, которую я мельком увидела в его мыслях, заставляет эту благодарность звучать не столько как подчинение, сколько как признание правды.

– Твое безрассудство поставило под угрозу ценный образец, – отвечает он, хотя в упреке нет убежденности. – И еще более ценную омегу.

Я отвечаю не сразу, тщательно обдумывая, сколько стоит раскрыть о том, что я испытала в полубессознательном состоянии. Проблески в его разуме представляют собой потенциальный рычаг давления, информацию, о наличии которой у меня он не подозревает. Стратегическое преимущество подсказывает, что это знание нужно держать в секрете, пока оно не окажется полезным.

– Воздействие орхидеи было… сильным, – говорю я наконец – шедевр преуменьшения. – Её влияние на нейронные пути кажется более глубоким, чем я ожидала.

Его янтарные глаза изучают меня с тревожной интенсивностью; вертикальные зрачки слегка расширяются, пока он пробует воздух вокруг меня.

– Испытала ли ты что-нибудь помимо физических симптомов? Легенды говорят о расширении сознания во время воздействия.

Проверка. Осознает ли он временную связь между нашими разумами? Я сохраняю тщательно нейтральное выражение лица; годы сокрытия моего статуса омеги хорошо натренировали меня утаивать неудобную правду.

– Лишь фрагментарные сенсорные впечатления, – отвечаю я с нарочитой расплывчатостью. – Ничего связного.

Он изучает меня еще мгновение, прежде чем его кольца слегка смещаются вокруг меня, не сжимаясь, но и не отдаляясь.

– Теперь отдыхай. Твоей нервной системе требуется время на восстановление перед следующим воздействием яда.

Двойной смысл доходит мгновенно: я не получу свою обычную вечернюю дозу, которая сдерживает симптомы отмены. Мое тело распознает это раньше, чем разум полностью обрабатывает информацию; трепет тревоги пробегает по мне от перспективы столкнуться с этими симптомами после пережитого за день.

– Медицинский вариант временно предотвратит ломку, – объясняет он, очевидно, чувствуя мое беспокойство. – Мы вернемся к нашему обычному порядку завтра, как только твоя система стабилизируется.

Пока он отходит, чтобы приготовить что-то в дальнем конце наших покоев, я лежу неподвижно в гнезде, осмысливая всё произошедшее. Потенциал орхидеи в нарушении нейронных путей остается интригующим, но риск явно превышает мои текущие возможности. Что более важно, взгляд в разум Неззара выявил сложности, которых я не предвидела – уязвимости в его восприятии меня, которые со временем могут предоставить возможности.

Возможно, не для побега. Зависимость от яда гарантирует, что я никогда не смогу по-настоящему освободиться от него. Но, возможно, для переговоров, для выкраивания пространств автономии внутри моего плена. Для смещения баланса сил, хотя бы немного, в сторону чего-то менее абсолютного.

Я закрываю глаза, притворяясь спящей, пока мой научный разум классифицирует и анализирует открытия сегодняшнего дня. Орхидея. Медицинский яд. Неожиданная эмоциональная сложность Неззара. Всё это – потенциальные инструменты, если использовать их с осторожностью.

И если пять лет создания подавителей под носом у властей нагов чему-то меня и научили, так это терпению. Идеальная формула требует времени, точности и готовности адаптироваться к неожиданным результатам.

Теперь я и ученый, и эксперимент. Наблюдатель и наблюдаемая. Пленница и… кто-то еще, кого я пока не готова назвать.

Глава 10

НЕОЖИДАННЫЕ НОВОСТИ

Два месяца в плену, и я почти вошла в ритм. Просыпаться запутавшейся в кольцах Неззара. Работать в лаборатории, пока не начнется дрожь от зависимости от яда. Подчиняться присвоению каждый вечер со всё убывающим сопротивлением. Повторить. Идеальная маленькая рутина для пленной омеги-ученого – отчасти подопытной, отчасти сосуда для размножения, отчасти воплощения зависимости.

Вот только что-то не так.

Я отслеживала собственную биохимию так же скрупулезно, как и у любого экспериментального образца. Назовите это профессиональным любопытством или, возможно, последней отчаянной попыткой сохранить хоть какой-то контроль над моим изменившимся существованием. Каждое утро я документирую остаточные эффекты от воздействия яда прошлой ночью – как он меняет мои чувства, мой метаболизм, мои нервные реакции.

Сегодняшние показатели лишены всякого смысла.

Мое обостренное зрение улавливает тонкие изменения в уровне гормонов – слабые ауры вокруг моей кожи, которых не было еще вчера. Мой запах изменился, неся в себе незнакомые молекулярные сигнатуры, от которых в голове срабатывает научная тревога. Даже запах в лаборатории изменился: некоторые химические соединения вдруг стали отвратительны для моих обостренных чувств.

– Невозможно, – бормочу я, в третий раз запуская анализ небольшого образца крови, который я у себя взяла. Молекулярный спектрометр подтверждает то, что уже уловили мои измененные чувства: повышенный уровень ХГЧ, скачки прогестерона, иммунологические изменения, типичные для ранней стадии беременности.

Я смотрю на показания, на мгновение забыв, как дышать.

Беременна. Гибридом нага.

Экспериментальные соединения, с которыми я работала годами, должны были сделать меня бесплодной – просчитанный риск, на который я охотно пошла ради своих исследований. Одно только воздействие токсичных ботанических элементов стерилизовало бы большинство людей. И всё же каким-то образом яд Неззара преодолел все эти химические барьеры, перепрограммировав мою репродуктивную систему так же основательно, как и перекроил мою нейрохимию.

– Нет, – шепчу я, хотя доказательства неоспоримы. – Это не должно было быть возможным.

Мои пальцы дрожат, когда я активирую медицинский сканер – оборудование, которое я использовала для документирования своей адаптации к яду, но никак не ожидала, что оно подтвердит нечто подобное. Голографический дисплей материализуется над смотровой платформой, показывая клеточный анализ моей брюшной полости в реальном времени.

Вот оно. Размером едва ли со сливу, но уже демонстрирующее паттерны развития, которые бросают вызов традиционной человеческой эмбриологии. Клеточная структура проявляет особенности, которых я никогда не видела ни в одном медицинском тексте – узоры микроскопических чешуек, формирующиеся вдоль того, что станет позвоночником, кровеносная система с адаптациями, предполагающими совместимость как с человеческой, так и с физиологией нагов.

Гибрид. Растет внутри меня.

Я опускаюсь на стоящий рядом табурет; ноги вдруг отказываются держать мой вес. Мои руки инстинктивно ложатся на всё еще плоский живот; научное любопытство на мгновение берет верх над эмоциональной реакцией. Я была присвоена, подсажена на яд, трансформирована – но это представляет собой биологическое изменение, выходящее за рамки всего, что я считала возможным. Мое тело не просто реагирует на яд; оно создает из него нечто совершенно новое.

Одни только научные последствия ошеломляют. Потомство человека и Прайма обычно сталкивается с осложнениями в развитии – биологической несовместимостью, которая приводит к высокому проценту неудач. И всё же этот эмбрион выглядит поразительно стабильным; его гибридные черты формируются с точностью, предполагающей скорее целенаправленную генную инженерию, чем случайное оплодотворение.

– Вот почему твой яд подействовал на меня так сильно? – спрашиваю я вслух, хотя Неззара здесь нет. – Мое тело готовилось к этому с того самого момента, как ты присвоил меня?

Осознание бьет как физический удар: зависимость от яда, обостренные чувства, ускоренная адаптация. Всё это потенциально служит одной этой эволюционной цели: созданию жизнеспособного гибридного потомства между видами, которые не должны быть совместимы.

Мои эмоции раскалываются на противоречивые осколки. На одном уровне это ощущается как абсолютное насилие – мое тело не только присвоено, но теперь и необратимо изменено, чтобы вынашивать существо, которое олицетворяет мой плен в самом прямом смысле. Моя независимость не просто поставлена под угрозу; она была биологически перезаписана.

И всё же одновременно ученый во мне не может не находить это развитие захватывающим. Эмбрион демонстрирует характеристики, которыми ни один из видов не обладает по отдельности – адаптивные черты, предполагающие эволюционные преимущества, превосходящие обоих родителей. Значимость для исследований революционна.

Что тревожит больше всего, так это то, как моя биология омеги реагирует на это знание – поток защитных инстинктов настолько мощный, что они на мгновение заглушают рациональный голос, который сохранял мой рассудок в плену. Я хочу защитить это невозможное создание, независимо от того, как оно появилось на свет.

– Что со мной происходит? – шепчу я, всё еще прижимая руки к животу. – Стокгольмский синдром обычно не включает материнскую привязанность к потомству твоего похитителя.

Я еще не решила, как обработать эту информацию, когда чувствую приближение Неззара – мое обостренное ядом восприятие засекает его присутствие еще до того, как открывается дверь лаборатории. Его массивная фигура входит с той плавной грацией, которая всё еще выбивает меня из колеи; чешуя отражает свет переливчатыми узорами при каждом движении.

– Твой запах изменился, – сходу говорит он; язык беспрестанно пробует воздух вокруг меня. Его янтарные глаза слегка расширяются, вертикальные зрачки сужаются, пока он обрабатывает химические сигналы, которые теперь транслирует мое тело. – Как давно ты знаешь?

Нет смысла притворяться неосведомленной.

– Около двадцати минут, – отвечаю я, кивая на молекулярный сканер, всё еще показывающий результаты анализа. – Это не должно быть возможным. Экспериментальные соединения, с которыми я работала годами, должны были сделать меня бесплодной.

Его кольца смещаются, выражая то, что я уже научилась распознавать как волнение или возбуждение – я всё еще учусь различать тонкие нюансы в языке его тела.

– Адаптация к яду ускоряет репродуктивную совместимость, – объясняет он, подходя ближе с несвойственной ему нерешительностью. – Вот почему омеги были так ценны во время начального Завоевания: ваша биология может адаптироваться к размножению Праймов так, как не могут самки-беты.

Я поворачиваюсь обратно к сканеру: научная дискуссия кажется безопаснее эмоциональной обработки.

– Эмбриональное развитие уже показывает уникальные характеристики. Гибридные структуры, которые я никогда не видела ни в одной исследовательской литературе.

– Позволишь? – спрашивает он, кивая на сканер; его обычная властность временно сменяется чем-то, близким к неуверенности.

Я киваю, отступая в сторону, чтобы он мог видеть голографический дисплей. Его реакция совсем не такая, как я ожидала. Вместо собственнического триумфа, которого я ждала – альфа-самец, упивающийся успешным оплодотворением, – он демонстрирует благоговение, от которого я застываю на месте.

– Поразительно, – бормочет он, изучая детальную клеточную визуализацию с выражением, которое я могу описать только как трепет. – Нейронное развитие уже демонстрирует специализированные структуры для обостренного сенсорного восприятия.

– Вы не кажетесь удивленным, – осторожно замечаю я, наблюдая за его реакцией.

Его чешуя слегка идет рябью – эквивалент задумчивого выражения лица у нагов.

– Удивлен – нет. Гибриды человека и нага существуют, разумеется. Но твой… – Он делает паузу, изучая голографический дисплей. – Нейронное развитие уже демонстрирует специализированные структуры для обостренного восприятия. Скорость адаптации беспрецедентна.

– То есть вы хотите сказать, что я не особенная, просто сверхэффективна в создании детей-монстров? – Я целюсь в сарказм, но он проваливается: в моем голосе слишком много искреннего замешательства.

Его взгляд переключается на меня, эти глаза рептилии вдруг становятся напряженными.

– Большинству гибридов требуются многочисленные циклы течки, обширное медицинское вмешательство, искусственные гормональные корректировки. – Он придвигается ближе; его запах обволакивает меня, как физическое присутствие. – Ни один не был зачат естественным путем в течение двух месяцев после первоначального присвоения. Ни один не показал такого уровня стабильности развития без внешней поддержки.

Мое научное любопытство временно вытесняет эмоциональный вихрь.

– Вы думаете, мое предыдущее химическое воздействие на самом деле помогло, а не помешало зачатию?

– Возможно, – признает он. – Твое тело уже привыкло адаптироваться к чужеродным соединениям. Яд лишь послужил финальным катализатором. – Его кольца смещаются вокруг меня, не сдерживая, а почти… защищая. – То, что ты вынашиваешь – редкость даже среди гибридов.

Одна чешуйчатая рука тянется к моему животу, замирая перед прикосновением. Впервые с момента моей поимки он колеблется, прежде чем прикоснуться ко мне, словно вдруг осознав границы, которые раньше игнорировал так, будто они были лишь неудобными рекомендациями.

– Можно? – снова спрашивает он; эта просьба настолько не в его характере, что я ловлю себя на том, что киваю раньше, чем разум успевает осмыслить это движение.

Его рука легко ложится на мой всё еще плоский живот; чешуя холодит кожу сквозь тонкую ткань одежды.

– Наше потомство будет исключительным, – говорит он; в его голосе звучит тяжесть, которой я раньше не слышала. – Не первый рожденный гибрид, но часть поколения, которое соединит миры так, как не смогло первое.

– Что это вообще значит? – спрашиваю я, искренне сбитая с толку его внезапным философским поворотом.

– Первое поколение гибридов доказало совместимость, – объясняет он; его большой палец вычерчивает маленькие круги на моем животе. – Твой ребенок принадлежит к поколению, которое продемонстрирует, что интеграция возможна.

Что-то в благоговении его голоса поражает меня в то место, которое, как я думала, не было уязвимым. Искреннее изумление на его лице внезапно мешает видеть в нем просто моего тюремщика, моего личного поставщика наркотиков, моего нежеланного альфу. Это совместное творение что-то сдвинуло между нами, и я ненавижу то, как оно заставляет мою тщательно взращиваемую ненависть колебаться, словно карточный домик на ветру.

– Мне нужно время, – говорю я наконец, отступая и от его прикосновения, и от последствий этого открытия. – Чтобы осмыслить, что это значит.

Он кивает, убирая руку с тем самым нетипичным уважением к границам.

– Разумеется. Твои исследования сегодня могут подождать. Отдыхай, если тебе это нужно.

Эта забота ощущается почти более вторгающейся, чем его обычная властность. Легче ненавидеть тирана, чем понимать сложное существо с мотивами, выходящими за рамки простого доминирования.

Позже тем же вечером, после нескольких часов попыток осмыслить мою новую реальность, я возвращаюсь в наши общие покои. Регулярное присвоение ядом теперь должно было бы казаться еще большим насилием, зная, что оно уже сделало с моим телом. И всё же, когда Неззар приближается, а в его движениях нет и следа обычной хищной властности, что-то между нами меняется.

– Сегодня нам не обязательно это делать, – говорит он, снова удивляя меня. – Беременность временно стабилизирует уровень яда в твоей крови. Ты не будешь испытывать симптомы ломки по крайней мере следующие несколько дней.

Выбор – реальный выбор, а не его иллюзия – дезориентирует после месяцев биологического принуждения.

– А если я хочу? – спрашиваю я; вопрос срывается с губ раньше, чем я успеваю проанализировать собственные мотивы.

Его зрачки слегка расширяются, но контролируемое выражение лица больше ничего не выдает.

– Тогда мы сделаем это.

Той ночью, когда он приходит ко мне, всё ощущается иначе. В его приближении нет той хищной уверенности, к которой я привыкла – альфа-определенности, ставшей такой же знакомой, как собственное сердцебиение. Вместо этого он двигается с нерешительностью, которая почти… нежна? Боже, как я ненавижу это слово. Ненавижу, как оно заставляет что-то внутри меня размягчаться, когда мне нужно оставаться собранной.

– Могу я прикоснуться к тебе? – спрашивает он, и сам вопрос настолько неожиданный, что я чуть не смеюсь.

– Теперь ты спрашиваешь разрешения? – Но в моем голосе нет яда, только усталое замешательство.

Его кольца скользят вокруг меня с нежностью, которую я не считала возможной для существа его размера и силы. Когда его чешуйчатые руки ласкают мою кожу, они вычерчивают узоры, которые ощущаются как благоговение, а не как обладание. Тревожно то, насколько сильно я откликаюсь на этот новый подход – мое тело выгибается навстречу его прикосновениям без разрешения разума.

Его парные члены появляются уже влажными от яда, но когда он входит в меня, он делает это с медленной, осторожной интенсивностью, совершенно не похожей на наши предыдущие встречи. Он следит за моим лицом этими пугающими янтарными глазами, подстраивая каждое движение под мои реакции. Гребни вдоль его стволов доставляют знакомое удовольствие, но без той сокрушительной силы, к которой я привыкла.

– Ты сдерживаешься, – шепчу я, не уверенная, чувствую ли облегчение или разочарование.

– Ты вынашиваешь наше будущее, – просто отвечает он; одна рука защитно ложится на мой живот, пока его кольца приподнимают мои бедра, чтобы принять его глубже.

Мое тело тоже реагирует иначе: повышенная чувствительность ранней беременности превращает каждое прикосновение во что-то электрическое. Яд затапливает мою систему по путям, которые кажутся перепрошитыми; удовольствие расходится по спирали от ядра к кончикам пальцев на руках и ногах. Когда я кончаю, это сопровождается шокированным вздохом, который звучит почти как всхлип – интенсивность застает меня совершенно врасплох.

Он следует сразу за мной; его разрядка вызывает вторичные волны удовольствия, когда пропитанное ядом семя наполняет меня – излишний биологический императив теперь, когда я уже вынашиваю его потомство. Эта мысль должна была бы беспокоить меня больше, чем беспокоит. Вместо этого я ловлю себя на том, что цепляюсь за его чешую, пока афтершоки пробегают по мне; мое тело предает разум новыми и сбивающими с толку способами.

Позже, когда мы лежим сплетясь в спальном гнезде, и его кольца расположены вокруг меня в защитной формации, я размышляю о невозможном пути вперед. Я остаюсь пленницей, всё еще присвоенной против моей первоначальной воли, всё еще зависимой от того самого существа, которое поставило меня в такое положение. И всё же изменилось нечто фундаментальное, что я пока не могу до конца сформулировать.